Танцуют все

— Ну какие от вас секреты? — Иван движением губ обозначил улыбку. — Меньше всего падение было в группе тяжких преступлений, около двадцати процентов, а больше всего в группе мелких и административных. Количество ДТП, например, за полгода снизилось почти на сорок процентов.

— Ого! Это серьёзно, — сказал я.

— Есть также любопытная возрастная разница. Наиболее сильное правонарушений присутствует снижение среди молодёжи, в старших возрастных категориях это не так заметно, хотя тоже — случайным выбросом не объяснить. — Иван на секунду запнулся. — И вот ещё что. Экономическая ситуация в стране неважная, в причины я вдаваться не буду, вы знаете их не хуже меня, застой, доходы населения падают, цены растут, перспективы туманны, можно было бы ожидать, что как следствие будет возрастать и социальная напряжённость, в частности — митинги, демонстрации, но, напротив, мы наблюдаем удивительную социальную тишь: протестные настроения невелики, рейтинг президента, который ещё недавно медленно, но неуклонно снижался, теперь также медленно, но неуклонно растёт. Где логика? Вы, наверное, скажете, что логика здесь ни при чём, сознание обычного человека иррационально, он не анализирует, а чувствует, в выборе его преобладают эмоции. Но эмоции, несмотря на их стихийность, не возникают из пустоты, им нужна почва, гумус, поддерживающая питательная среда. То есть здесь должен наличествовать некий фактор, создающий психологически мотивированный настрой. Что это может быть за фактор? Вот в чём вопрос.

Честно говоря, он меня озадачил.

Я лишь руками развёл:

— Ну, дорогой мой, откуда я могу знать? Ты слишком многого от меня ждёшь. Здесь надо серьёзно подумать, изучить материалы. .. Ну, если хочешь, можно вот так... Мы находимся сейчас в ситуации Большого транзита: старый мир спонтанно разваливается, распадается на глазах, сквозь обломки его прорастает совершенно новый бытийный пейзаж. Говоря проще, наступает будущее. Мы внезапно оказываемся в мире, о котором раньше не подозревали. Нам чужд этот мир, нам непонятны его законы, мы боимся его, поскольку не представляем, как в нём можно существовать. А потому всеми силами пытаемся спасти остатки привычного настоящего: цементируем его трещины, пытаемся хлипкой арматурой связать расползающиеся обломки. Страх перед будущим — вот доминирующее состояние современности. Его чувствуют политики, скорее селезёнкой, а не умом, его чувствуют государства, его чувствуют нации, его чувствуют массы людей: не надо нам ничего нового, пусть всё остаётся как есть. Любое отклонение, правонарушение в том числе, воспринимается как дискомфорт. Его интуитивно стараются избегать, причём даже те, кто к правонарушениям склонен. Таков обобщённый психологический вектор, а то, о чём ты мне рассказал, это его проекция на реальность.

— Н-да... — несколько уныло изрёк Иван. Он был явно разочарован. Он, повидимому, ожидал, что я, как в прежних наших беседах, слегка подумаю, небрежно кивну, щёлкну пальцами и всё ему растолкую. Сразу же возникнет ясная и простая картинка, главное — станет понятно, что следует делать. А вместо этого получил д линные и расплывчатые рассуждения, вроде бы и на тему, но какие-то сугубо теоретические. — Н-да, Алексей Георгиевич... Ну что же... Вы, кажется, говорили, что у вас есть коньяк?

Признаюсь, я тоже был сильно разочарован. Иван пришёл ко мне за помощью, за конкретным советом, а я стал читать ему лекцию о закономерностях будущего.

Что это я?

Совсем опупел?

И вот тут в дело вмешался ещё один случай.

Иван, видимо, закругляя бесполезный визит, обозрел кухню, обстановку которой, скорее всего, до этого не замечал, не до того ему было, и, увидев фотографию на стене, вдруг замер:

— Ваша дочь?.. Красивая...

Аделия здесь и в самом деле выглядела чудесно: в лёгком воздушном платье, у яблони, словно сотканная из солнечной белизны.

Именно такая, какой я в первый раз увидел её.

— Не дочь, жена. У меня нет дочери, только сын. Зато есть внучка, тоже Аделия, в её честь, точная копия.

И, размякнув от коньяка, в таких мелочах и сказывается возраст, я сделал то, чего раньше категорически избегал: пожаловался на жизнь. Рассказал, как Адель не прошла в Первый мед, как она впала в клиническую апатию и целый год бродила по квартире, безмолвно, словно отражение в невидимых зеркалах. Как она, буквально пару недель назад, всё-таки начала оживать, но её оживление выглядело несколько... странным. Я даже думал, что она наконец влюбилась, но — нет...

