Будда (2-е изд., испр.)

Пятый сборник Кхуддака-никая, то есть Собрание коротких поучений, завершает Вторую корзину. Из всех предыдущих он самый приближенный к нашему времени, позднее дополнение к буддийскому канону и состоит из пятнадцати разных по жанру произведений.

Отражение в них событий и фактов, действительно имевших место в жизни «исторического» Будды, в какой-то, а иногда и в значительной степени деформировано как многими столетиями, отделяющими время их создания от эпохи первых буддийских общин, так и новыми потребностями развивающейся буддийской общины. Однако это не искаженные до неузнаваемости в кривых зеркалах идеологии картины, существовавшие некогда в реальности. Дух буддийской морали не позволяет делать карикатуру на того, кто предложил человечеству новый путь к самоусовершенствованию.

Кхуддака-никая — собрание небольших произведений, представляющее ранний или так называемый досектантский буддизм, существовавший до образования в нем различных школ. Эти школы появились приблизительно через сто лет после Паринирваны Будды.

Самыми известными из пятнадцати произведений, составивших Кхуддака-никая, являются Дхаммапада, то есть Стезя добродетели, или Основа закона, Джатаки, Сутта-нипата, Буддавамса, то есть Хроника Будды.

Понятие дхарма на санскрите (или дхамма на пали) в буддизме имеет множество значений. Это доктрина, учение Будды; правило, правильное поведение; справедливость; закон; праведность; причина и следствие как практически идентичные; феноменальное (в этом значении она употребляется в Дхаммападе); высшая реальность — точечные моменты бытия, вспышки психофизической «энергии»[133].

В буддизме существуют стихотворные изречения об этических принципах поведения человека. Они либо принадлежат Гаутаме Будде, либо ему приписываются. Эти изречения содержатся в одном из важнейших произведений буддийской литературы Дхаммападе, относящемся приблизительно к III веку до н. э.

Дхаммапада — жемчужина буддийской литературы, ее шедевр, наполненный состраданием к живым существам. От нее веет вековечной мудростью о бренности и обреченности всего сущего. Она повествует о страдании и зле — неустранимых, вековечных атрибутах земного бытия. Это сочинение о необходимости смирения, о преодолении позорных соблазнов, страстей и желаний, об избавлении от привязанностей ко всему преходящему, земному. Как отшлифован лаконичный его стиль, как убедителен его пафос!

По прочтении Дхаммапады осознаешь, насколько ущербна и безотрадна жизнь, если человек печется только о хлебе насущном, а все свои помыслы направляет на благоустройство своего гнезда за счет разорения чужих гнезд. Вникая в эти откровения и примеряя их к сегодняшнему дню, видишь, как мало изменился с тех пор человек. Этот прискорбный вывод всякий раз заставляет задуматься: почему?

В Сутта-нипата эпизоды из жизни Будды трактуются исключительно в нравственном и моралистическом аспектах.

Буддавамса была предвестницей биографической литературы о Будде. Большинство исследователей буддизма относят Буддавамсу и особенно двадцать шестую главу в ней к важнейшим источникам изучения раннего буддизма, ведь там содержатся мысли и поучения «исторического» Будды. Большая часть биографий Будды, написанных в прошлом, восходят именно к этой главе Буддавамсы, в которой Будда коротко рассказывает о самом себе.

Джатаки — собрание рассказов, легенд и сказок о Будде, в которые искусно вписаны сюжеты древнеиндийского фольклора, а идея метемпсихоза представлена как серия эпизодов из предыдущих жизней Первоучителя[134].

Как тут не упомянуть еще о Кхуддака-патха, то есть о Собрании кратких афоризмов, а также о древнейших текстах песнопений монахов и монахинь Тхера-гатха и Тхери-гатха?!

И конечно же нельзя пройти мимо Удана — сборника коротких стихотворений-импровизаций, автором которых традиционно считается сам Будда.

Третьей, последней эзотерической корзиной, связанной с именем Кассапы, является Абхидамма-питака (Сокровищница высшего Законоучения). Ее называют также Саттапакарана, то есть Семь трактатов, поскольку она состоит из семи разделов.

Самые важные из семи трактатов — первый и второй, объединенные общей проблемой дхаммы, или дхармы, — Дхамма-сангани (Перечисление дхамм [предметов учения]) и Дхату-катха (Рассмотрение основ сознания).

В трактатах Дхамма-сангани и Дхату-катха дхамма понимается еще как первичная частица духовного бытия, мельчайшая частица сознания, «носитель элемента психики». Именно дхаммы в многочисленных комбинациях создают иллюзию, которая предстает субъектом в совокупности со всем ею созданным. Таким образом, чувственный мир объявляется порождением сознания самого человека.

К Третьей корзине относится также трактат Каттха — ваттху (Предметы дискуссий). Он переносит читателя в атмосферу споров между буддийскими схоластами в период оформления философских предпосылок буддизма и представляет собой энциклопедию по доктринам всех школ традиционного буддизма.

