Помоги проекту - поделись книгой:
МОСКОВСКАЯ СТАРИНА
Предисловие
Каждый город имеет своих певцов и летописцев. И чем богаче и значительнее его прошлое, чем длиннее и плодотворнее пройденный путь, тем дороже каждое свидетельство из первых рук. Пусть робок и слаб доносящийся издалека голос, но его живые интонации, неповторимость суждения, меткость и самобытность слова представляют непреходящую познавательную и художественную ценность, дополняя новые грани к созданному в литературе портрету города. Он предстает «напитанный своей историей и культурой до мельчайших пор, до каждой подворотни».
В русской мемуарной литературе запечатлено великое множество описаний старой Москвы, ее заповедных уголков, колоритного быта, гостеприимства и душевности, крутых нравов и характерных типов обитателей. Чем стремительнее становится бег нашего времени, внушительнее и смелее планы преображения города, тем труднее представить себе, какой была Москва столетие или два тому назад, тем сложнее понять взгляды, правильно оценить нравственные устои и жизненный уклад сменявших друг друга поколений москвичей. Просеивая с помощью памяти, знаний и опыта разнообразную информацию, которой так богата мемуаристика, мы учимся бережно хранить все самое лучшее в нашем культурном наследии, расширяем горизонты своего миропонимания.
Возникнув, как считают историки литературы, в XVII столетии, мемуары получили особое распространение в прошлом веке. Растущий в русском обществе интерес к личности, которая стала, по выражению «неистового Виссариона» (Белинского) «мыслью и думой века», стремление к исследованию внутреннего мира человека, его роли в истории вдохновили не только художественную литературу. Уже к середине XIX столетия стали чаще издаваться дневники, записки, воспоминания и другие автобиографические произведения. Н. Г. Чернышевский, анализируя успех у читателей «Семейной хроники» С. Т. Аксакова, писал о «слишком сильной потребности нашей в мемуарах», а творец величайшего произведения в этом жанре — «Былое и думы» — А. И. Герцен в 1855 году подчеркивал, что «в настоящее время нет такой страны, в которой мемуары были бы более полезны, чем в России». К этому времени в отличие от прошлого столетия они уже перестали быть привилегией в основном дворян: появились воспоминания купцов, разночинцев, а позднее и рабочих. В наши дни, когда интерес к прошлому охватил широкие круги читателей, мемуарная литература, в которой человек всегда находится на переднем плане, стала более активно использоваться в качестве исторического источника. Она помогает восполнять некоторые «белые пятна» тех трудов современных историков, в которых до сих пор прошлое предстает подчас как «объективно обусловленная» социальная схема, драма идей без их носителей, а на авансцене вместо полнокровного живого человека мы различаем как в театре теней лишь его силуэт.
Интересующие нас воспоминания московских старожилов, как правило, публиковались в периодических изданиях, давно забытых и мало доступных читателям. Мемуары, которые выходили отдельной книгой, также стали библиографической редкостью. Предлагаемый читателю сборник «Московская старина» воспроизводит фрагменты почти забытых рукописей, которые составляют содержание книги — «раритета» — «Ушедшая Москва» (Московский рабочий, 1964). Сборник дополняют очерк «Москва прежде», принадлежащий перу известного писателя Н. Д. Телешова, и воспоминания академика М. М. Богословского «Москва в 1870―1890-х годах». Хронологический диапазон собранных в сборнике мемуаров охватывает переломное, насыщенное событиями время, начиная с 1850-х годов до конца царствования «высочайшего фельдфебеля» Николая I, от последнего десятилетия прошлого столетия. Чем же памятно это время? Эпоха, составляющая «фон», на котором развертывается «действие» в мемуарах, была исполнена крупных социальных катаклизмов и оставила глубокий след в истории страны.
Главным событием, обозначившим демаркационный рубеж, который разделил до и послереформенную Россию, стало освобождение крестьян в 1861 году. Отмена крепостного права знаменовала превращение феодальной монархии в монархию буржуазную. «Россия сохи и цепа, водяной мельницы и ручного ткацкого станка стала быстро превращаться в Россию плуга и молотилки, паровой мельницы и парового ткацкого станка», — писал В. И. Ленин. (ПСС. Т. 3. С. 597―598.)
Падение Севастополя и поражение царизма в Крымской войне 1853―1856 годов, в которой так трагически проявилась военная и экономическая отсталость России, крайне обострили кризис патриархально-крепостнической системы. Режим казармы, всеобщего ранжира, виселиц и шпицрутенов, режим, удушающий малейший проблеск свободной мысли, стал более нетерпимым. Борьба против «устоев» приобретала разные формы: массовых побегов крестьян в Крым «за волей», их вооруженного сопротивления войскам, студенческих волнений и демонстраций, так называемого «трезвенного движения» крестьян против винных откупов. Вольное слово издалека разносил по Руси «Колокол» Герцена, а призыв к крестьянскому восстанию звучал со страниц «Современника» Чернышевского. В либеральных буржуазных и дворянских кругах стали модными обеды и банкеты с произнесением «дерзких» застольных речей. Требования общественных свобод выдвигали как славянофилы, так и западники. Публицист и поэт К. С. Аксаков в записке царю «О внутреннем состоянии России» писал, что между правительством и народом «выросла непомерная, бессовестная лесть, уверяющая во всеобщем благоденствии», обличал взяточничество и организованный чиновничий грабеж. «Все зло происходит, — продолжал он, — главнейшим образом от угнетательной системы нашего правительства; угнетательной относительно свободы жизни, свободы мнения, свободы нравственной, ибо на свободу политическую и притязаний в России нет». (Цит. по История Москвы. Т. 3. М., 1954. С. 762.) Профессор университета Б. Н. Чичерин опубликовал в «Колоколе» политический манифест московских западников: «Нам нужна свобода!.. Либерализм! Это лозунг всякого образованного здравомыслящего человека в России. Это знамя, которое может соединить вокруг себя людей всех сфер, всех сословий, всех направлений. Это слово, которое способно образовать могущественное мнение, если мы только стряхнем с себя губящую нас лень и равнодушие к общему делу». (Голоса из России. Ч. IV. Изд. 2-е. Лондон, 1858. С. 128.)