Иван повернулся ко мне.

— А в чём конкретно заключались странности? — каким-то напряжённым голосом спросил он.

Он явно насторожился. Однако я этой его настороженности не заметил и, находясь в том же размягчённом состоянии, объяснил, что Адель стала, например, фанатичной аккуратисткой. Ты посмотри: нигде ни пылинки, ни пятнышка, все вещи расположены строго на своих местах. Я и сам, как ты заметил, наверное, аккуратист, люблю порядок, это экономит время и силы, но, знаешь, не до такой же степени. Её, не преувеличиваю, коробит, если я что-то сдвину, поставлю, пусть временно, не туда. Или, например, раньше она на свою работу просто тащилась, через не хочу, чувствовалось, как ей это обрыдло, а теперь — бежит, волнуется, как бы не опоздать, будто в копошении этом открылся ей некий смысл. Или вот ещё хуже, возвращаясь, обязательно целует меня в щёку — «я тебя люблю, дед», знаешь, как упорно твердят персонажи американских фильмов — «я тебя люблю — я тоже тебя люблю», словно стараются убедить себя в том, чего уже нет.

— То есть тщательное соблюдение социальных ритуалов и норм?

— Да... пожалуй... — после паузы, несколько опомнившись, подтвердил я.

— Алексей Георгиевич, позвольте мне осмотреть её комнату.

Я тоже насторожился:

— На симптоматику наркомании это совсем не похоже. Скорее наоборот...

— Позвольте, — настойчиво, со следовательским нажимом повторил Иван.

— Ну... если ты считаешь, что это необходимо...

Мы прошли в комнату Адели. Я заметил, каким цепким профессиональным взглядом Иван её охватил: жёлтенькие полупрозрачные занавески на окнах, литографии на стене, Петербург осенью и весной, письменный стол, зеркальнопаркетный пол, диван, сейчас сложенный, где цветные подушки образовывали строго выверенный по расстояниям ряд. Я как бы увидел это его глазами: не комната, а вылизанная до блеска витрина в мебельном магазине.

Что-то неживое, картинное.

Для манекенов, не для людей.

— Я загляну в ноутбук? — спросил Иван.

Поколебавшись, мне это было не слишком приятно, я всё же кивнул.

Иван поднял крышку.

— Надеюсь, он не на пароле... — Причмокнул, дёрнув щекой. — Надежды не оправдались... Когда у неё день рождения?

Я сказал.

Иван пробежался по клавишам:

— Нет... А если наоборот? Тоже — нет... А у вас?

— Что у меня?

— Когда у вас день рождения?

Я неохотно назвал дату. Мне это нравилось всё меньше и меньше.

— Так... число, месяц, год... Нет... А если месяц буквами?.. Опять— нет... А если наоборот?.. О, проехали!.. —Он хлопнул в ладони. — Ну— всё как всегда!.. Теперь— история посещений... Надеюсь, Адель ваша её не чистит...

Я кашлянул, собираясь его прервать. Это становилось невыносимым. Иван вскрывал жизнь Адели, как раковину моллюска, обнажая влажную беззащитную мякоть. Или словно подглядывал в щёлку за женщиной, которая переодевается.

— Иван, подожди...

Но тот уже щёлкнул по нужной клавише.

— Ого!.. — и застыл, всматриваясь в экран.

Я тоже нагнулся.

По экрану тянулся список адресов посещений.

Мне это ни о чём не говорило.

Однако Иван снова сказал «ого!», — после чего двинул мышкой и развернулась картинка в ярких и одновременно как бы зловещих тонах: средневековая башня из крупных неровных камней в окружении петербургских домов с чёрными стёклами.

Какое-то всё безжизненное.

—Да, конечно, —пробормотал Иван. — Этого следовало ожидать... Видите?.. Но мы туда не пойдем... — Мановением пальца он убрал картинку с экрана. Не отрываясь от ноутбука, сказал. — Алексей Георгиевич, это не шутки. Никогда, подчёркиваю: никогда, не входите в эту игру. Кто бы вам это ни предлагал, чем бы он... или она... это ни мотивировали...

 — А что там такое? — растерянно спросил я.

— Там — смерть...

