угольной клятой, комитет ему хлеб давал и напередки-свой. Так и держались друг за дружку. Стал я чуять, что-то готовится, а что, понять не могу - на резню не похоже. Спросил у Димы, а он только ощерился: "Потерпи, солдат, скоро узнаешь".

По лагерю параши ползут и ползут. Этапы новые редко приходить стали, и все больше не с воли, а из других лагпунктов и командировок. От них тоже параша - полыхает в лагерях. Вот прошлая зима настала, такой лютой еще не было. за пятьдесят градусов заходило, а нас все одно в шахты гонят-там, дескать, теплее. Дима сказал, в этих местах такие зимы в норме, ведь за Полярным кругом стоим. Кодла не хуже мороза лютует. Из стоячих карцеров все чаще мертвые ледяные чурки выпадали. Вот как-то настало утро, а оно там зимой, да и целый день, как ночь, все одно-тьма. Время по звону рельсы узнавали.

Выстроили нас на утреннюю поверку и на развод: в шахты идти. Проверку прошли, а как скомандовали:

"Первая бригада, марш!"-все стоят и не шевелятся.

Майор пузатый, начальник лагеря то есть, сразу с лица спал, снова, теперь сам, команду кричит. А мы молчим и стоим. Тут его, да и всю его кодлу из зоны как ветром сдуло. Майор закричал, чтобы прожектора и лампы вырубили. Стоим в темноте. Молчим. А он.

видно, сообразил, раскумекал, что в темноте-то и подорвать из зоны легче, приказал снова врубить свет.

Тут Дима вышел перед строем:

- Комитет предлагает соблюдать порядок и дисциплину. На работу не выйдем, пока наши требования не выполнят. А требования такие,-вынул бумажку, прочел: "Снять номера с одежды и решетки с окон бараков. Отменить стоячие карцеры. Бараки на ночь не запирать. Рабочий день сократить до восьми часов.

Запретить побои зэков. Кто в забое вкалывает-увеличить пайку, вызвать члена Политбюро партии, что

бы знал, как зэки живут. Может, кто дополнить хочет?"

Все молчат. А Дима и сказал:

- Если кто не согласный, пусть выйдет к вахте.

Ни один зэк не вышел. Тогда Дима сам на вахту пошел. Там ихний лейтенант сидит, Дима ему бумажку с требованиями передал. Все разошлись по баракам. Пайка в этот день, как всегда, была. Столовая работала исправно и в другие дни тоже. Но никто из вохры и надзирателей в зону и не сунулся. Даже попок с вышек сняли. Видно, наслышаны были о лагерных восстаниях.

Майор снаружи через мегафон орал:

- Стране уголь нужен. Опомнитесь! Всех сгноим!

Дима ему с крыши барака закричал:

- Хуже быть не может. И так сгниваем. Стране уголь нужен, а нам жизнь, а не убийство!

Так четыре дня прошло. Утром строимся. Сами поверку проводим, все как положено. По баракам расходимся, в столовую-строем. На пятый день после обеда за зоной все загрохотало и зарычало. А потом стало тихо. Прожектор навели на бронетранспортер.

На нем стоит коротышка в полушубке и башлыке, кричит через магафон:

- Граждане зэки! Я-генерал-лейтенант Деревянко. Прибыл к вам по вашей просьбе. Мы рассмотрим ваши пожелания и просьбы.

Мы-то не просили, а требовали, и не его, а чтобы член Политбюро, ну да ладно, послушаем, что он еще скажет.

- Ваши просьбы мы удовлетворим. Номера с одежды можете спороть. (А мы уже и так спороли.)

Стоячих карцеров больше не будет. Рассмотрим и другие ваши просьбы. Но вот мои условия: завтра с утра - на работу, стране уголь нужен, соображаете? Вы же советские люди. А еще-выдать зачинщиков.

А нет-завтра все будете уничтожены. Зона окружена танками. Так что-думайте!

Тут лучи прожекторов стали шарить вокруг зоны.

Смотрим, и правда танки со всех сторон, стволы на нас наведены. Зима ведь, тундра замерзла, вот они и прошли. Всю ночь думали. Решили: на работу пойдем, но никого не выдадим. Утром, как построились, Дима и весь комитет сами к вахте вышли. Я за ними.

