Колея к ржавому солнцу

Как шахматист, у которого из фигур остался только конь, перестраиваясь из ряда в ряд, Жека пытался гнать по улицам с плотным движением. Тут на айфон упала эсэмэска. Не отрываясь от дороги, он краем глаза глянул на экран.

От нее.

Писала, что рейс по погодным условиям задерживается. У них там снегопад.

Вот и все, встречать ему пока некого. В аэропорт можно не торопиться. Жека сбросил скорость. Но не возвращаться же домой. К незаправленной кровати, к немытым тарелкам и чашкам в раковине, к рассыпанным на полу кухни сухим макаронам-ракушкам, на которые он сегодня болезненно наступил босой ногой. К раскиданным без коробок дискам от «плэйстейшн» и к мусорному ведру, содержимое которого стоило выкинуть хотя бы пару дней назад. Жека давно заметил, что, где бы он ни жил, свалка всякий раз переезжает за ним.

Куда податься в четверг поздним утром, когда все знакомые, ведущие антисоциальный образ жизни, еще отсыпаются, а те, кто выполняет функцию благопристойных граждан, уже на работе? Приткнуться где-нибудь да похрючить прямо в машине? Или, наоборот, заехать в кафе и влить в себя серьезную порцию кофеина? Силы ему понадобятся, день обещает быть длинным.

Тут Жекина память и выдала ему «Departure/Arrival». Как оказалось, совершенно зря. Ну и что теперь, носить с собой хрустальный шар и каждый раз в него зырить?

Фью привел его в это заведение совсем недавно, когда Жека в начале января вернулся из Европы. Они пошли туда, чтобы отметить Старый Новый год. Настроение что-либо праздновать у Жеки отсутствовало, денег тоже было кот наплакал, но от Фью, если он вдруг докопался, не отвяжешься. Внутри они познакомились с двумя девчонками в униформе бортпроводниц авиакомпании «Россия».

– Нет, это не для ролевых игр… Мы и в самом деле стюардессы, только работу закончили, – с улыбкой, потягивая из бокала оранжевую смесь апельсинового сока и водки, ответила на невысказанный вопрос Фью одна из них, Алёна.

– Ага, как прилетели, сразу сюда и рванули, – подхватила ее подруга. – Стресс снимать.

– А что такое? – тут же соорудил заинтересованное лицо Фью.

– Из Амстердама возвращались, так швыряло из стороны в сторону. Постоянно на пассажиров падали. Я такую турбулентность еще никогда не видела, а уже семь лет стюардессой летаю.

Услышав про Амстердам, Жека помрачнел.

– А что, твой друг летать боится? – спросила Алёна у Фью вроде бы на ухо, но так, что Жека ее услышал.

– Нет, – так же громко ответил Фью. – Просто ему в Амстере недавно сердце разбили, до сих пор кровоточит.

– Ой, а у меня дома есть зеленка с бинтом, – сказала Алена. – Может, мне позвать твоего друга к себе?

– Да я был бы только рад. Раньше такой веселый парень был, а теперь сидит как сыч…

Жека не стал дослушивать их разговор. Сбежал к стойке бара, где планомерно напился, кивая головой в такт игравшей музыке…

До «Departure/Arrival» было недалеко, днем там обычно спокойно, есть вайфай. Бонусом – онлайн-версия пулковского табло прилетов-вылетов. Сиди хоть весь день и жди, когда загорится на экране строчка, что приземлился рейс FV4165. Пока пассажиры пройдут паспортный контроль, пока получат багаж, он уже будет в аэропорту, ехать тут всего минут десять.

А прямо сейчас – вкусный итальянский кофе, примодненный лаунж из колонок, прохладная пустая терраса. Каждый день проводите какое-то время в одиночестве, советует Далай-лама.

Все бы, наверное, и получилось, как Жека планировал, если бы в бар не занесло эту белобрысую на красном баварском моторе.