Позже Иван признался, что в тот момент, когда на ноутбуке Адели всплыла заставка Игры, его как будто что-то ударило в мозжечок. Он и раньше, перебирая в своём расследовании кипы бумаг, беседуя с людьми, сопоставляя противоречивые факты, натыкался на упоминания о некой Игре, но — косвенно, где-то на периферии, воспринимая данные сведения как неизбежный словесный мусор, который следует разгрести, но в подсознании его они, вероятно, накапливались, сцеплялись друг с другом и тут, после очередного свидетельства, достигли критической массы. Вспыхнуло, как при атомном взрыве. Он ещё не мог объяснить всех деталей, не мог постигнуть в целостности их смысл, не в состоянии был описать механизм игрового воздействия, но по горячему биению крови, знакомому любому, кто проводил мучительные расследования, по колокольному звону в висках понял — это то, именно то, что он так долго искал.

И тут я услышал, как поворачивается ключ в замке.

— Уходим! — сдавленный шёпот мой был словно из триллера.

— Что?

— Это — она...

К счастью для нас, Адель задержалась в прихожей: размещала две сумки с купленными по дороге продуктами. Когда мы вышли — оба с каменными физиономиями, она как раз бралась, чтобы нести их на кухню.

Я засуетился:

— Оставь, оставь!.. Помогу!.. И вообще — познакомься, это Иван, мой бывший... студент... Иван, это Адель.

— Очень приятно, — сказала Адель.

И одарила нас улыбкой кинозвезды.

Иван промолчал.

В чём дело?

Я обернулся к нему.

Иван замер, словно остолбенев.

Глаза у него были странно расширенные.

Он, не отрываясь, смотрел на Адель.

На правах рекламы.

Вот мнение доктора психологических наук, профессора, заведующего кафедрой когнитивной психологии Эдуарда Баракиняна:

«"Вторжение" принципиально отличается от других компьютерных игр своей структурной осмысленностью и прикладной функциональностью. Игра только внешне выглядит незамысловатой. В действительности, как установлено нашими длительными исследованиями, сюжет Игры ненавязчиво мотивирует пользователя на профессиональную деятельность: человек как бы сливается с ней, она становится для него вдохновляющей целью. Добьёшься успеха в Игре — добьёшься и в жизни. Вот почему мы рекомендуем “Вторжение" в качестве стимулирующего эмоционального тренинга. Если персонал фирмы периодически играет в эту Игру, то производительность труда у него существенно повышается».

Велика и богата была Ринея, появившаяся на карте мира в незапамятные времена. Лежала она между двух океанов и омывалась пятью морями, также выходившими в океанский простор. Распахивались из неё пути во все стороны света. Привольны были реки Ринеи, текущие и с севера на юг, и с юга на север, безграничны были её леса и покрытые сочными травами степные равнины. Обильны были недра её, содержащие руды, нефть, золото, редкие минералы. Многочисленные народы населяли Ринею, говорили они на разных, иногда экзотических языках, но все издавна ощущали себя ринеянами, единой дружной семьёй, спаянной кровным родством. И если вторгался в Ринею враг, то такой же единой семьёй поднимались они на защиту родной земли, сражались стойко и мужественно: враг, упоённый своей кратковременной силой, терпел сокрушительное поражение.

Разумно властвовали в Ринее правители, прислушивавшиеся к нуждам народов и прозревавшие глубинные чаяния их: не думали они ни о почестях, ни о славе, ни о наградах, ни о личном богатстве, но лишь о благоденствии великой страны. А когда правитель начинал ощущать, что его срок власти исчерпан, что силы, источенные государственными трудами, не позволяют ему служить Ринее, как раньше, он уходил в монастырь, предварительно назначая себе преемника, который отбирался из числа лучших людей.

Царили в Ринее покой и согласие. Мирно и счастливо жили ринеяне, восхваляя мудрость своих правителей и милость своих богов.

И вдруг, точно треснуло небо, обрушились на Ринею неисчислимые бедствия. Откуда-то начали появляться люди, называющие себя либерами (от древнего слова «либа», означающего свободу), которые провозглашали, что мир изменился, что нельзя жить по старым законам, уже не соответствующим современности, и что нужна новая жизнь, совершенно иная, чем прежде. Немного было либеров, но звонки были их голоса и неутомимы были они в своих проповедях. Началась всеобщая смута в умах. Многие ринеяне, очарованные красивыми лозунгами, тоже возжаждали чего-то иного. Правда, что такое новая жизнь, не мог объяснить никто: одни хотели одного, другие — другого, третьи — третьего, а четвёртые — вообще такого, что уже не вмещалось в сознании человека. Появились даже безумцы, утверждавшие вообще неслыханное: что мужчины могут — в плотском отношении — жить с мужчинами, а женщины — с женщинами, и это не противоречит природе вещей. Причём каждый был абсолютно уверен, что он один знает, какой должна быть новая жизнь, а всякого несогласного объявлял тупым ничтожеством и врагом.