- Не надо,-говорю.

А Дима отвечает:

- Надо. Пашка, надо. Зачем всем погибать? Мы свое сделали.

С тем и ушли через вахту за зону. Больше их никто не видел.

А Деревянко орет через мегафон:

- Строем, по бригадам выходить из зоны. Каждой бригаде по отдельной команде!

Ворота раскрылись. Стали выходить. Медленно дело шло. Вот и наша бригада вышла. За зоной все прожекторами высвечено. Стоят бронетранспортеры и около них автоматчики. Генерал Деревянко и пузатый майор со всех сторон надзирателями и вохрой окружены. Они им на зэков пальцами показывают и нашептывают. Майор командует, кому из бригады налево идти, кому-направо. Кому налево-те сгинули.

А я попал с теми, кто направо. Повели нас в шахту, спустились-мать честная!-креплений нет. а где и есть, то совсем трухлявые. Двенадцать часов отбухали.

Вернулись в зону-нет решеток на окнах бараков.

Стоячие карцеры разрушены. Все-таки не зря Дима погиб. Так и стали нас с утра на эту гиблую шахту гонять. Кто-то на утренней поверке крикнул: "Обещали рабочий день сократить!"

Майор ласково так ответил:

- Пока вы волынку тянули, план по добыче угля сорвался. Нагоните план, тогда подумаем.

Только они, я считаю, и до сих пор думают. А в

шахте один за одним пошли обвалы. Вот и я в такой попал.

- А что было дальше?-глухо спросил Марк Соломонович.

- Все,-тихо проговорил Павлик и шепотом повторил:-Все...

Я почувствовал, что рука его, которую я держал, напряглась и вдруг опала. Это действительно было все.

Ардальон Ардальонович осенил Павлика крестным знамением.

Марк Соломонович сел на пол и, дико сверкая огромными глазами, застонал, делая руками такие движения, как будто вырывал волосы из своей совершенно лысой головы:

- Господи, почему не спас ты праведника?-закричал он.-Ведь мерзость душе твоей-пролитие крови невинной. Горе мне!

- Отмучился,- жалостливо сказал со своей койки Кузьма Иванович.

Приведенный Марией Николаевной Дунаевский осмотрел Павлика, коротко сказал, ни к кому не обращаясь:

- Снимите каркас,-и вышел.

Ушла и Мария Николаевна, сначала поцеловав Павлика в лоб. Лицо его, раньше такое подвижное, с непрерывно меняющимся выражением, было спокойным и строгим. Ардальон Ардальонович и Марк Соломонович стали возле койки Павлика, один в головах, другой в ногах, и застыли. Через некоторое время их сменили мы с Мустафой. Марк Соломонович убрал каркас. Все молчали. Рассвело. В палату, бренча столиком, вошла Галя и, взглянув на кровать Павлика, заплакала. Потом она подошла к койке и накрыла его с головой простыней. Несколько минут пыталась пересилить себя, но не смогла и ушла, так и не сделав нам утренней порции уколов.

Вслед за тем в палату, сановито отдуваясь, вошел высокий плотный милиционер без халата. За ним в открытую дверь виднелось бледное лицо Дмитрии Антоновича и его указующий перст. Милиционер уставился на койку, где лежало накрытое простыней тело Павлика, пожал плечами и вышел.

Вскоре появились тетя Клава и Кнопка. Кряхтя.

переложили они Павлика на каталку и повезли в морг.

Пока они снимали с него рубашку, перетаскивали, снова накрывали простыней, я отворачивался, потому что не было сил смотреть на изуродованное тело.

Вслед за каталкой пошли все однопалатники, кроме Кузьмы Ивановича, а по дороге к нам присоединился Владимир Федорович. В морг входить не разрешалось. Постояв возле закрывшихся, как в преисподнюю, дверей, мы стали расходиться. Но Ардальон Ардальонович, поманив меня рукой, встал по одну сторону дверей, а я по другую.

- Скоро вас сменим,-увидев это, сказал капитан.

Однако прошло всего несколько минут, и к нам подошел Дунаевский:

- Прошу вас немедленно снять пост. Разделяю ваши чувства, но это может повредить персоналу,- и, повернувшись, тут же ушел.

