Будда (2-е изд., испр.)

Чтобы понять масштабы разразившейся катастрофы, необходимо осознать одну специфическую особенность психологии индийцев: они считают оседлость основой жизни и буквально возводят в культ проживание на одном месте. Может быть, ни у кого в мире нет такого потрясающего чувства дома. Для того чтобы оно появилось в национальной традиции и закрепилось в генетической памяти индийцев, потребовались невиданные мытарства и бесконечно долгие скитания по Евразии. Наконец-то через тысячелетия эти неприкаянные племена закрепились на севере Индии, в краю обильном и благословенном. И вот опять, на горе себе, многие из них были вынуждены вернуться к прежней бездомной жизни.

Возникал вопрос: кто в этой социально-демографической катастрофе виноват? И кто сможет преодолеть «кризис справедливости», предложить взамен что-то свое, утвердить новый моральный кодекс, вернуть закону справедливости и возмездия прежний божественный статус и подтверждаемое повседневной жизнью могущество?

Так или иначе, ступеньки на сословной лестнице сильно расшатались и едва держались. Предложений, как сохранить сословную иерархию, было предостаточно. Но надо сказать, большинство этих «проектов» не имело к реальности никакого отношения.

Обездоленные люди создают для власти серьезные проблемы. Особенно бездомные бродяги опасны, когда собираются в одном месте и в большом количестве. Они крушат устои, а порой и разбойничают. Подобные кризисные ситуации рождают харизматических и креативных личностей. Народные бедствия и пророки всегда идут рядом. Буддизму удалось стряхнуть с себя сословные предубеждения брахманов. Это обеспечило ему симпатии многих людей. Однако не забудем, как отмечал профессор Е. А. Торчинов, что, возникнув как оппозиционное брахманизму движение, буддизм опирался прежде всего на светскую власть царей и «способствовал созданию в Индии мощных государственных образований вроде империи Ашоки»[39].

Глава вторая. Жизнь в системе координат ведийской мудрости

Повествующая о ведийских богах и мудрости древних, быте, распорядке жизни и вкусах правителей, а также об упанишадах, Блаватской, Вивекананде, дхарме, карме, сансаре, мокше и о многом другом

Ко времени рождения Сиддхартхи Гаутамы много веков в Индии существовала ведийская цивилизация. Религиозные и иные воззрения, в ней бытовавшие, опирались на авторитет Вед. В те далекие времена почитали многочисленных богов (Индру, Агни, Варуну, Сурью и др.), обожествляли животных и растения, горы и реки. Ежедневно жрецами исполнялись определенные магические ритуалы. Главных богов (дэвов) насчитывалось тридцать три. Верховным богом был Индра, бог громовержец, змееборец и бог дождя, повелитель небесного царства — сварги. К тому же он бог войны. В этом качестве он выступает главнокомандующим богов, дэвов в их сражениях с демонами, асурами. Его супероружие — ваджра, соединявшее в себе возможности меча, булавы и копья, выкованное божественным ремесленником из костей мудреца. В древности люди понимали, что в тщательной продуманности любого предпринимаемого действия заложен его успех, особенно когда сражаешься не на жизнь, а на смерть.

Богу Индре принадлежала заслуга в уничтожении хаоса и установлении порядка. Это стало возможным благодаря его победе над змеем-драконом Вритрой, олицетворяющим разнородные, хаотично соединенные и неуправляемые стихии. Рассказывают, что Вритра, обвившись многочисленными кольцами вокруг горных вершин, удерживал в своем гигантском брюхе небесные воды. Бог Индра огненной молнией распорол змею-дракону это брюхо, и освобожденные воды хлынули многими потоками с гор на землю, орошая ее благодатной влагой[40].

Стремление человека к порядку, изобилию и красоте заложено в его природе. Ведийский период оставил после себя большое количество разнообразных текстов, которые «создавались на протяжении полутора тысяч лет, приблизительно с XVI–XV вв. до VI–V вв. до н. э.»[41].

Известный российский индолог Владимир Шохин находит причины появления и господства в древнеиндийской жреческой культуре эрудитов и как следствие этого — ее интеллектуализацию: «Торжественный ритуал (постепенно развивавшийся из ритуала домашнего, где главным жрецом был сам глава семьи) все более усложнялся и требовал не только специалистов в его процедурной (обрядовые действа) и вербальной (священные формулы и гимны, сопровождающие действо) частях, но и тех эрудитов, которые знали все правила совершения обрядов и рецитаций священных текстов. Хотя первоначально эта эрудиция имела прагматические мотивы — поздневедийское общество не сомневалось в том, что малейшее нарушение данных правил делает обряд неэффективным, а совершающих его обречет на посмертные наказания, — постепенно деятельность эрудитов становится и самоцельной, научной в современном смысле слова»[42].

Представим себе духовную атмосферу ведийской эпохи. Приблизим к нашему сознанию далеко от нас отстоящий мир древнеиндийской культуры. Тогда еще не существовало роскошных дворцов знати с усложненной архитектурой, с вычурным, замысловатым убранством покоев. Домашняя утварь правителя не ослепляла глаза многочисленными драгоценными камнями и блеском золота. Вместе с тем в простоте изделий повседневного быта ощущался высокий художественный вкус. Женские украшения, столь же изящные, как их владелицы, делали еще привлекательнее закругленные мочки ушей, пышные прически и круглые груди. Особой выделки пояса, легкие блузки и сверкающие на лодыжках браслеты привлекали внимание мужчин к тугим бедрам и стройным ногам.