Заразились либерским безумием и населявшие Ринею народы. Оказалось вдруг, что ринеяне уже не одна семья, живущая по законам любви, взаимности и родства, но каждый народ считает себя особенным, избранным и несправедливо ущемлённым другими. Высказывались претензии, сыпались обвинения, открытые начались столкновения оскорбительные конфликты и на границах «исконных земель», кое-куда пришлось даже вводить войска, чтобы избежать кровопролития.

К сожалению, тогдашний правитель Ринеи был уже стар и слаб, таким же дряхлым и немощным было его окружение, он уже не способен был на энергичные действия, но вместе с тем медлил и со своим уходом, не назначал преемника, опасаясь — и не без оснований, — что перемена власти ещё больше усилит смуту. Ситуация тем временем ухудшалась, страна из великой державы, из града, сияющего на холме, превращалась в рыхлый конгломерат автономий, требующих себе всё больше прав.

Ринея находилась на грани распада, и соседи, давно зарящиеся на природные богатства её, завидующие её величию, уже стали потихоньку концентрировать войска в приграничных районах, рассчитывая в случае краха урвать себе жирный кусок.

В этот момент появились маглоры.

Позже возникла легенда, что это вообще были не люди, а сгущения всепроникающего эфира, связующего компьютеры и айфоны, природа которого была до сих пор неясна, сгущения, выражавшие желания миллионов и потому воплотившиеся в людей. Само слово это в переводе с магического языка древних означало «спасители», а в качестве особого Знака, выделяющего их среди других, маглоры надевали кожаные ошейники, показывая тем самым, что не для себя они живут, но — исключительно для страны. И так сильна была вера их, настолько они проникались ей, что ошейники эти срастались с телом, образуя вокруг горла кожистое кольцо. Непоколебимы были маглоры в своём призвании и несокрушимы в своей правоте. Шаг за шагом, упорно продвигались они к намеченной цели. И однажды утром пробудившиеся ринеяне узнали, что старый правитель сегодня ночью добровольно ушёл в монастырь, а новым правителем, по совету достойных, назначен Великий Маглор. И, приникнув к телеприёмникам, услышали и узрели они, как Великий Маглор, клянясь скипетром, взывая к Вечному Небу, обещает, что теперь воцарятся в стране Закон и Порядок.

Это вызвало ещё больший хаос в умах. Одни — в основном либеры — кричали, что нельзя отдавать с таким трудом завоёванную свободу, другие, напротив, яростно отвечали им, что нельзя разрушать державу, созданную трудами и кровью предков, а третьи — их называли Смятенными, и были они в подавляющем большинстве — вообще не знали, что делать. Напряжение стремительно нарастало. Обе стороны уже начали вооружаться. Ринея приближалась к порогу гражданской войны. И тогда собрались Смятенные в толпы и, подняв хоругви, пошли к Храму Истинной веры, который высился над столицей уже полторы тысячи лет, пережив все бури и потрясения. И спросили они у вышедшего к ним Верховного хранителя Истины: «Ответь нам, что есть закон? » И ответил им Верховный хранитель: «Закон есть то, что указал Великий Маглор». И спросили Смятенные у Хранителя: «Скажи нам, что есть Порядок?» И ответил им Верховный хранитель: «Порядок есть соблюдение всех Законов, которые установил Великий Маглор». И ещё сказал Верховный хранитель: «Кто вы такие, чтобы изменять мир? Посмотрите на Небо, давшее светом своим жизнь нам всем: планеты вращаются по предначертанным им траекториям, звёзды и галактики движутся по предначертанному им пути. Посмотрите на Землю, поддерживающую своей силой всю нашу жизнь: каждый год произрастает трава, и каждый год колосятся поля, наливаясь зерном, каждый день всходит солнце и каждый вечер стремится оно к закату. Ничто не отклоняется от предначертаний Истины. Только обезумевший человек может нарушать Божественную Гармонию мира»...

Так он сказал.

И тогда прозрели Смятенные и поняли,что нету страны иного пути, кроме начертанного Великим Маглором. И поднялись они, и безжалостно отторгли всех тех, кто провозглашал иное: изгнали либеров с их работ, чтобы больше не смущали умы, изгнали их из школ, из институтов, из государственных учреждений, изгнали из их домов, отовсюду, где бы они ни пытались укрыться. Изгнанных же ссылали на Бесплодные острова в Северном море: пусть там строят своё царство свободы. Впрочем, многие либеры сами бежали из Ринеи в другие страны.