Мы с Ардальоном Ардальоновичем побрели к своему корпусу. Я чувствовал, что ноги у меня дрожат, колени подгибаются, все тело бьет озноб.

- Откуда у вас силы,-обратился я к старому адвокату,-чтобы после такой ночи стоять на посту?

Он ответил не то с легкой насмешкой, не то с кокетством:

- Почтенная Мария Николаевна время от времени величает нас гвардейцами. Так я, изволите ли видеть, действительно воевал в российской гвардии, и даже не в одной, а в трех.

Когда мы вернулись в палату, то увидели, что кро

вать Павлика заново застелена, а на подушке лежит несколько красных роз.

- Маша, конечно, кто же еще,-ответил на мой вопросительный взгляд Марк Соломонович, который за это время осунулся и стал сутулиться.

Нехотя позавтракав, мы до самого обхода молча сидели в палате. Около часа дня вошли Дунаевский, Раиса Петровна и Галя. Осмотрев каждого из нас, сделав вместе с Раисой Петровной лечебные назначения, Дунаевский обратился к нам:

- Через час на эту койку поступит новый больной, цветы надо убрать.

- Льва Исаакович,-искательно обратился к нему Марк Соломонович,-разрешите отнести цветы к изголовью мальчика.

- Это невозможно. Тело Павла Васильевича уже увезли те, кто предъявил на него права.

- Куда увезли? - с глухой яростью спросил Мустафа.

Дунаевский пожал плечами:

- Они предъявили полномочия и сказали, что Павел Васильевич-спецпокойник.

- Нехристи окаянные!-послышалось с койки Кузьмы Ивановича, но Дунаевский никак на это не прореагировал и вышел со всей свитой.

Ардальон Ардальонович сказал с несколько ненатуральным адвокатским пафосом:

- Профессор все же занимает вполне определенную позицию, которую никогда не забывают друзья и не прощают враги.

Марк Соломонович ничком лег на койку и замер.

Остальные как потерянные слонялись по палате.

Впрочем, вскоре и Ардальон Ардальонович улегся в постель. А потом и вправду привезли нового послеоперационного больного, пожилого, с седыми вьющимися волосами. Он еще находился под действием наркоза и только постанывал, а иногда и хрипло кашлял.

Под вечер в палату вошла Мария Николаевна и предложила мне:

- Выйдем в сад.

Мы прошлись по аллее и сели на знакомую уже скамейку среди кустов сирени.

- Вот теперь и я тебе кое-что расскажу,- повернулась ко мне Мария Николаевна.- В пятьдесят втором Льва Исааковича арестовали. А нам объявили, что он вредитель и еврейский националист. Потом меня вызвали на Лубянку. В кабинете парень лет тридцати в сиреневом костюме и с каким-то стертым лицом, говорил очень вежливо. Посетовал на низкую зарплату у медсестер, на тяжесть работы в урологическом отделении, потрепался о том о сем и вдруг спросил:

- Знаете ли вы, Мария Николаевна, что за месяц до ареста бывшего профессора, врага народа Дунаевского у него на операционном столе умер больной?

- Знаю,-ответила я.

- А знаете ли вы, что он был ответственным советским работником?

- Нет, не знаю. Я знаю, кто чем болен.

- Так вот.-важно объявил следователь,-сообщаю вам, что он был ответственным советским работником. И еще. Показаниями патологоанатомического вскрытия, данными судебно-медицинской экспертизы установлено, что это было злодейское умерщвление, осуществленное матерым врагом Дунаевским. Познакомьтесь с актом экспертизы!

Когда я прочла, он и говорит:

- Нам и так все ясно, но для полноты картины подпишите и вы, как операционная сестра, соответствующие показания. Я тут уже набросал примерно.

- Нет,-ответила я,-не подпишу.

- Почему?-удивился следователь.

- Дело обстояло совсем не так, как здесь описано.

"

- Но вы видите, какие авторитетные деятели медицины, профессора подписали акт.

- Это дело их совести. А было совсем не так.

Вранье они подписали.

- Вы же коммунистка, должны понимать, в чем заключается ваш долг,-начал нервничать следователь.

- Я и понимаю. Он заключается в том, чтобы добросовестно делать свое дело и говорить правду.

- А откуда вы знаете эту правду?

- Я, как вы сами сказали, операционная сестра.