Он увидел ее, выходящую из тачки, еще на улице. Высокая, стройная, лицо не разглядеть из-за намотанного вокруг шеи в несколько слоев шарфа. Джинсы, черный, явно мажорный пуховик, как и всякие теперешние дорогие шмотки успешно притворяющийся копеечной, с засаленными рукавами курткой из тех, что охапками висят в «Спортмастере». Потом, когда девушка оказалась на террасе, Жекины глаза будто включили зуммирование и перенастроили резкость. И сразу стало видно, что девушка симпатичная, несмотря на детали: худые ноги, кажущиеся многочисленными углы локтей-коленок и платиновые волосы, чересчур короткие по вискам. Вспомнилось, как дед Стас говорил про таких: «Ну и фрукта».

В режиме «макро» Жека разглядел девушку уже возле машины, когда она обернулась на его оклик. Неровная асимметричная челка, спадающая на голубые глаза, прямой нос, мелкие темные точки засохших на лице брызг дорожной грязи. При определенных обстоятельствах и с целым и невредимым, а не разодранным в клочья, как у него, сердцем с такой не грех попрактиковаться в искусстве поцелуев.

А потом, в качестве неявного извинения глухо декламируя «Просыпаюсь по телефону, бреюсь…» Бродского, он ударил обладательницу «BMW Z4 M» в скулу.

Не всегда то, что мы хотим, действительно нам нужно.

Подхватил выпавший из рук девушки брелок с ключами, открыл дверцу, уселся. Вот черт! Поверхность сиденья была сырой от дождя, как в городском автобусе с протекающей крышей. Джинсы, а за ними и трусы почти мгновенно впитали ледяную влагу, что не добавило ни уюта, ни хорошего настроения. Не иначе, знак, что он в очередной раз подпортил себе карму…

В тот декабрьский вечер, разбив клюв этому Лукасу и уйдя, вздрагивая от ярости и злости, он познакомился в кофешопе «Free Adam» в Красных Фонарях с двумя буддистскими монахами. Расслабленные молодые бритоголовые парни походили бы на скинхедов, если бы не их азиатские физиономии и красные тоги, и достигали просветления, используя допинг. Сначала это насмешило Жеку, но после стафа он подсел к азиатам и завел разговор в надежде, что хоть малая часть благодати, снисходящей на монахов, коснется и его. По-английски монахи говорили с ужасным акцентом и вообще херово, но спустя пару часов и пару кофешопов они шли по улицам, хлопали Жеку по плечам и громко повторяли: «Гуд экшен – гуд карма, мэн! Бэд экшен – бэд карма!» Жека время от времени убегал вперед и орал двум этим просветленным челам в тогах, «конверсах» с Бэтменом и вязаных шапках с ушами, помпонами и с надписью «Amsterdam»: «Вперед, Бодхисаттва! Вперед! Нам с тобою пора в ресторан!..» Потом один из монахов, с подсвеченным красными витринами лицом, пытался безуспешно договориться с украинской проституткой, косящей под чешку: «Гуд блоуджоб – гуд карма, герл!»

Как там говорил их начальник, Далай-лама? «Проживите достойную жизнь, чтобы потом, в старости, вам было что вспомнить».

Еще чуть позже, стоя напротив магазина женского белья, в окнах которого светилась искусственная елка, украшенная гирляндой и гламурными розовыми стрингами из последней коллекции, они раскурили очередной джойнт, оказавшийся, без сомнения, самой крутой штукой во всех этих грязных райских садах. Выдыхая сладковатый дым, монахи продолжали твердить про «гуд карма». Когда Жека проснулся утром в своем номере, сидя на унитазе, в голове его продолжало крутиться это заклинание: «Гуд экшен – гуд карма!» Действительно, без хорошей кармы он бы никогда не вполз вчера ночью на третий этаж отеля.

Как сильно он подпортил свою карму теперь, ударив эту девушку и забрав ее тачку? И когда ему это аукнется? И чего это ему вдруг в голову такие мысли лезут?