Женатый мужчина отдавал достаточно много времени исполнению супружеского долга. Секс для него к тому же был религиозным ритуалом. Не стоило, разумеется, как полагали тогда, им злоупотреблять, забываясь до беспамятства на чреслах возлюбленной. Но, «во всяком случае, это был самый простой и самый приятный способ улучшить состояние своей кармы»[43]. Иными словами, одна из необременительных возможностей повысить духовный, материальный и социальный статус в своем последующем рождении. Употребляемое мною понятие «знать» в отношении древнеиндийского общества далеко отстоит от того значения, к которому мы привыкли.

Да разве существовала в те давние времена в поселениях — а города долгое время практически ничем не отличались от деревень — высокородная «знать», отгороженная от народа крепостными стенами замков и дворцов?[44] Тогдашние правители проводили все свое время не в праздности и, если не воевали, занимались тяжелым крестьянским трудом, как многие их подданные. В ту эпоху это было в порядке вещей не только в Индии. Вспомним, например, Одиссея, царя Итаки, который впрягал в плуг быка и мула и сам пахал землю. Даже могущественные владыки не чурались крестьянского труда. Торжественный ритуал символической пахоты подтверждал их кровную, неразрывную связь с народом. Проведя первую борозду, правитель, как тогда считалось, обеспечивал своим подданным обильный урожай.

При скромных возможностях эта крестьянская «аристократия» разнообразила свою жизнь религиозными обрядами — многочисленными жертвоприношениями. В отличие от произносимых на санскрите сложных и по звучанию богатых метрических заклинаний, внешнее оформление этих обрядов было до примитивности простым и незамысловатым. Разве что музыка вносила некоторое оживление в религиозный быт, особенно когда церемония проходила в домашних условиях. Это могли быть свадьба, или очищение дома от злых духов, или инициация, или что-нибудь другое. Из музыкальных инструментов того времени известны вина (струнный инструмент типа лютни), флейта, кимвал, барабаны всевозможных размеров и звучания. Появились как бродячие, так и храмовые актеры. Однако мудрецам-риши, знатокам санскрита и ведийской «литургии», общаться с ними категорически запрещалось[45].

Не стоит думать, что древнеиндийская элита вела исключительно благочестивую жизнь. Как всегда в подобных случаях, возникали контрасты. Немецкие индологи прошлого Рихард Пишель (1849–1928) и Карл Фридрих Гельднер (1852–1929) обнаружили в Ригведе не только развитый жреческий культ, но и жадную охоту за драгоценными металлами, увлечение игрой в кости, охотой и гетерами.

Во времена Будды в большой моде были конные состязания, а также потешные сражения, в которых участвовали буйволы, быки, козы, бараны, петухи и даже перепела. Немало народа собирали кулачные бои и особенно дружеские побоища с применением дубинок, а также репетиции предполагаемых схваток с врагами.

Сильные мира сего в разных странах на протяжении истории человечества в своих страстях и жажде безостановочно потреблять, потреблять и потреблять все, что душа пожелает, мало чем отличаются друг от друга. Не уступают им в подобных развлечениях и некоторые духовные особы. В Индии это были охочие до шумных зрелищ и массовых сборищ жрецы при могущественных правителях.

И все-таки существует настоящее неиссякаемое и вечное богатство, которое вот уже много веков привлекает к Индии людей из других стран, — ее литература. В ней древнейшими считаются Веды, а также памятники поздневедийской эпохи Брахманы, своеобразные комментарии к Ведам, объясняющие ритуал жертвоприношения с помощью умозрительных построений. Затем идут мистические тексты Араньяки, или Лесные книги, описывающие ритуальные практики. И, наконец, нельзя обойти вниманием упанишады (санскр. — сидеть возле [наставника]), трактаты религиозного характера, примыкающие к Ведам и объясняющие их тайный внутренний смысл. На эти литературно-философские памятники я ссылался в начале этой книги. От древнеиндийских брахманов для подобной комментаторской работы требовались серьезные умственные усилия и соответствующие знания. И все же превзойти самих себя им не удавалось. Время самопознания и размышлений в потоке повседневной жизни еще не наступило. Даже в самой поэтической из Вед — в Ригведе, на что обращает внимание В. К. Шохин, отсутствуют «хотя бы отдаленные признаки теоретической рефлексии над проблемами и понятиями бытия и целей и ценностей человеческого существования»[46].

Опека жрецов помещала человека в узилище навязанных ими предубеждений и предрассудков. Карен Армстронг обращает внимание на исчерпанность ведийской веры и появление тайного учения упанишад. Британская исследовательница нисколько не преувеличивает, заявляя, что идея упанишад о тождественности сущности человека высшей сущности Вселенной нашла в сознании Сиддхартхи Гаутамы мощный отклик[47].

Упанишады были обобщающим результатом «аскезы», раздумий, аналитических дискуссий и медитативных практик мудрецов-риши. Они представляли собой учения, доступные лишь «избранным» — образованным, подготовленным слушателям. Упанишады объединяют достаточно много произведений в форме диалогов, завершающих и осмысливающих канонический свод Вед. Из них Брихадараньяка, Чхандогья, Айтарея, Кена относятся к древнейшим, написанным в VII–VI веках до н. э. Других же, чуть-чуть или значительно моложе, наберется не более двух десятков.

Появление подобных произведений объясняется просто. Смысл мифологического языка Вед был изрядно подзабыт. Он нуждался в восстановлении — этому и способствовали упанишады[48].

Обратимся к книге Артура Л. Бэшема (1914–1986) «Цивилизация Древней Индии»: «В Индии VII–VI вв. до н. э. интеллектуальная жизнь развивалась так бурно и плодотворно, как стремительно разрастаются джунгли после муссона. Распространителями этих учений, даже материалистических и скептических, почти всегда были аскеты, хотя свидетельства той эпохи подтверждают интерес царей к новым учениям. Джанака из Видехи и Аджаташатру из Каши (Варанаси) были самыми знаменитыми царями-философами. Оба жили, вероятно, в VII в. до н. э. Лесные отшельники, ванапрастха, в гораздо меньшей степени отходят от ортодоксальной ведической религии, чем бродячие аскеты — паривраджака, распространявшие широчайший спектр учений; но в основном именно они сформировали и распространили тексты упанишад»[49].