Трактат Пугала-паньяти (Описание квазииндивидов) посвящен тем ступеням, или категориям состояний, которые живое существо должно пройти, чтобы достичь нирваны.

К важным источникам, в которых произошла мифологизация образа Будды, относятся несколько произведений. Это Лалита-вистара, то есть Пространное повествование о прелести [жизни и слова Будды], датируемая II–III веками н. э., а также Буддхачарита, то есть Деяния Будды, автором которой считается буддийский философ и поэт Ашвагхоша, живший в I–II веках н. э. В России эта поэма под названием «Жизнь Будды» известна в переводе Константина Бальмонта и неоднократно переиздавалась. До появления в научном обиходе буддийских текстов на пали Лалита-вистара оставалась «главным источником сведений, касающихся предания о жизни Будды»[135].

Сутра Лалита-вистара первоначально относилась к литературе Хинаяны, Малой колесницы к хинаянской школе сарвастивада, по времени своего возникновения приближенной к жизни Первоучителя. Затем она была основательно переработана в духе идей Махаяны, Большой колесницы. С тех пор в ней доминирует метафизическая концепция.

Согласно новому взгляду на Будду Шакьямуни он достиг Просветления в каких-то немыслимо далеких от его земной жизни эпохах и пространствах. Он появился в облике смертного затем только, чтобы помочь людям найти путь выхода из мира повседневности с его бесконечными метаморфозами.

Из других полезных источников, вносящих некоторые новые штрихи и краски в биографию Будды Шакьямуни, назову Нидана-катху и дошедшую до нас только в китайском переводе Абхинишкрамана-сутту. Примыкает к этим сочинениям Милинда-паньха (Вопросы царя Милинды), созданная между II и IV веками н. э. и представляющая собой изложение истории буддизма в виде ответов мудреца Нагасены на вопросы греческого царя Менандра (Милинды).

Нельзя не упомянуть Махавасту, то есть Великие материи. Это произведение создано приблизительно во II веке н. э. и представляет собой самое подробное жизнеописание Будды. Приведенные в ней истории — большей частью — художественный пересказ биографических сведений из предыдущих буддийских Писаний.

Новым в большинстве этих сочинений является создание сказочной атмосферы с помощью мифологических сюжетов и различных легенд, что резко отличает их от ранних рассказов о жизни Будды. Время их создания удалено от действительно происходивших событий на шестьсот, семьсот, даже тысячу лет.

Несомненный интерес представляет труд знаменитого средневекового тибетского историка и кодификатора Ринчендуба Будона (1290–1364) История буддизма. В нем содержится мифологизированная биография Будды, основанная на первоисточниках.

Выдающийся российский буддолог Бронислав Иванович Кузнецов (1931–1985) рассматривал это сочинение Будона как «наиболее полное и авторитетное изложение биографии Гаутамы Будды»[136].

Как на Западе, так и на Востоке получила широкое распространение средневековая Повесть о Варлааме и Иоасафе. Одна из самых ранних дошедших до нас версий этого произведения была переведена в VIII веке со среднеперсидского на арабский язык, а затем, в начале XI века, — с греческого на латинский язык. На протяжении последующих веков она появлялась на многих других языках, в том числе и на русском. За исключением нескольких эпизодов из жизни Иоасафа, в которых присутствует ряд деталей, совпадающих с легендарным описанием детства и юности Будды, эта Повесть по своему основному содержанию далека от жизни Будды и его деяний[137].

Прорывом в открытии для западного читателя во второй половине XIX века большого количества палийских текстов мы обязаны трем выдающимся востоковедам: британцу Томасу Уильяму Рис-Дэвидсу (1843–1922), датчанину Вигго Фаусбеллю (1821–1908) и немцу Герману Ольденбергу (1854–1920).

Томас Уильям Рис-Дэвидс — один из активнейших европейских пионеров по собиранию и переводу буддийских текстов, написанных на языке пали. Он занимался раскопками древнего сингальского города Анурадхапура, разрушенного в 993 году н. э. индийскими тамилами. Долгое время он работал в качестве служащего колониальной администрации на Шри-Ланке. Главным его деянием было создание в 1881 году в Великобритании Общества палийских текстов, в эффективности работы которого ему содействовала его жена Каролина Августа Фоли (1857–1942), известная теософка, исследовательница и переводчица буддийских сочинений с языка пали. Книга Рис-Дэвидса Буддизм вышла в 1899 году в Санкт-Петербурге и имела успех среди просвещенной публики. Она представляет собой сборник лекций, прочитанных им зимой 1894/85 года в нескольких городах США[138].