Жека вырулил на проезжую часть. Некорректно, с рассерженными сигналами сзади, вклинившись в круговое движение на площади, проскочил Московский и, вопреки центробежной силе и основному потоку транспорта, оказался на Галстяна, а потом на Костюшко, где воткнул педаль газа в пол. Через пятнадцать секунд, когда его опасно повело на нерастаявшем куске льда, Жека понял, что та чокнутая из бара ездила на своем «биммере» на летней резине. Откуда такие идиотки берутся? Правильно он у нее машину отжал.

Вторым неприятным сюрпризом оказалась незакрывающаяся, сколько бы он ни жал на нужные клавиши, крыша. Вот это хорошо, вот это здорово – зимой на кабриолете. Подвох за подвохом.

Жека хмыкнул, вспомнив прошлую осень. Может, в багажнике угнанной машины ко всему еще труп? Он сбросил скорость и обернулся назад взглянуть на багажник, будто обладал рентгеновским зрением и мог что-то увидеть сквозь металл. Нет, в такой багажник труп точно не влезет. Разве только порубленный на куски. Или детский. Но это уж совсем извергиней надо быть…

Машину тряхнуло на выбоине. Жека глянул вперед и едва успел надавить на педаль тормоза. В десяти метрах от него переходил улицу неспешной такой пенсовской походочкой какой-то узкоглазый. Китаец или кореец, а может – казах, из-за своей задрипанной бороденки похожий на тех амстердамских монахов, которые вдруг притворились Виктором Цоем.

Да куда же ты прешь, дятел? Пешеходный переход ведь совсем рядом… Заскрипели скользящие по сырому, прихваченному морозом асфальту летние покрышки «BMW». Толку в них… Разинув рот и выкатив глаза при виде летящего на него автомобиля, китаец застыл воином терракотовой армии. Но даже застыв, он неумолимо приближался к Жеке… Можно успеть крутануть руль влево, на вроде бы пустую встречку, но, чего доброго, перевернешься или еще похуже… Или попробовать… Или…

Глухой жестяной удар – и Жека укладывает узкоглазого растяпу на капот угнанной тачки.

Мама дорогая!

Сука!

Всё блядские монахи со своей кармой устроили.

4. 3D

Угрем его звали еще со школы. Был у него талант. Не к учебе, конечно, а к тому, чтобы набедокурить, напакостить, нахулиганить – и выйти сухим из воды. Проскользнуть мимо, казалось бы, уже гарантированных неприятностей. «Ты, Красавцев, я смотрю, скользкий как угорь», – высказался как-то при всем классе историк Наполеон. Класс грохнул от смеха. Наполеон неодобрительно покачал головой, а к нему, до тех пор носившему прозвище Красава, так и прилип Угорь.

Нельзя сказать, что кличка обрадовала, но Угрем быть все же лучше, чем Падлой или Говяжим, как звали его одноклассников. Окончив школу, он надеялся, что с прозвищем покончено, но раз за разом кличка регулярно всплывала в компаниях, вызывая у новых знакомых смех, шуточки про суши с копченым угрем и надоевший вопрос «А почему?..» Со временем он научился правильно отвечать на него. «Просто у меня кое-что размером с угря, – говорил он возникшим на горизонте новым подругам, подмигивал и деланно смущался. – Ну, ты понимаешь…» Запускал в их мозги троян. Некоторые девушки велись, ненадолго улучшая качество его жизни. В этом был весь он – извернуться, чтобы извлечь выгоду из сомнительных обстоятельств. И плевать, кто и как там тебя называет.

Вот и сейчас, когда заведующий хирургическим отделением, натолкнувшись на него в людном коридоре и отведя в сторону от никогда не иссякающего потока пациентов, выговаривал, невежливо тыча ему пальцем в грудь, Угорь кивал и подыскивал вескую причину для оправдания.

– Если все так будут относиться к своим обязанностям, Красавцев, что у нас тут будет, как думаешь?