Тут необходимо сделать некоторые пояснения по поводу употребляемых мною терминов и понятий. Таких, например, как ведийская цивилизация, брахманизм, индуизм, буддизм и т. п. В сущности, все они условны, введены в широкий обиход западными индологами или теософами и в самых общих, формальных чертах дают представление о происхождении, содержании и развитии религиозных взглядов в Индии. К тому же не следует забывать о нашей соотечественнице, основоположнице теософии Елене Петровне Блаватской (1831–1891), а также индийце Нарендранахе Датте, получившем в западном мире широкую известность под именем Свами Вивекананды (1863–1902). Именно они сыграли значительную роль в появлении некоторых терминов и возникновении на Западе страстного интереса к мудрости Древней Индии. Блаватская одной из первых внесла свою лепту в широкое распространение буддийских идей на Западе. Недаром сотнями миллионов иностранцев Индия воспринимается прежде всего как страна Будды[50].

Благодаря деятельности основанного Е. П. Блаватской в Нью-Йорке Теософического общества и триумфального четырехгодичного турне по Америке и Англии Свами Вивекананды, начавшегося в 1893 году с его выступления на Всемирном парламенте религии в Чикаго, древнеиндийская духовность приобрела мгновенную всемирную и заслуженную славу.

Новые религиозные представления, легшие в основу брахманизма, эволюционировали в религию санатана дхарма (санскр. вечная религия, вечный путь, вечный закон; этот термин ввели в обиход англичане в XIX веке), в индуизм{1}, который опирается также на авторитет Вед, однако в нем на первый план выходят три верховных божества, составляющие божественную триаду — тримурти: Брахма — творец Вселенной, Шива, олицетворяющий одновременно разрушительное и созидательное начала, и Вишну, выполняющий функцию охранителя мироздания. Количество сект и направлений в рамках индуизма огромно. По образному высказыванию Артура Л. Бэшема, «брахманизм соотносится с индуизмом так же, как иудаизм Храма и жертвоприношений с последующим иудаизмом синагоги»[51].

Четырьмя духовными скрепами нового вероучения стали такие понятия, как дхарма, карма, сансара и мокша. Впервые закон воздаяния, — закон кармы, а также вызванное им представление о сансаре — круге бесконечных телесно-ментальных перевоплощений — и о возможном из него выходе, то есть мокше, были сформулированы в Брихадараньяке-упанишаде, Чхандогья-упанишаде и Тайттирия-упанишаде[52].

В этих текстах содержалось утверждение о причинно-следственной связи между поведением, мыслями, действиями человека в настоящем и тем, кем он, умерев и родившись снова, обязательно станет в будущем. Идея кармы дожила до нашей эпохи. Она существует в сознании огромного количества людей не только в Индии. В странах христианской культуры эта идея трансформировалась в мысль о воздаянии — в неминуемое наказание за совершенные злодейские поступки. В современном обществе укрепилась вера в закон высшей справедливости. Зло возвращается даже не к тому человеку, от которого исходило, а к его потомкам.

Дхарма (на языке пали дхамма) — в ее современной неоиндуистской трактовке, заимствованной у западных индологов, — универсальный и всеобъемлющий закон бытия. Слово дхарма происходит от санскритского корня дхар — держать. В повседневном употреблении это понятие обозначает целый свод норм и правил, регламентирующих поведение человека в обществе и в отношениях с богами. Вообще-то точный русский эквивалент для слова дхарма найти невозможно. Его буквальный перевод — то, что поддерживает или удерживает.

Профессор Ростислав Борисович Рыбаков обладал незаурядной эрудицией и редкой для большинства индологов способностью просто и доходчиво говорить о сложных вещах. Он обратил внимание на отсутствие в сознании индусов понятия «религия» в том значении, как его толкуют на Западе: «Когда мы говорим об Индии или индуизме, любое категорическое утверждение может быть опровергнуто. Слово „религия“ мы найдем едва ли не на каждой странице выходящих в Индии книг и газет. И разве храмы, жрецы, изображения богов, ритуалы, паломничества, песнопения не свидетельствуют о том, что индуизм — это именно религия (в нашем, традиционном понимании этого слова)?

Несомненно, индуизм — это религия. Но не только. Образ жизни? Да, конечно — но не только. Философия? Вне всякого сомнения. Но, опять же, не только. И религиозный, и социальный, и философский компоненты накрепко спаяны в нем в нечто единое. Как обозначить это единство, каким из наших, внешних для индуизма, терминов? Может быть, это мировосприятие? Слово „религия“ явно не покрывает всего того, что так неадекватно именуется у нас индуизмом (кстати сказать, слово „индуизм“ чуждо индусскому менталитету, это заимствованное, заемное, иностранное для Индии определение того, чем живет и дышит ее народ). До какой бы степени церковного диктата и контроля ни скатывалась Европа в прошлом, но могло ли кому-либо прийти в голову, что, скажем, утренний туалет, физические упражнения, половой акт, само дыхание, наконец, есть акт по сути своей религиозный? А индуизм не только считает именно так, но еще и скрупулезно расписывает, как, когда, в какой последовательности должны совершаться эти акты — именно как религиозные обязанности каждого человека. Именно потому, что для индуса религиозно все, все покрывается словом „религия“, потому, что нет для него ничего светского, профанного, мирского, а есть только сакральное, именно поэтому нет и точного аналога нашему понятию „религия“ в языковом наследии Индии. Как назвать то, что охватывает все на свете и не имеет противопоставления? Впрочем, названным ЭТО быть не может. И индусы называют его, но не религией и не индуизмом, а многозначным словом „дхарма“, иногда же „санатана дхарма“ — „вечная дхарма“»[53].