На протяжении более чем сорока лет Томас Уильям Рис-Дэвидс систематически вводил в научный обиход еще не опубликованные тексты Палийского свода. Его старания по возрождению на английском языке сокровищницы буддийской мудрости не прошли даром. Общими усилиями западных буддологов были переведены все тексты трех разделов Палийского свода, куда вошли, в частности, Винная-питака в переводе Германа Ольденберга и Сутта-нипата в переводе Вигго Фаусбелля. Теперь было на что опереться людям, желающим узнать о Гаутаме Шакьямуни Будде и его учении как можно больше[139].

Датский ученый Вигго Фаусбелль опубликовал в 1854 году перевод с языка пали на латынь Дхаммападу. Это был первый текст Палийского свода, изданный в Европе. С 1877 по 1896 год Обществом палийских текстов были напечатаны Джатаки в английском переводе Макса Мюллера и в сопровождении обширных комментариев Вигго Фаусбелля. Особую ценность для индологов представляет труд Вигго Фаусбелля Индийская мифология в соответствии с Махабхаратой (Лондон, 1903).

Герман Ольденберг издавал с 1879 по 1883 год в своем переводе Винная-питаку, или, как он ее назвал, Устав, одну из важнейших частей Палийского свода.

Как бы ни были привлекательны, познавательны и даже поучительны буддийские идеи Махаяны и Ваджраяны, они в большинстве своем, к великому сожалению, останутся за пределами этой книги. Ведь эта книга не об истории и эволюции буддизма, а о его основателе, человеке необыкновенных нравственных качеств, глубокого ума и провидческого дара. Она о той личности, для кого страдание и освобождение от него представляют состояние единого бытия и существуют в своем нераздельном виде не только как космическая, а преимущественно как психологическая реальность. Соответственно Гаутаме Будде судьба каждого человека была важна как собственная. Понятно поэтому, что у миллионов людей Будда возбуждает чувство величайшего почитания.

Гаутама Будда не был ни богом, ни божьим сыном. Он вошел в историю человечества как ее выдающийся герой и реформатор человеческого сознания. Он попытался передать всем, кто пожелал его услышать, приобретенный им духовный опыт не как очередную религиозную догму, а как разработанный им метод, с помощью которого возникала возможность постепенно осознать в себе природу Просветленности, накапливая позитивные впечатления и трансформируя мешающие этому процессу эмоции в различные виды мудрости. Он возвел в ранг божества не самого себя, а свое прозрение о том, что есть истинная реальность и как надо жить, чтобы добиться ее адекватного восприятия.

Рассказы о событиях из жизни буддийской общины в изложении любимых учеников Будды, передаваемые из поколения в поколение, сохранились, но думать, что эти воспоминания, принявшие форму сутр и джатак, назидательных рассказов о земных перевоплощениях Будды, дошли к 83 году до н. э. в их первозданном виде, — заблуждение. Эти отголоски давних историй сравнимы с галькой. Консистенция одинаковая, но форма отлична от изначальной — основательно обкатана временем.

Помимо этих литературных памятников в качестве источников сведений о Будде сохранились до наших дней и некоторые произведения изобразительного искусства. Например, знаменитые рельефы из Амаравати (город на юго-востоке Индии в штате Андхра-Прадеш, находящийся неподалеку от основанного в III веке до н. э. города Дхараникоты, столицы древнего государства Андхра, в то время центра буддизма), на ограде и на облицовочных цокольных плитах ступы, буддийского культового сооружения, датируемые III веком н. э. Эта ступа — самая большая из тех, что сохранились от стародавних времен до сегодняшнего дня. Ее первоначальную постройку относят ко II веку до н. э. Мы видим на них Будду, снисходящего на белом слоне с небес Тушита, его рождение, его бегство из собственного дворца, его Просветление, его первую проповедь и его уход в Паринирвану. Совершенная с художественной точки зрения работа на тот же сюжет была обнаружена и в Сарнатхе, месте первой проповеди Будды Шакьямуни.

Не будем, однако, ломать копья при выяснении того, какие из этих источников сведений о Будде самые древние, а какие нет. Последуем совету Марка Блока (1886–1944), знаменитого историка и героя французского движения Сопротивления: «Не следует предаваться „фетишизму истоков“».

Новые открытия, проливающие свет на личность первого в мире людей учителя нравственности, ожидают пытливых исследователей впереди. Тех, кто был и остается настойчив и неугомонен в своем желании узнать настоящую правду о том, как все происходило на самом деле или могло происходить. Дело остается за малым — ознакомиться с наибольшим количеством буддийских текстов на всевозможных языках (пали, санскрите, тибетском, китайском, японском, сакском) и постепенно, по крупицам, собрать информацию, необходимую для восстановления жизненной правды. Но это «малое» безразмерно, как наша Галактика. Ведь рукописей на этих языках в разных странах существует неисчислимое множество. Большая часть из них хранится в многочисленных буддийских монастырях: в Китае, Шри-Ланке, Бирме, Вьетнаме…

Великая литература буддизма, как утверждал выдающийся востоковед академик Владимир Николаевич Топоров, огромна и возникла на «пересечении буддийского морально-этического и религиозно-философского учения с местными традициями»[140].