И утвердилась в стране власть маглоров, и воцарились в Ринее незыблемые Закон и Порядок. И прекратились братоубийственные распри народов, и ярче прежнего воссияла её державная слава. Снова гордый ринейский флаг начал развеваться по всему миру. Снова затрепетали и покорно склонились перед Ринеей злокозненные соседи. А успокоенные ринеяне, многие из которых тоже надели кожаные ошейники, начали славить мудрость и прозорливость, коими наделён был Великий Маглор.

Несколько следующих дней я провёл точно во сне. Я как-то сразу понял, что случилось с Иваном. Почему он в ответ на ослепительную улыбку кинозвезды лишь пробормотал что-то невнятное, да и то после мучительной паузы, а потом деревянной походкой, будто слепой, чуть ли не ощупывая воздух руками, двинулся к лестнице. С ним случился любовный обморок. Точно такой же, какой случился со мной, когда сорок пять лет назад я впервые увидел свою Аделию: обожгло дно зрачков, мир выцвел, перед глазами поплыла молочная пелена. Я тоже в этот момент пробормотал что-то невнятное и тоже некоторое время потом двигался, как слепой, спотыкаясь, задевая предметы.

Всё повторяется.

Всё повторяется в другом времени, с другими людьми, но сила, движущая жизнью, не иссякает.

А тогда я был немного ошеломлён. Иван? Вот уж никак не ожидал этого от Ивана. Мне казалось, что такие нахлывы лирических чувств ему совершенно не свойственны. Я помнил, сразу обратил на это внимание, что даже девушки в группе курсантов, весьма, надо заметить, раскрепощённые, не называли его ни Ваней, ни Ванечкой, тем более и не Ванькой, а именовали строго Иваном, словно натыкались вокруг него на невидимую преграду.

И вот — пожалуйста.

В ошеломлении моём был привкус тоски. Я, разумеется, не рассчитывал, что Адель останется со мной до конца жизни. Понятно было, что когда-нибудь мы расстанемся, она уйдёт, ломкая гусеница-подросток превратится в бабочку, выпорхнет замуж, появятся дети, будет своя семья, свои интересы, просто я не ожидал, что это «когда-нибудь» наступит так быстро. Или, может быть, мои волнения преждевременны? Я сквозь линзу старческого эгоизма вижу то, чего пока ещё и в помине нет. Ведь когда я рассказывал Ивану о странностях, появившихся у Адели, я, не знаю уж почему, не сообщил ему самого главного: именно в эти дни у меня начало возникать ощущение, что это уже не совсем Адель, не Адель, а кукла из целлулоида, аккуратно раскрашенная, с простеньким механизмом внутри, на стандартные запрограммированным действия. Положено радоваться при виде меня — она радуется, положено спрашивать, как моё настроение и дела, — она спрашивает и выслушивает ответ, положено улыбаться — она улыбается, положено целовать в щёку — целует. Трансформация произошла, но совсем иная. В чём разница, не объяснить: одни эмоции, чувства, смутные впечатления, однако теперь, когда Адель чмокала меня, вернувшись с работы, я едва сдерживался, чтобы не отстраниться: щеки моей касались не губы, а нагретая изнутри неживая пластмасса. Неприятно было в этом признаваться, но мне казалось, что рядом со мной действительно живёт не Адель, которую я помнил и бесконечно любил, а некое чужеродное существо, принявшее облик Адели и копирующее её до мелочей. Глупо, конечно. Глупо, нелепо и некрасиво, я ненавидел себя за это, но ничего не мог с собой сделать.

Интересно, кстати, что признаком чужеродности стала для меня повязка на шее. Адель вдруг начала носить её даже дома. Это была то цветная газовая косынка, то что-то вроде широкой ленты, заколотой брошью или завязанной пышным узлом, а то и обычный платок, как правило, красный, наподобие пионерского, я по возрасту ещё помнил данный идеологический аксессуар. Тогда мне и в голову не приходило, что как раз в эти дни у Адели вокруг горла образовался ошейник: уплотнённое вздутие кожи шириной примерно в полтора сантиметра. В глаза он сам по себе не бросался, но при повороте головы, когда горло тянулось, просматривался достаточно ясно. Соответственно изменилась и психика. Правда, тогда я ещё не знал, насколько это серьёзно. Тем более что на такую деталь одежды возникла, как мне казалось, определённая мода. Я то и дело встречал в транспорте, в метро, например, девушек и парней с разнообразными шарфами и платками.

Повторяю: о значении этого я не догадывался. Как, впрочем, не догадывался и об Игре, тихонько просачивающейся в нашу жизнь. Иван в тот день мне ничего толком не объяснил. Его пронзило предчувствие, он прикоснулся к обжигающей тайне, но до самой тайны ещё следовало добраться, осмыслить её, очистить от напластований, увидеть воочию её огненное нутро.