Профессор Р. Б. Рыбаков приоткрыл несведущим людям дверь с надписью на ней — Дхарма. За этой дверью обнаруживается мир, в котором все в нем находящееся подчиняется неукоснительному порядку, от которого зависит качество жизни. В этом мире «все разложено по полочкам, все расписано, как в идеальных бюрократических инструкциях»[54].

Перейду на язык сегодняшнего дня. Дхарма — это единственная вечно и четко работающая безотказная компьютерная программа, учитывающая общие и индивидуальные закономерности и проявления всего сущего. Даже у огня, даже у воды есть своя дхарма!

Чем же объясняется такая предусмотрительность в регламентации всего и вся, почему с необыкновенной дотошностью определены все обязанности человека в отношении окружающего мира и его обитателей — живых и мертвых? Почему от него требуют выполнения приписанной его происхождением и возведенной в священный долг дхармы?

Да потому, что нарушение человеком нравственных устоев вызывает хаос не только в его душе, в его семье, в его стране, на планете Земля, но и в космическом пространстве.

Профессор Р. Б. Рыбаков образно и точно детализировал подобную ситуацию, прибегнув к понятному для современного человека сопоставлению с работой машинного двигателя: «Каждый человек, хоть в малейшей степени нарушающий свою дхарму, нарушает этот порядок, отрицательно воздействует на духовное состояние мира (учитываются при этом и поступки, и мотивы, и мысли, и желания). Так, попавшие в мотор песчинки не просто сбивают или замедляют работу двигателя, но могут даже стать причиной катастрофы»[55].

Со своей стороны добавлю: появляющиеся нарушения — это вредоносный компьютерный червь, способный разрушить всю систему в целом.

Еще следует добавить, что дхарма, этот всеобъемлющий и морально-нравственный закон, гарантирует эволюцию миров и галактик, живой и неживой природы. В частности, в мире людей он воплощает критерий оценки образа жизни, установленный свыше для каждого сословия, и представление о том, чем вызваны те или иные формы телесного и ментального перерождения живых существ. Сам этот процесс (инкарнации, или метемпсихоза) осуществляется на основании кармы (санскр. — дело, действие). Это регулирующий механизм воздаяния за очередную проживаемую жизнь. В зависимости от того, оскверняется ли она греховными или украшается добродетельными поступками, зависит судьба живого существа в новом рождении. Улучшить качество своей телесной, ментальной и социальной жизни после смерти, при последующем возвращении на круги своя, с надеждой на освобождение от дальнейших перерождений, может тот человек, кто неукоснительно следует моральным и социальным предписаниям брахманов. Только поведение, при котором не нарушается индивидуальная дхарма, сохраняет от распада земные и небесные иерархии.

Понятия дхармы, кармы и сансары взаимосвязаны. Особенно крепко сцеплены друг с другом карма и сансара. В Индии говорят: «Какова карма, такова и сансара». В определенном смысле карма — это сам человек. Сансара (санскр. — круговорот) — это колесо жизни, смерти, возрождения, круговорот вынужденных рождений и смертей в обусловленных причинами и следствиями мирах. Она синоним феноменального существования. И как жизнь изменчива и в то же время устойчива в бесконечном повторении одних и тех же сюжетов и ритмов. Именно она погружает человека в земное бытие и, словно сила земного притяжения, прочно его удерживает в посюстороннем пространстве, в котором он вертится как белка в колесе.

Для буддистов, например, ее проявление в материальном мире — иллюзия, а ее основное качество — страдание[56].

Есть общее в религиозных воззрениях древних индийцев до времени завоевания Индии мусульманами. Все они, включая буддистов, сходятся в конечном итоге на одной мысли, что необходимо перенаправить эволюцию человека разными средствами и путями от материального к духовному. Не всякие люди могут, приходится признать, легко и последовательно ущемлять плоть ради возвышения духа. Это доступно немногим. Когда же человек унижен до последней степени скудостью своего существования, он либо гибнет, либо выживает в другой среде, приспосабливаясь к любым условиям жизни. При этом все прежние мирские соблазны в нем стремительно идут на убыль и замещаются ценностями нематериальными. Вот тогда-то в каждом отдельном человеке и происходит эта вожделенная и веками ожидаемая духовная эволюция. Доминирующая в человеке сила духа укрепляет немощь его тела. Но так происходит не всегда и не со всеми людьми. Некоторые из них в этих обстоятельствах окончательно звереют.

Изобретение колеса преобразило жизнь человечества. Колесо стронуло его с насиженного места и покатилось вместе с ним по земле, по бездорожью. Колесо со спицами и ось, прикрепленная к повозке, по своему значению в человеческой истории равны приручению человеком лошади. Лошадь и колесо утвердили господство одних племен над другими. Те, кто управлял боевыми колесницами, легко побеждали тех, у кого их не было. Недаром на Востоке образ колеса по своему могуществу равен образу солнца. Колесо и солнце объединяют в одно понятие. Колесо катится по земле, солнце — по небу. То и другое символизируют власть и верховенство тех, кто возвел насилие в свой главный жизненный принцип. Колесо и солнце вписываются в круг.

Не стоит забывать и про гончарный круг. С его помощью человек создает из глины округлые формы. А гончарный круг кармы пересоздает самого человека.