Подведем первые итоги. Никакими документальными письменными источниками о жизни Будды до его проповеднической деятельности со стороны его современников мы не располагаем. К тому же сведения о его жизни и пути к Просветлению зафиксированы через два столетия после его смерти, а подробности — и того позднее, приблизительно через четыреста лет. И все-таки рассказов о нем самом, его учениках и его деятельности сохранилось немало.

Не чудо ли? Разумеется, чудо! Чудо памяти народной. Память каждого отдельного человека избирательна. Память поколений избирательна вдвойне, особенно когда оформляется преданием. Оно рассказывает нам о самом важном, самом существенном и по сути своей более достоверно, чем свидетельства летописцев, исторических хроникеров, которые часто не по делу словоохотливы и искажают произошедшие события из-за своей политической и религиозной предвзятости, а также в угоду высшим соображениям или по каким-либо иным причинам. Не зря же Герман Ольденберг и Томас Уильям Рис-Дэвидс на заре появления европейской буддологии как науки были убеждены, что при условии удаления некоторых совсем уж фантастических историй буддийское предание вполне заслуживает доверия.

К тому же буддийское предание не только ясное эхо некогда происходивших событий, но и рассказ о том, что открылось Будде, выбравшемуся из стремительной реки времени на берег вечности и понявшему, что он сам причина самого себя, а не существо, управляемое кем-то или чем-то со стороны.

Именно тогда, находясь в глубокой медитации в роще Урувилвы под священным деревом и выйдя из времени, он открыл для себя смысл жизни в мире, уже много тысячелетий протекающей в мучительном и неудобном положении — вверх тормашками, и поделился этим открытием со всем человечеством.

Своим названием бодхи дерево Просветления обязано буддизму. Впрочем, оно признается священным не только буддистами, но и последователями индуизма и джайнизма. Это дерево известно биологам как баньян, индийская смоковница или по-латыни — Ficus religiosa. В текстах на языке санскрите его упоминают как дерево Ашваттха, на языке пали оно Руккха, а на языке хинди — Пипал.

Повседневная жизнь с ее суетой, распаленная людскими страстями и амбициями, вызывает в человеческом сознании помрачения. Она приводит человека к аберрации зрения, когда истинная суть вещей замещается ложными образами, возникающими в калейдоскопе быстро сменяющихся мод, увлечений и привязанностей. Такая жизнь хаотична и неуправляема, а человек, ее проживающий, находится в постоянном неведении и нервном напряжении.

Вовсе не Сиддхартха Гаутама, он же Шакьямуни Будда, своим незримым присутствием избавляет страждущих истины людей от стрессов и дискомфортных жизненных ситуаций, не он дает им перспективу мировой гармонии, а сами они способны и должны помочь себе. Шанс на победу имеют особенно те, кто следует в повседневной жизни провозглашенным Буддой великим истинам. Каждый человек волен принять эти истины или их проигнорировать.

Глава восьмая. Табель о рангах — открытие ведийской эпохи

В которой повествуется о социальных скрепах и маркировках, о Законах Ману, о прародителях человечества и иллюзорности мира

Социальной и духовной опорой ведийской цивилизации была система четырех сословий, варн (санскр. — первоначальное значение цвет), возникшая в соответствии с разделением свободных членов общины по видам их трудовой деятельности. Индийское общество разделилось на четыре варны: брахманы, кшатрии, вайшьи и шудры. В основе этого деления лежал принцип безусловной подчиненности одних людей другим. Подобный порядок вещей требовал постоянного контроля со стороны привилегированных сословий. Проявляемые в разной форме насилие и принуждение в отношении нижестоящих варн были необходимы для сохранения древнеиндийского общества в том привычном виде, в каком оно существовало бесконечно долго.

Впервые варны, без употребления самого слова, упоминаются в Пуруше-сукте Ригведы (составление Ригведы датируется около XIII–X века до н. э.), где рассказывается о происхождении варн из частей тела первого гигантского существа Пуруши. Боги создали Пурушу как прообраз всего сущего. Принеся его в жертву и расчленив, они сотворили живое и неживое, в том числе и людей.