Угорь повел плечами, словно хотел ими пожать, но вовремя счел этот жест неуместным и кое-как успел сгладить моторику проштрафившегося человека. Он опустил глаза к полу, затем снова поднял их на собеседника. Посмотрел в открытый рот заведующего. Во рту была чернота, и чернота эта расширялась.

– Так что молчишь?

Что тебе сказать? Что ты хочешь услышать? Что ты один у нас правильный? Не берешь с больных денег? Не садишься по пятницам за руль в нетрезвом виде? Не мутишь с той новой молоденькой медсестренкой с кардиологии?.. Вот оно. Попробуем…

– Глеб Глебович, – как бы нерешительно проговорил он. – Тут это… В общем…

Заведующий провел ладонью по ярко-синей ткани импортного полиэстерового блузона, стряхивая ворсинку. Опять уставился на подчиненного.

– Красавцев, у меня что, других дел нет, мямли твои тут слушать?.. Сразу видно, в армии не служил. Говори быстрее.

Конечно, не служил. С хера ли? Не так уж и сложно получить военный билет, с восемнадцати лет работая в медицинских учреждениях и обрастая в них полезными знакомствами.

– Глеб Глебович, – он посмотрел в глаза заведующего, блеснувшие как сталь скальпеля на операции. – Так получилось, что и смех, и грех… Товарищ у меня есть один. Валёк. Хороший парень – всегда выручит, всегда выслушает, всегда поздравит. Настоящий друг. Но ходок, – Угорь сделал неопределенный жест рукой, – ну, по бабцам… А у самого жена, ребенок маленький. Он ее даже любит, но говорит, что сейчас она ему внимания мало уделяет, забросила совсем. Вся в ребенка погружена, молодая мать, тыры-пыры, а муж как бы сам по себе… Ну, понимаете, да? Так он себе девочку на работе завел. Знаете, ничего серьезного, для поддержания либидо. Гуляет ее время от времени на «левые» деньги, чтобы из семейного бюджета не тащить. Я же говорю, хороший чувак. Так вот, в ту ночь, когда я со смены ушел, не отпросившись, он у нее дома отжигал. Чем они там занимались, я уж не знаю, но только произошел у него ушиб детородного органа, – он увидел, как Глеб Глебович заухмылялся и слабо, будто робея, улыбнулся сам. – Звонит мне в панике, чуть не плачет. Писюн болит, весь посинел, раздулся. Размером прямо с тромбон. Страшно же, согласитесь. Да и как он к жене с таким орудием? Палевно. «Скорую» не вызывает по той же причине, да и стыдоба, понятно же. И что тут мне делать прикажете? Ночь спокойная, больных нет, дежурный врач в соцсетях сидит. Выскочил я в одном халате. Тут по ночам у «травмы» таксидермисты – ну, таксисты – караулят, сел в первое попавшееся авто и рванул через полгорода флюгер-горн дружбана спасать. И, представляете, оказалось, что ничего серьезного нет. Простой ушиб. Обложили ему с девочкой член льдом, прописал покой, анальгетики из тех, что дома были, наказал выпить. Хорошо, мочеиспускательный канал оказался не поврежден. В общем, дел на десять минут. А тут дежурик звонит: «Ты где?» Как назло, привезли этих пострадавших в аварии на Московском… Я же не знал, Глеб Глебович, что так получится. Извините. Больше не повторится.

Заведующий потер подбородок, отливавший графитовой щетиной.

– Что, дежурного предупредить не мог?

Угорь развел руками:

– Так он бы не отпустил.

– И правильно бы сделал! Потому что есть инструкции, которые ты нарушил! Всех мог бы под монастырь подвести!.. Ты в курсе, что Антонов просит, чтобы я тебя уволил?

Уволил? Даже смешно. А кто работать тогда будет? За такие-то деньги? Бабушку Антонов свою приведет, что ли?

– Нет, не в курсе…

Премии бы не лишили, это они могут.

– Или чтобы я не ставил вас в одни смены… В общем, иди работай, Красавцев. Извинись перед Антоновым…

– Да я хотел уже. Но его сейчас нет на работе. Отсыпается после смены.