Гаутама Будда одним из первых на Земле противопоставил силу духа культу насилия. Он дал людям ясно понять, что у колеса большая часть его функций никак не связана с убийством человека человеком (за исключением казни колесованием). Вот почему он запустил свое Колесо Дхармы (палийский вариант: дхамма) — положил начало миролюбивому учению, приводящему человека к избавлению от страданий.

Карме и сансаре сопутствуют понятия дукха (санскр. — страдание, боль, тяготы, невзгоды) и сукха (санскр. — счастье, радость). Соединенные вместе, они характеризуют основной принцип интуитивного животного состояния человека. Их функция — находить в этой безысходной жизни хотя бы в чем-то удовольствие и наслаждение. Однако постоянная тревога в мгновение ока лишиться обыкновенных радостей приводит людей к еще большему ужасу и страху. Вот почему для буддистов жизнь — воплощение дукхи, бесконечного страдания. Над людьми тяготеет рок неприкаянного существования. При всем том их томит неопределенность будущего. Они изнемогают от своей ничтожности под беспощадной дланью кармы. Остается одно — вышибить клин клином, убить страх в себе еще большим страхом.

Разве джунгли, где за каждым деревом поджидает смерть, не подходящее для этого место? Не в этих ли лесных дебрях прятались и выживали наши далекие предки? Углубиться в лесную чащобу, преодолеть и победить ее — нет большего счастья для тех людей, которым уже нечего терять. Бродяжничество означало спасение самих себя и своего рода, как это происходило в доисторические времена. Чем больше народа принимало в нем участие, тем меньше пугал дикий лес. Не люди тогда приспосабливались к нему, а он к ним. К тому же вера в сродство человека и леса придавала странникам силу и мужество.

В древнеиндийской религиозной традиции духовная сущность человека (Атман) считается идентичной абсолютному первоначалу бытия, так называемому Брахману, безличному Нечто, которое невозможно ни определить, ни описать. Только через осуществление своей истинной природы (Атман) человек освобождается от гнета сансары.

Здесь придется подробнее объяснить, что такое в древнеиндийской религиозной философии Брахман, понятие, означающее субстанциональную основу бытия, первопричину всего сущего, и Атман (санскр. — дыхание, дух, Я, самость).

Обратимся опять к Артуру Л. Бэшему: «Так как Брахман пребывает в человеческой душе, он фактически есть сама душа — Атман, „я“. Когда человек полностью осознает эту реальность, он освобождается от закона перерождения. Его душа готовится соединиться с Брахманом и раствориться в нем: он возвышается над циклами радости и боли, жизни и смерти. Во время сна разум человека свободен: он чувствует себя в мире как бог или птица, он может быть царем или Брахманом. По ту сторону сновидений — сон без сновидений, ожидание несказанного опыта; и по ту сторону — Брахман. Человек, соединяясь с Брахманом, освобождается»[57].

Упанишады рассматривают существование Брахмана в трех формах — в непроявленной, неопределенной форме, не имеющего качеств — ниргуна, в проявленной форме, то есть обладающего качествами — сагуна и в форме абсолютного сознания — атман.

Мокша (санскр. — освобождение), избавление от пребывания в сансаре — одна из четырех целей человеческой жизни, самая важная. Она представляет состояние нерождаемости и неумирания, освобождение от цепи бесконечных рождений и смертей. Мокша намного значимее материального благополучия — артхи и всяких чувственных радостей — камы. Она во многих случаях соотносится с неукоснительным исполнением морально-религиозного закона — дхармы. Смысл освобождения — навечно уйти из-под власти кармы.

Мокша возможна при условии понимания, что есть Брахман, Абсолют и предполагает слияние с Ним Атмана.

Аскеза и медитация (то есть созерцание) приближают мистическое озарение. Весь потенциал ума индуса идет на устранение преград к этой цели, создаваемых природой и социальным окружением.

Вот что писал по этому поводу Владимир Александрович Кожевников (1852–1917), известный дореволюционный историк культуры и публицист: «Сумма и сущность, можно сказать, всей индусской философии от ее начала и конца есть скорбь метемпсихоза и способ избавления от него. Этого факта всякий изучающий индусскую философию не должен ни на одну минуту терять из вида; иначе он собьется с пути среди кажущихся непроходимыми джунглей отвлеченного мышления»[58].

Человеческое обличье считается (особенно ранними буддистами) необходимой предпосылкой для перерождения живых существ на пути окончательного освобождения из круговорота рождений, смертей и новых рождений — из сансары. Зарождение учения о сансаре ученые относят к VII–V векам до н. э., то есть ко времени, почти примыкающему к появлению буддийского учения.

Понятием Брахман в Ригведе обозначается магическая сила священного слова. Именно она заполняет собой пространство и время. Она же «определяет все формы и явления и одновременно находится вне их, и весь мир — включая и богов — происходит из нее»[59].

Обращусь к Николаю Гумилеву. К его стихотворению «Слово». Должен признаться, я не встречал ни у кого из русских поэтов такого лаконичного и отчетливого понимания мироощущения человека, живущего в эпоху Вед и чуть-чуть позднее. Впрочем, это «чуть-чуть» может измеряться многими столетиями. Судите сами:

В оный день, когда над миром новым Бог склонял лицо свое, тогда Солнце останавливали словом, Словом разрушали города. И орел не взмахивал крылами, Звезды жались в ужасе к луне, Если, точно розовое пламя, Слово проплывало в вышине[60].

Для индусов материальный мир, само бытие — мираж, видимость, создание майи. Майя для них иллюзорная энергия, творящая Вселенную. Впервые идея майи присутствует в древней упанишаде — «Прашна-упанишада» (IV–II вв. до н. э.). В ней майя представляет собой божественную силу, создающую иллюзорные образы. Со временем эта идея получает дальнейшее развитие. Полагали, что майя создана богом Брахмой для космической игры с ним — Лилы, потому-то и уподобляется сновидению. Человек находится у нее в плену. Для того чтобы освободиться от ее влияния, предлагаются различные пути.