С удовольствием процитирую этот миф в талантливом пересказе Александра Немировского (1919–2007), прозаика, поэта, переводчика и ученого: «Сначала не было ничего живого, кроме первочеловека, тысячеглазого, тысячеголового, тысяченогого исполина Пуруши. Родился он от Вирадж{2}, которая от него родилась, и разлегся, прикрыв сушу своим необозримым туловищем спереди и сзади, не оставив на ней ни клочка пустого пространства и возвышаясь на ее поверхности на десять пальцев. Ведь Пуруша — это Вселенная, которая была и которая будет. Таково его величие. Четверть его — все существа, три четверти, какими он взошел вверх, — бессмертие на небе. Подступили к Пуруше боги, бросили его, как жертвенное животное, на солому, облили маслом, обложили дровами. Из этой жертвы, расчлененной на части, родились гимны, напевы, из нее кони родились и им подобные с двумя рядами зубов, быки родились из нее, а также козы и овцы. Его рот стал брахманом, руки сделались раджанья (то есть кшатрием. — А. С.), бедра — вайшьей, из ног родился шудра. Луна возникла из его души, из глаза — солнце, из уст — Индра и Агни, из дыхания — ветер, из пупа — воздушное пространство, из головы — небо, из ног — земля, стороны света — из уха»[141].

Трудно сейчас представить, с каким невероятным уважением и благоговейным трепетом относились в Индии люди из других варн к брахманам. А какие еще испытывать чувства к хранителям тайны общения с невидимым нечто? К тем, кто навсегда занял место на самом верху социальной иерархической лестницы. Брахманы были отмечены богами и благоприятной кармой, причастны к магической силе жертвоприношения.

Еще раз напомню, что естественное человеческое желание сохранить порядок и стабильность в высокой, небесной, и низкой, земной, жизни представлялось возможным при условии неукоснительного сохранения сословной иерархии. Варна брахманов признавалась стоящей выше всех других сословий. Инициация брахмана в подростковом возрасте считалась его «вторым рождением». Этой варне соответствовал белый цвет. Он символизировал чистоту, свидетельствуя, что брахманы не способны запятнать себя ничем дурным, а если запятнают — это все увидят. Брахманы возводили свое происхождение к абсолютному первоначалу бытия — Брахману, что предоставляло буддистам дополнительный повод подвергать их насмешкам[142].

Варны узаконивали социальное неравенство и гарантировали относительный порядок. Именно убеждение, что хаос возможно обуздать с помощью постоянного насилия, побуждало разум долгое время считать вполне справедливым деление общества на людей с неограниченными правами и тех, кто этих прав практически был лишен. Нужно еще сказать, что под существование такого неравенства брахманская «метафизика» подводила теоретическую базу с нравственными постулатами. И это была не какая-нибудь невнятная и сумбурная теория, а вполне логически и психологически аргументированная. С брахманами, образованными людьми, в то время считались все.

Существовали в их среде крупные ученые, а также педагоги. Эти виды деятельности были закреплены традицией исключительно за варной брахманов, которым незачем было угодничать перед кем-либо. Напротив, сильные мира сего старались заслужить их расположение и заискивали перед ними. Они считались хранителями языка на Земле.

Брахманы освобождались от каких-либо податей. Все, что случайно попадало в брахманские руки, включая найденные клады или какие-нибудь другие подарки судьбы, становилось их собственностью.

Об особой роли брахманов в жизни древнеиндийского общества говорят так называемые Законы Ману (Ману-смрити) — также известные как Манава-дхарма-шастра или Ману самхита. Они состоят из двенадцати глав общим объемом около 2650 двустиший-шлок и представляют собой древнеиндийский сборник предписаний на разные случаи жизни.

Эти Законы воспринимались тогда и сейчас как гимн брахманам и одновременно как рескрипт богов, дарующий жрецам почти божественные права. Впрочем, ради справедливости отметим, что существовали в нем и некоторые советы-предостережения брахманам. Ведь далеко не все из них числили скромность и бескорыстие среди прочих своих добродетелей. Например, «брахман пусть всегда боится почета, как яда, и всегда желает презрения, как амриты»[143].

Словом, «не заносись верою выше орла — не будешь ползать вместе с червями». Авторство этого древнеиндийского сборника правил поведения для благочестивого индуса традиция приписывает легендарному Ману.

Ману в индуистской мифологии был единственным из людей (хотя и божественного происхождения), кто спасся после Всемирного потопа. Он был, в отличие от Пуруши — прародителя всего на свете, прародителем исключительно человеческого рода. Ману с целью получения потомства принес богам по ведийским обрядам жертву. Так появилась девушка по имени Ила (Ида), которая и стала его женой. Эта супружеская пара возродила человеческий род. Важно упомянуть, что Ману еще был основателем Солнечной династии. Эту династию считают в Индии самым старым и многочисленным кшатрийским родом.

Законы Ману в том виде, в котором они дошли до нас, создавались на протяжении четырех столетий. Они оформлялись начиная с II века до н. э. и до II века н. э. То есть в эпоху, по крайней мере на два века, а то и больше удаленную от жизни Гаутамы Будды. Несмотря на этот неоспоримый исторический факт, их нельзя обойти вниманием. Ведь содержание этого памятника древнеиндийской литературы способствует более глубокому и разностороннему пониманию конфликта между Буддой и брахманами. Между старыми и новыми верованиями, существовавшими в Древней Индии. Понятно, что подобные обстоятельные и мудрые тексты, обобщающие огромный духовный, социальный, военный и политический опыт не одного поколения, возникают не в одночасье, а на протяжении долгого времени. К тому же они представляют собой важнейший психологический документ.