– Извинишься, когда появится… Я пока подумаю, что делать с тобой, таким отзывчивым…

– Глеб Глебович, простите меня, пожалуйста. Больше такого… Я же к другу… Свои деньги на такси потратил. Теперь до зарплаты не дотянуть…

Заведующий отвел глаза, проводя безразличным взглядом больного с закатанной в гипс рукой.

– Ты ведь квартиру вроде снимаешь, да?

– Комнату у бабки одной… На квартиру денег не хватает… Еще зуб тут ноет, надо на прием записываться…

– Ладно, иди работай… И давай там без косяков.

– Спасибо, Глеб Глебович. Спасибо вам большое.

И ухмыльнулся, когда повернулся к заведующему спиной. А ведь рассказал почти правду. Умолчал только, что содрал с Валька, который не друг, а так – сразу не разберешь – тысячу и на такси. Потому что нефиг палицей своей размахивать, новую ведь никто не даст. «Иди работай», ага… Обедать за него дядя будет?

По узкому подвальному коридору он перешел в поликлинику, поднялся на первый этаж, приблизился к двери, возле которой сидела очередь из нескольких человек, все как один со страдальческими гримасами на лицах.

– У них там кварцевание! – сообщила ему полная женщина из очереди, когда он взялся за ручку двери.

Угорь ничего не ответил и вошел.

Из-за закрытых дверей помещения, в котором находилось само оборудование, действительно тянуло озоном. А Катюха, она же – Катэ, и страшненькая, из-за своего плоского лица похожая не то на Будду, не то на хунвэйбина врач-рентгенолог Соколова сидели в светлом кабинете, где оформляли больных, и молча пили растворимый кофе с дешевыми желейными конфетами. Он такими подъедался прямо в гипермаркетах – набрал в кулек, взвесил, отъел, сколько хочется, пока среди полок бродил, потом полупустой кулек бросил.

– Кофе-тайм?

– Ага, – кивнула Соколова. – Присоединишься?

– Нет, спасибо. Я на минутку.

– Что тебе сказал Хлеб Хлебыч? – спросила Катэ.

– Да нормально. Объяснил ему все, он вроде как понял… Ты готова?

– Сейчас буду, – ответила Катя. – Иди пока.

– Хорошо.

– И осторожнее.

Угорь махнул рукой и вышел из кабинета.

– Скоро они там? – услышал голос полной женщины у себя за спиной и ответил, не оборачиваясь:

– Ага. Скоро.

Он вернулся на отделение, снял халат, переобулся в теплые ботинки и натянул куртку. Незамеченный никем из коллег (а если бы заметили, сказал бы, что идет в магазин купить чего-нибудь к обеду, не надо ли чего?), спустился вниз и вышел на улицу.

* * *

За те часы, что он торчал на отделении, на улице похолодало. «Морозы возвращаются», – подумал Угорь и вдохнул полной грудью казавшийся свежим после больничных запахов воздух. В лицо впились ледяные арктические иглы. До весны – до настоящей весны – еще далеко.

Шагая через дворы «хрущевок», засыпанные серым, с желтыми подтеками собачьих дел снегом, он старался отвлечься от мыслей о том, что произойдет через десять – пятнадцать минут. Вот бы в отпуск, на море… Но отпуск, три короткие недели, будет нескоро, во второй половине сентября. Еще целую вечность ждать. У Катэ отпуск начнется раньше, и на совместный отдых у них остается всего неделя. Семь дней, офигительно много. И никак ни с кем не поменяться – график.

Их с Катэ мечта – уехать жить на море. Только не в Таиланд или Малайзию, где жуки ростом с человека, люди ростом с жуков и через день то землетрясения, то цунами. Поселиться в маленьком испанском городке в горах или у моря (а лучше, чтобы сразу было то и то), лечить людей или коз, как придется, смотреть хороший футбол, нырять с аквалангом (одно время он специально занимался в секции дайвинга) и не носить шерстяных вещей даже зимой. Ради этой мечты он готов на многое.