Упанишады затрагивали искреннюю веру в объективную реальность Брахмана и идею осознания своего индивидуального бытия. Так как Брахман пребывал в человеческой душе, он, без всякого сомнения, мог быть обозначен понятием Атман, то есть его абсолютным аналогом. Человек воспринимал самого себя частью и подобием Брахмана. В понимании современного человека — частью и подобием Вселенной. Между тем, для того чтобы человеческий микрокосм и космический макрокосм оказались соразмерными и слились воедино, от человека требовалось соблюдать законы иерархии, то есть он не должен был уклоняться от своей дхармы и бежать вперед батьки в пекло, или, как сейчас говорят, впереди паровоза.

Смотря ежедневно на горы, деревья и поля, на реку или озеро, то залитые солнцем, то придавленные тучами, человек, живший во времена Сиддхартхи Гаутамы, с приходом вечерних сумерек запрокидывал голову и видел звездное небо. Он тоже был частью этого извечного пространства. Присутствие неба словно подтверждало великое открытие ведийских мудрецов, что существует нечто, первопричина всего и вся, всеобщая душа, Абсолют. Это нечто жило и дышало во всем, видимом и невидимом, и одновременно находилось вне всего, никому не подчиняясь. Оно бесстрастно фиксировало добрые и дурные дела живых существ и направляло их души или сущности на последующие перерождения в соответствии с законом высшей справедливости.

Жизнь людей той эпохи, когда появилось подобное мироощущение, была короткой и наполненной страданиями. Ее среднестатистическая продолжительность в Индии составляла от 22 до 27 лет. Неизбежность ранней смерти преодолевалась верой в перемещение из жизни земной, несовершенной, — в другое пространство, в мир Брахмана в результате слияния с ним после многочисленных земных перерождений. Мир, где сильный притесняет слабого, было куда проще не осуждать, а объявить «виртуальной реальностью» — сансарой. Она сохранялась благодаря иерархии, в основе которой лежал принцип насилия и принуждения в самых разнообразных формах.

Предчувствием настоящей жизни воспринималось томление по тому нечто, что находилось вне земного миропорядка. И тем сильнее, трепетнее и безогляднее верилось в мечту о том идеальном и трудно определяемом словами Пространстве, чье существование априорно предполагалось и подтверждалось генетическим оптимизмом человека, логикой его жизни, фантазией и интуицией, даже вопреки обычному здравому смыслу.

Идея реинкарнации, метемпсихоза позволяла представлять череду многочисленных земных смертей неотвратимым приближением апофеоза вечной и прекрасной жизни. Возможность оказаться в раю или даже освободиться от дальнейших перерождений, ведя веками добродетельную и достойную своего сословия жизнь, делала человека терпеливым и укрепляла веру во всемогущество и объективность кармы — закона воздаяния и ваятеля его последующих телесных обличий.

Согласно этой традиции человек в определенном смысле одновременно находился в трех временны́х плоскостях — в прошлом, настоящем и будущем, то есть в вечности. Но эта вечность не радовала, а ужасала человека. Ведь ее основой было непрекращающееся страдание. Амплитуда его воздействия в разных рождениях человека колебалась — от адски невыносимого до вполне по-земному терпимого.

Появление мысли у Гаутамы Будды о ненастоящности земного мира не означает признание его отсутствия как истинной реальности. Он обращает наше внимание, что этот мир был и остается в сознании необразованных и доверчивых людей иллюзорным и бесконечно далеким от своей настоящей, объективной сущности. Преодолеть свое дремучее невежество — вот к чему призывал своих последователей Первоучитель.

До сих пор индийцы, придерживающиеся веры своих далеких предков, в своей массе склонны к философствованию на любые темы. Но о чем бы они ни говорили, их медоточивые уста никогда не обходят молчанием своих богов и связанные с ними законы. Такие, например, как дхарма, карма, сансара и мокша. Эта особенность характера и сознания индийцев появилась не вчера, а более двух с половиной тысячелетий назад. С особым интересом они толкуют о материях, которые нельзя потрогать руками, но вокруг которых возможно бесконечно плести словесные кружева и отстаивать свою правоту. К тому же пылкий нрав этих людей заставляет их ввязываться в горячие и долгие споры, когда разумнее было бы, с точки зрения буддиста, промолчать.

Я чуть было не забыл сказать еще об одном важнейшем представлении ведийской культуры. Кого человек того времени называл своей матерью? Оказывается, мать у него была не одна, а целых семь. Первой матерью, разумеется, считалась женщина, давшая ему жизнь. Второй — та, которая вскормила и воспитала его. Третьей матерью — жена пуджари, жреца, который совершает в доме ежедневные ритуалы перед мурти, скульптурным изображением божества. Четвертой — жена правителя, царя. Пятая мать — жена духовного наставника, учителя, его гуру, который до определенного срока его учил и духовно воспитывал. Шестая — священная корова. И, наконец, самая последняя и самая первая по любви к ней — мать Земля.

Не правда ли, есть что взять для расширения собственной души у людей ведийской эпохи?

Глава третья. У каждого вымысла есть свое начало и конец

О небесах Тушита, о ведийских мудрецах, об архатах и бодхисаттвах, о том, как сохранялись мудрые мысли, о Шиве и его супруге во многих обличьях, о мифологических богах и героях, о которых в Индии знают все, о буддийских соборах, которые были и которых не было, о таинственных корзинах и колесницах

Французский индолог Раймон Блок иронично заметил, что «в Индии большая важность придается мифологии, а реальность в лучшем случае заслуживает лишь упоминания»[61].