Вот почему обращение в этой книге к Законам Ману я полагаю необходимым и полезным.

Воины (раджи, правители, как правило, появлялись из их среды) в Древней Индии относились к варне кшатриев. Символический цвет этой варны — красный, цвет огня и войны. В руках правителей была сосредоточена политическая и военная власть, и они обладали огромными по тем временам богатствами. На них возлагалась Законами Ману обязанность чтить и оберегать брахманов, оказывать им почести и радовать всяческими дорогими подарками — от коров, коз и свиней до золота и драгоценных камней. Как рекомендовали Законы Ману, «сокровище, которое царь вверяет брахманам, сокровище негибнущее; этого сокровища не похитят у него ни воры, ни враги. Жертва, приносимая брахману, богоугоднее жертвы, сжигаемой огнем»[144].

Брахманы с течением времени присвоили себе множество привилегий и направляли мысли индийцев в нужное им русло повиновения, используя для этого суеверие и набожность народа. Они уверяли людей, что только им, брахманам, дано свыше «договариваться» с богами, воздействовать на их решения, касающиеся земных проблем. С помощью аскезы, знания мантр и правильного исполнения ритуалов, утверждали брахманы, они находят общий язык с капризными богами и сохраняют вокруг спокойную, мирную и сытую жизнь. В эти дипломатические способности брахманов люди безоговорочно верили и поэтому снабжали их всем необходимым для жизни, полной покоя и удобств.

Исполнение ритуала считалось исключительно брахманской привилегией. Оно представляло собой тщательно, до мельчайших деталей разработанное священнодействие, которое способствовало не только земному, но и вселенскому порядку. Постепенно людская вера в магическую силу ритуала брала верх над верой в мощь богов.

В ведийской Табели о рангах, помимо брахманов и кшатриев, существует еще две варны — вайшьев и шудр.

К вайшьям относились те, кто занимался земледелием, скотоводством, ремеслом и торговлей. За этой варной закреплялся желтый цвет, цвет земли.

И наконец, к самой низшей варне принадлежали шудры. Согласно Законам Ману они должны были находиться в услужении у брахманов, кшатриев и вайшьев. Ущемлялись наследственные права детей от родителей, принадлежавших к трем высшим варнам и шудрам. Например, лишался наследства сын от шудрянки и брахмана, кшатрия, вайшьи.

Шудрам, как слугам, разумеется, достался черный цвет. Они были далеки от богоизбранных людей «белой кости» и «голубой крови». Шудры подразделялись на «чистых» (аниравасита) и «нечистых» (ниравасита). «Чистым» разрешалось прислуживать брахманам, кшатриям, вайшьям. Они одевались в вещи ношеные, с чужого плеча. Питались объедками. Им не дозволялось слушать или пересказывать Веды, но не возбранялось знакомиться с эпосами Рамаяной и Махабхаратой, а также с Пуранами — преданиями о жизни царей, героев и богов, из которых можно было также почерпнуть сведения о происхождении и гибели Вселенной и много чего другого. Случалось, что из варны шудр происходили даже цари, но подобные возвышения были все-таки редкостью. Статус лица согласно иерархии варн влиял на многие стороны повседневной жизни жителей Древней Индии. Так, например, размер процента со взятого кредита для брахманов был 2 %, для кшатриев — 3 %, для вайшьев — 4 %, для шудры — 5 %. «Нечистые» шудры, то есть отвергнутые обществом, влачили жалкое существование и в своем бесправии ничем не отличались от неприкасаемых, находившихся вне четырех варн. Жизнь неприкасаемых ничего не стоила. К неприкасаемым относились и чандалы, они жили как придется, не чурались самой грязной работы, перевозили и сжигали трупы, а при случае были палачами. Чандалы ходили с трещотками, оповещая высокородных людей о своем приближении.

Изгоями общества оказались охотники, рыболовы и дубильщики кожи, а также продавцы крепких напитков.

К неприкасаемым также относились корзинщики и тележники, которые когда-то считались вполне уважаемыми и полноправными гражданами.

Большой процент среди этих изгоев общества составляли млеччхи (санскр. — чужеземец, варвар) — чужаки, которые в достопамятные времена захватили какую-то часть или частичку индийского субконтинента, уже занятую арийскими племенами, и натурализовались, на свою беду. Люди, как свидетельствует история, злопамятны и мстительны[145]. Млеччхи, представители других религий и культур, не принадлежали ни к одной из четырех варн древнеиндийского общества.