Наверное, ради этого он уже целых восемь лет подъедается в медицине. Надоело, но, с другой стороны, вроде как привык. Да и что он еще умеет делать? Куда ему со своим образованием фельдшера ветеринарной службы? Во время учебы он начал работать санитаром в «психухе» Скворцова-Степанова на Уделке. Что-то вроде практики. Ухаживал в геронтологии за выжившими из ума стариками, вместе с другими санитарами «пеленал» буйных, приторговывал седативными препаратами и рецептами. Потом ушел работать в скорую психиатрическую помощь. Здесь нравилось больше. Каждый день что-то новое, каждый день искренний драйв. То перепившийся до белой горячки мужик с топором гоняется за соседями по коммуналке. То сумеречный эпилептик бьется в припадке на полу магазина: губы в алой пене из-за прокушенного языка, лицо перепачкано кетчупом и кровью из ран от осколков попадавших бутылок. То дворник в школе, на которого накатило вдруг гебефренное возбуждение, кривляется перед напуганными учениками младших классов, а с завучем и приехавшим врачом разговаривает по-королевски чопорно. Помимо зарплаты в скорой, всегда можно разжиться то чьим-то мобильником, то еще чем-нибудь. Мелочь, а приятно. Жизнь складывается из мелочей.

В это же самое время Угорь замутил свою базу данных из года в год сдающихся комнат в коммуналках. Снимал их как можно дешевле, потом пересдавал от своего имени другим людям, разницу клал себе в карман. С одной комнаты получалось немного, но комнат в работе всегда имелось несколько. Иногда хозяева сдаваемой в аренду жилплощади узнавали о его бизнесе, все заканчивалось локальным скандалом, но потом находилась следующая комната и следующие жильцы, готовые ее срочно занять.

Закончив учебу, он некоторое время поработал в ветеринарной клинике. Лечил кошек, собак, хорьков и прочих, порой самых невообразимых домашних тварей. Вспомнив, как однажды его вызвали к прихворнувшему в бассейне загородного особняка крокодилу, Угорь заулыбался и неожиданно обнаружил, что почти на месте.

По замусоренному проходу между двумя пятиэтажками он вышел на Костюшко. Впереди показался ехавший в сторону конечной пустой автобус. В этом месте водитель сбрасывал скорость, медленно преодолевая выбоины в асфальте. Зимой они были засыпаны утрамбованным снегом, но после вчерашних оттепели и дождя снег растаял, и ямы превратились в глубокие лужи, требующие пристального внимания автомобилистов.

На это все у него и было рассчитано.

О возможности такой подработки (чтобы свалить в Испанию, денег, хотя бы на первое время, нужно было до черта) Угорь задумался несколько месяцев назад. Тогда к ним в больничную «травму» перепуганный водитель «шкоды» привез беззвучно плачущую бабку. Пока Угорь, снулый после бессонной ночи за баранкой такси (все ради мечты), помогал выгружать старуху из салона, водитель, благообразный армянин в летах, говорящий по-русски почти без акцента, рассказывал, в поисках сочувствия у медперсонала:

– Я даже не заметил, как она на дороге появилась. Там кусты все загораживают, а бабушка такой резвой оказалась. Оп – и уже перед машиной. Хорошо, там выбоины были, скорость маленькая, успел затормозить. Чуть-чуть совсем задел ее, а ведь мог и убить… Как думаешь, что с ней? – взглянул он на кривившуюся от боли женщину, обеими руками вцепившуюся в свою ногу, словно боящуюся, что она в любой момент отвалится.

– Сейчас рентген сделаем, увидим… Давайте, бабуля, на каталку…

У старухи оказалась трещина голени. Пока врач накладывал гипс, Угорь вышел в коридор, где маялся в ожидании водитель.

– Ох, беда! – покачал он головой, услышав о результатах рентгена. – Вот ведь угораздило бабушку. У стариков кости долго срастаются.

– Сейчас витамины есть специальные, – сказал Угорь, – с кальцием.