При некоторой безапелляционности это суждение остается верным по своей сути. Современники Сиддхартхи Гаутамы жили в век торжества мифа. Древнеиндийская мифология сравнима с ковром из шелковых нитей. Множество ее персонажей невероятно плотно сплетены общностью судеб, родственными отношениями и другими прозаическими обстоятельствами. При изменении интенсивности и угла направленного на шелковый ковер света происходит преображение ковровых узоров. Ковер словно оживает и меняется, становится мало похожим на самого себя прежнего. То же самое примерно происходит с использованием, трактовкой, восприятием традиционных древнеиндийских мифологических сюжетов и образов в буддизме.

Рассмотрим, что представляют собой небеса Тушита для индусов и буддистов и кого древнеиндийская традиция относит к мудрецам-риши.

У индусов данное пространство относится к сансаре и пригодно как для благочестивой, вдумчивой, наполненной духовными размышлениями жизни, так и для жизни греховной и развеселой. Оно расположено на вершине огромной золотой горы Меру и над ней. Гора Меру в древнеиндийской мифологии находится где-то к северу, за Гималаями и представляет собой центр Земли и Вселенной. Вокруг нее вращаются Солнце, Луна и звезды. К обитателям Дэвалоки относятся боги, апсары (прекрасные полубогини, находящиеся в постоянном услужении у богов), гандхарвы (полубоги, певцы и музыканты, возлюбленные апсар) и многие другие мифологические персонажи. У них у всех есть выбор: погрузиться ли в глубокое духовное созерцание или же пуститься во все тяжкие. В последнем случае кармой им уготована печальная участь перерождения в более низких видах существования.

Ведь, как уже говорилось, и всемогущие боги не освобождены от закона кармы, то есть от смерти и нового рождения. Единственное утешение — на небесах сказочно долгая продолжительность жизни. Однако известно: чем выше взлетишь, тем больнее падать, а чем больше привыкаешь к хорошей жизни, тем труднее отвыкать.

Буддисты эти Небеса называют небесами Радости и более тесно, чем индусы, связывают с Землей, с сансарой, ведь они ее неотъемлемая часть.

Роль небес Радости для буддиста, однако, отлична от той, которую они играют в древнеиндийской мифологии.

Небеса Тушита — это сфера практического альтруизма, они отражают оптимистический настрой человека, состояние его жизнерадостности. Одновременно вбирают в себя тонкие душевные движения и благородные помыслы. В буддизме их обитатели бодхисаттвы (санскр. — те, чья сущность — просветление, или тот, кому суждено просветление, или существо просветления) чутки к бедам людей, к их страданиям. Недаром небеса Тушита в переосмыслении буддистов становятся небесами Неравнодушия. На них бодхисаттвы проводят последнюю свою жизнь в круге смертей и рождений, перед тем как снова появиться на земле и стать буддами.

В каком-то смысле бодхисаттвы своей деятельностью восстановления в мире нравственных норм и высшей справедливости напоминают аватары бога Вишну — его нисхождение на землю в виде смертных существ, в том числе и человеческих. У индусов такая божественная метаморфоза в мире мифологических отражений реальности необходима для того, чтобы покарать злодеев и спасти от их эгоистического безрассудства Землю с живущими на ней существами. Роль людей в этой борьбе со злом в лучшем случае вспомогательная. Деятельность бодхисаттв гораздо шире и сложнее. Они не досаждают людям, не наставляют их на благочестивый путь, а всего лишь личным примером сострадательного и благонравного поведения вдохновляют их к избавлению самих себя от многочисленных пороков и страстей — к ведению добродетельной жизни. Если переходить на язык христианства, они в прямом смысле — блаженные.

Развитие буддизма, как любой религии, прошло через несколько этапов. На первом этапе небеса Тушиты обретались в результате медитации и отражали жизнерадостное состояние сознания. Впоследствии эти небеса превратились в местопребывание бодхисаттв до их появления в земном мире. Считалось, что через образы бодхисаттв прошли только Будды завершившихся мировых циклов, так называемых кальп. Число таких бодхисаттв не превышало двадцати четырех. Будда Шакьямуни рассматривается как Будда современной эпохи, а Майтрейя — будущей. Все остальные достигают состояния архата (санскр. — достойный), то есть человека, освобожденного от клеш, помрачений сознания и вышедшего из Колеса перерождений. Это ближайшие ученики и последователи Гаутамы Будды.

Что касается бодхисаттв, добавлю, что через много веков в буддизме широко распространилась концепция, что таким существом может стать любой человек.

Вернемся снова к индусам. Они, назвав своих второстепенных богов Тушитами, сблизили их с представителями Солнечной династии — сыновьями богини Адити (санскр. — свободная, безграничная, неисчерпаемая). Адити, согласно Ригведе, была дочерью мудреца-риши Дакши (он же Прачетас) и одновременно его же матерью, а также супругой другого ведийского мудреца-риши Кашьяпы. По другому, более позднему преданию, отец Дакши — Брахма.

Что значили для людей древности Солнце и Луна? С одной стороны, эти небесные светила определяют равномерное чередование жизненных процессов, присущих живым организмам, так называемые биоритмы, а с другой — с ними сопряжены циклы некоторых видов человеческой деятельности. Так, например, уже в древности цикл сельскохозяйственных работ выстраивался с учетом движения Солнца и Луны.

Риши для индусов — особые человеческие существа с волшебными возможностями богов. Некоторые из них считаются авторами гимнов Ригведы, а кто-то — прародителями человечества и всего живого — праджапати.