А может быть, на самом деле «все было с точностью до наоборот»? К млеччхи индо-арии отнесли уцелевшую часть коренного, автохтонного населения, далеких потомков жителей Мохенджо-Даро и Хараппы, чья история прервалась после 1750 года до н. э. Это только предположение, но в нем мерцает искорка правды. Кто-то все же передал индо-ариям некоторые неизвестные сакральные образы и религиозные традиции, а также навыки и наработки в области производства и торговли — примеров тому предостаточно. Люди большей частью неблагожелательны к чужакам и обособлены от самих себя — быстро забывают добро и свое прошлое.

К изгоям относились как к заразным животным. Их сторонились, а если, на свою беду, кто-то из неприкасаемых прикасался к брахману или заговаривал с ним — возмездие не заставляло себя ждать. До убийства дело за эти проступки, разумеется, не доходило, но искалечить могли — запросто. Давили слонами или выжигали факелами кожу до мяса за серьезные преступления: измену племени или убийство кого-то из представителей высших варн.

Если происходило убийство брахмана, то оно воспринималось как исключительное событие. Все равно, что в наши дни убийство президента страны или суперзвезды поп-культуры. Сам же брахман за убийство человека не наказывался смертью, обходился штрафом.

Привилегированное положение в индийском обществе первых трех варн подтверждалось также инициацией — специальным обрядом посвящения, символизирующим второе рождение. Начиная с этого события, жизнь дваждырожденного проходила в четыре этапа. Первые два этапа охватывали обучение и обзаведение семьей, что предполагало появление и воспитание детей. У детей появлялся домашний учитель, наставник — гуру. Затем, после того как дети встали на ноги и зажили своим домом, отец вместе с их матерью уходил отшельничать в лесную глушь. И, наконец, становился саньясином, то есть жил подаянием, отказавшись от своей варны. Разумеется, он лишался всех прерогатив, связанных с принадлежностью к его сословию. Ждал в одиночестве или в компании с такими же людьми, как он, перерождения в последующей жизни.

Терпение, беспрекословное повиновение, уступчивость членам вышестоящих варн во всем — главные добродетели современников Сиддхартхи Гаутамы.

В таком обществе человек не принадлежал самому себе, а оставался безвольной частичкой веками функционирующего и отлаженного социального и духовного организма. Он жил, как жили его деды, прадеды и далекие пращуры, между доброжелательно настроенными к нему (благодаря брахманам) богами, дэвами и злокозненными, приносящими ему одни болезни и несчастья демоническими существами — асурами.

Брахманы выступали в качестве режиссеров и главных действующих лиц бесконечно длящегося спектакля под названием Майя.

Майей в Ригведе обозначают, с одной стороны, обман, хитрость, колдовство, а с другой — магическую способность изменять все и вся.

Мифологические сюжеты религиозных представлений в храмах были веками востребованы зрителями. Они казались более эффективным средством психологического воздействия на людей, чем театрализация происходящих в повседневной жизни реальных событий.

Брахманам искренне и безоговорочно верили. Они веками обладали безупречной духовной репутацией. Считалось, что их поведение в предыдущих рождениях соответствовало самым строгим нравственным и моральным критериям.

Вот, казалось бы, исчерпывающее описание социальной структуры древнеиндийского общества и его массовой психологии.

И все-таки кого-то я забыл упомянуть. Трудно представить себе, что в те далекие времена внутри традиционной религиозной системы под управлением брахманов не было инакомыслящих людей с личными независимыми убеждениями. Тех «диссидентов», кто придерживался взглядов, идущих вразрез с общепринятыми. О них разговор впереди.

Глава девятая. Слухами земля полнится

О родословной Будды, берущей начало в эпохах, когда люди и боги жили вместе, а также об исторических версиях, которым нет особой веры

На протяжении более чем тысячи лет после Паринирваны Будды в религии буддизма, распространяющейся по соседним с Индией странам, вырабатываются учения, значительно расширяющие мифологию ее основателя.

Поэтому-то индивидуальный, физический образ Сиддхартхи Гаутамы с веками вообще исчезает. Об основоположнике буддизма как об исторической персоне еще помнят в странах Южной Азии и Запада, а вот в Китае, Корее и Японии, например, смысл слова будда — просветленный, постигший высшую истину — заслоняет собой человеческий образ.

Биографические и легендарные материалы о Гаутаме Будде, относящиеся к древним источникам, неравномерны по объему в описании всех этапов его жизни. На это обстоятельство обратил внимание историк культуры, философ и публицист Владимир Александрович Кожевников (1852–1917) в обстоятельном труде «Буддизм в сравнении с христианством».

Эти материалы отличаются полнотой, когда речь заходит о пребывании Будды на небесах Тушиты, чудесном рождении и праздном времяпрепровождении во дворцах, об отречении от светской жизни, о причинах его ухода из дома, первых странствиях и встречах, о его пути к Просветлению, о его последних днях. Такое ощущение, словно открылись невидимые шлюзы и информация водопадом низвергается на слушателя или читателя. Когда же хочешь узнать о том, как Гаутама Будда «выстраивал» свою общину и свои отношения с властями предержащими, как он жил во время своей «долгой, но спокойной, просветительской и организационной деятельности», информация отличается либо чрезвычайной скудостью, либо приукрашена или вовсе отсутствует. Она, словно вода, течет тонкой струйкой из крана, а бывает, что и не течет совсем.

В. А. Кожевников увидел причину этой неравномерности в «условиях той догматической, учительской стилизации, которой подверглись первоначальные, вероятно, краткие повествования о Будде»[146].

Образ Будды всеобъемлющ и масштабен — потому-то неуловим. Чем ближе подходишь к линии горизонта, тем дальше она от вас удаляется. Эдвард Томас в своей книге Будда. История и легенды пытается отделить зерна исторической правды от плевел вымысла и безудержной фантазии, практически не надеясь на успех: «История Будды, несомненно, развивалась, и даже в старейших документах видны следы видоизменений древней традиции. На страницах этой книги предпринята попытка выделить самые ранние сообщения. Однако это не приблизит нас к ответу на фундаментальный вопрос: существует ли вообще историческая основа рассказов о жизни Будды? Не следует забывать, что многие признанные ученые отрицали и отрицают, что в истории Будды присутствуют какие-либо упоминания исторических событий»[147].

Знаменитый английский санскритолог и индолог Хорас Уильсон (1786–1860) с кафедры Оксфордского университета за шесть лет до собственной смерти клятвенно уверял слушателей, что все рассказы о Будде и само его существование — плоды бурных фантазий буддийских монахов.

Так все же существовал Сиддхартха Гаутама на самом деле? Или он плод творческого вдохновения выдумавших его людей, разрабатываемая веками легенда? Смущает огромное количество текстов, не сопоставимое ни с чем подобным в других религиях. Эти тексты появились не вскоре после его ухода в Паринирвану, а 200 лет спустя и даже намного позже. Да и само существование Гаутамы Будды не то чтобы закрыто непроницаемой завесой, а едва различимо, как солнечный притушенный свет в глубокой огромной пещере с узкой, едва видимой расщелиной наверху. Однако все сомнения рассеиваются, когда находишь в индийских преданиях «старины глубокой» неприязненные, а иногда и злобные о нем отзывы и характеристики. Вот один из многочисленных и впечатляющих примеров.

Гаутама Будда, этот еретик для ортодоксальных индусов, в некоторых учениях брахманов предстает девятой аватарой — нисхождение на землю в телесном образе всемогущего бога Вишну, охранителя мироздания. Однако не стоит серьезно воспринимать временное включение Будды в пантеон индусских богов. Подобная метаморфоза Первоучителя какое-то время устраивала брахманов. Когда же ситуация изменилась и поддержка буддистов со стороны властей ослабла, его образ в обличье того же Вишну был демонизирован.

О распространенной тактике брахманов включать чуждые им верования в свою религиозную практику, чтобы в случае чего усомниться в их полезности, убедительно написал выдающийся отечественный буддолог Бронислав Иванович Кузнецов (1931–1985): «В индо-тибетской традиции существуют два варианта легенды о Будде как воплощении бога Вишну, которые возникают в разное время и отражают разное отношение вишнуитов к буддизму. Первый вариант легенды возникает, как мы полагаем, в период популярности буддизма в Индии, когда вишнуиты делают попытку включить буддистов в свою систему. По этой легенде, Вишну воплощается в Будду и появляется на земле, чтобы очиститься от греха многочисленных убийств, которые он совершил в предыдущих воплощениях. <…> К ней иногда добавляют, что Будда появился, в частности, для того, чтобы исправить ошибки, которые появились в священных книгах Вед. Попытка включить буддистов в систему вишнуизма не могла увенчаться успехом, так как буддизм был бескомпромиссен и всегда претендовал на то, чтобы встать над всеми системами индуизма. Во второй версии о воплощении Вишну в Будду отражено отрицательное отношение вишнуитов к Будде и буддизму. Эта версия, очевидно, более поздняя, так как в ней упоминается учение о пустоте (шуньята), которая становится центральной уже в махаяне, то есть не ранее первых веков нашей эры.

Согласно этой версии, жил на земле какой-то царь Рисуджая. Он занимался совершенствованием, благодаря чему приобрел огромную силу добродетелей. Однажды вдруг заколебался трон владыки Индры. Он обратился к своему учителю Брихаспати с вопросом, какова причина этого явления. Тот ответил, что увеличилась сила добродетелей царя Рисуджаи, благодаря чему он сможет захватить трон владыки богов. Тогда испуганный Индра обратился к Вишну с просьбой о помощи. Ради спасения Индры Вишну воплотился в Будду, пришел к тому царю и стал дурачить его, проповедуя учение о пустоте. Царь увлекся этим учением, перестал заниматься совершенствованием, добродетели его стали уменьшаться, так что он уже не был в состоянии занять место Индры»[148].