В Индии до сих пор нет единомыслия по поводу того, кто из риши наиболее могущественный, а кто из них происходит от Брахмы. Нет также общего представления о том, сколько существовало мудрецов-праджапати — десять или одиннадцать. До сих пор не утихают споры, кого именно и когда древнеиндийская традиция зачислила в список прародителей. Цифру семь — магическое число, регулирующее благоприятный ход жизни, обожествляют упертые ортодоксы. Они убеждены, что семерка — символ стабильности и гармонии. В самом деле: семь дней недели, в каждой октаве по семь нот, семь основных богинь, семь демонов-ракшасов, полубогов гандхарвов тоже семь, семь священных рек и городов, семь цветов радуги, на земле было семь континентов, один ушел под воду. И конечно, настаивают они, существовало только семь мудрецов-риши. Ни больше ни меньше.

На неопределенность и постоянные изменения «номенклатурного» списка «кто есть кто» в древнеиндийской мифологии повлияли многие особенности мышления индийцев. Во-первых, это устойчивые представления о временном потоке. Для сознания человека он невероятно продолжителен, но даже в своей бесконечности ограничен кальпами и различными, начиная с первой, манвантарами. Во-вторых, это связанная с долготекущим временем вера в метемпсихоз, в нескончаемые метаморфозы существования живых организмов. Индийцы сроднились с мыслью, что тысячелетиями постоянно меняют свое место пребывания и свои обличья то на Земле, то в поднебесье. И все это происходит в зависимости от праведности или греховности проживаемой ими жизни.

Воскресим из небытия мифологических персонажей, которые во времена Будды, а для некоторых индийцев до сих пор воспринимались и воспринимаются живее всех живых. Не разобравшись, кто из них есть кто, невозможно понять, что заставило Сиддхартху Гаутаму при создании новой картины мира мягко, но основательно отойти от традиционной мифологии и одновременно сохранить и сделать для людей более понятным содержащийся в ней суровый подход к морально-нравственным нарушениям как богов, так и людей. Рассмотрим запоминающиеся фигуры древнеиндийской мифологической реальности.

Так, Дакша считается одним из десяти великих мудрецов-праджапати, прародителей человечества. Он создан Брахмой из большого пальца своей правой ноги. В некоторых источниках Дакша — чуть ли не первый среди равных остальных. Еще он выступает предводителем богов в борьбе с демонами, асурами и с демонами-людоедами — ракшасами.

Дакша был тестем бога Шивы. Многорукий бог был женат на его дочери — прекрасной Сати, это была его первая мифологическая жена. Из-за того, что Дакша унизил зятя, не пригласив его на церемонию жертвоприношения, Сати, оскорбленная подобным отношением отца к ее мужу, в отчаянии бросилась в священный огонь[62].

Месть Шивы была немедленной и беспощадной. Его воинство во главе с богатырем Вирабхадрой разнесло в пух и прах все, что имело какое-то отношение к готовящейся церемонии жертвоприношения. Дакше за высокомерное отношение к зятю отрубили, а скорее всего — оторвали голову. По некотором размышлении, Шива смилостивился, оживил Дакшу — приставил ему вместо прежней головы козлиную[63].

Подобным образом он напомнил о его непомерной и безрассудной гордыне. У Дакши шестьдесят дочерей, большинство из них ему удалось выдать замуж. Тридцать — за Кашьяпу, двадцать семь — за бога Луны Чандру, одну — за бога Шиву. Однако две дочери остались старыми девами.

Долгое время Шива все-таки не мог прийти в себя от постигшего его горя. Прижав к груди останки Сати, он ни днем ни ночью не расставался с ними. Другие боги стали беспокоиться за его рассудок и обратились к Вишну за помощью. Вишну уговорил Шиву отдать ему останки Сати и разбросал их по разным местам необъятной Индии. Таких священных мест поклонения Сати насчитывается больше пятидесяти. Ритуальное самосожжение вдов на погребальном костре во времена Гаутамы Будды практиковалось. Насколько часто — неизвестно.

История бога Шивы начинается в хараппской цивилизации. В те времена он изображался в виде лингама с тремя белыми горизонтальными линиями трипундрой (санкр. — три черты, три полосы). Подобное изображение сохранилось до сегодняшнего дня с добавлением йони — символа женского лона, из которого вырастает лингам.

В последующие эпохи Шива выглядит яростным и жестоким божеством. В нем присутствуют черты красно-бурокожего ведийского бога неба и грома Рудры. Гневного и неистового. Рудру изображали вооруженным луком, с колчаном черных стрел и с косой в руке, а также связывали со смертью и считали покровителем бури, войны и разрухи.

Человека необходимо стреножить и постоянно держать в страхе перед неотвратимым возмездием высших сил, перед перспективой в будущем рождении стать тварью ничтожной и дрожащей, ничем не защищенной перед опасностями и коварством окружающего мира. Иначе люди расслабляются и творят невесть что, о чем сами потом искренне сокрушаются. Такова прописная истина добуддийской морали.

Шива при жизни Гаутамы Будды был для индийцев авторитетным и востребованным богом. Но совсем не поэтому я уделил ему в связи с историей Дакши и Сати столько внимания.

Шива олицетворяет благое насилие. Он эффективно «зачищает» злодеев с помощью своей божественной супруги, переродившейся после самосожжения в девушку гор, красавицу Парвати. В таком очаровательном и благостном виде она просуществовала в мифологии индусов недолго. Спустя какое-то время мы видим жену Шивы в устрашающих образах: то в ипостаси Шакти, то Кали, то Дурги. Теперь она воплощает божественную энергию и силу, невиданной жестокостью утверждая торжество справедливости. Гаутама Будда — антипод Шивы и его разнотелесной иллюзорной супруги[64].