Революционный кризис, затронувший все слои русского общества, высокий накал классовой борьбы заставили правительство пойти на уступки. 30 марта 1856 года, выступая перед московским дворянством, Александр II признал, что лучше освободить крестьян «свыше, чем снизу».
Вслед за обнародованием царского манифеста об освобождении крестьян и Положений 19 февраля 1861 года последовали утвержденные с большой натяжкой и ограничениями буржуазные реформы в области местного самоуправления «Положение о губернских и уездных земских учреждениях», «Городовое положение», согласно которому налогоплательщики городов в соответствии с имущественным цензом выбирали бессословную городскую думу. Ее исполнительным органом стала городская управа, а председателем думы и городской управы являлся городской голова. Судебная реформа учредила коронный и мировой суды. В судебном процессе стали принимать участие выборные присяжные заседатели. 17 апреля 1863 года отменили публичные наказания плетьми и клеймение. В 1865 году были изданы «Временные правила», по которым отменялась предварительная цензура. В течение ряда лет осуществлялась реорганизация русской армии: вместо рекрутского набора была введена всеобщая воинская повинность.
Более демократичной стала и система народного образования. «Положение о начальных народных училищах» 1864 года предусматривало открытие наряду с государственными земских и церковноприходских школ. Гимназический устав, основанный на принципе формального равенства вне зависимости от сословности и вероисповедания, вводил два типа гимназий: классические и реальные. Широкую автономию получили университеты. Появились и первые высшие учебные заведения для женщин.
Однако, осуществляя буржуазные реформы, царизм проводил их непоследовательно, всячески затрудняя их реализацию. Самодержавие видело в этих реформах своего рода спасательный круг, с помощью которого рассчитывало уцелеть во время революционной бури. Ее девятый вал как раз и пришелся на год крестьянской реформы, грабительские условия которой вызвали в деревне массовые протесты. Всю страну потрясла трагедия села Бездны, крестьяне которой в апреле 1861 года были расстреляны карателями. Страну наводняли революционные прокламации и воззвания («К молодому поколению», «Молодая Россия»).
Вынужденные уступки царизма освободительному движению сменялись жестокими репрессиями: в 1862 году был сослан на каторгу Н. Г. Чернышевский, запрещены журналы «Современник» и «Русское слово», арестованы один из организаторов тайного революционного общества «Земля и воля» Н. А. Серно-Соловьевич, властитель дум молодежи революционер-демократ Д. И. Писарев и другие, многие революционеры эмигрировали. С развитием революционного движения в России связано восстание в Царстве Польском которое было беспощадно подавлено самодержавием. Начавшись в январе 1863 года, оно, несмотря на мужество и самоотверженность повстанцев, завершилось поражением и казнью его руководителей. Новая волна преследований и правительственного террора поднялась в России в 1866 году после неудачного покушения на Александра II революционера Д. В. Каракозова.
Революционно-демократическое движение в пореформенной России стало началом нового разночинского этапа русского освободительного движения, главным направлением которого было народничество. Однако, если «шестидесятники» в борьбе против самодержавия рассчитывали на крестьянское восстание, то «семидесятники» возлагали надежды не только на «всенародный бунт», к которому призывал идеолог анархизма М. А. Бакунин, но и на «критически мыслящую личность», бывшую, по мнению П. Л. Лаврова, двигателем истории, на провозглашенную П. Н. Ткачевым тактику политического заговора и на индивидуальный террор.
Весна 1874 года ознаменовалась массовым «хождением в народ» революционно настроенной молодежи, значительная часть которой была арестована и предстала перед судом на процессе «ста девяносто трех». На смену революционным организациям 1860-х годов в следующем десятилетии пришли «Большое общество пропаганды», кружок «Москвичей», возникшее в 1876 году новое тайное общество «Земля и воля». Цели последнего были открыто провозглашены Г. В. Плехановым во время студенческой демонстрации у Казанского собора в Петербурге. А вскоре из зала суда, где шел процесс «пятидесяти» — членов кружка «Москвичей», на всю страну прозвучало пророческое последнее слово рабочего Петра Алексеева о том, что скоро «подымется мускулистая рука миллионов рабочего люда и ярмо деспотизма, огражденное солдатскими штыками, разлетится в прах!».
Большое влияние на развитие революционного и демократического движения в России оказала русско-турецкая война 1877―1878 годов. Объявление войны Турции было воспринято в стране как выступление в защиту славян. Народ рассматривал войну как освободительную и справедливую. Об этом свидетельствовали широкое движение солидарности с угнетенными славянскими народами, народные пожертвования, приток добровольцев. В стране начался новый демократический подъем. Именно в это время горстка отчаянных героев бросила вызов могучей полицейской машине самодержавия и армии жандармов. В январе 1878 года В. И. Засулич стреляла в петербургского градоначальника Ф. Ф. Трепова, по приказу которого был подвергнут телесному наказанию политический заключенный. Суд присяжных оправдал Засулич. В том же году С. М. Кравчинский убил в Петербурге шефа жандармов Н. В. Мезенцева. 2 апреля 1879 года А. К. Соловьев пытался, но неудачно, убить Александра II. 5 февраля 1880 года в Зимнем дворце взорвалась бомба, подложенная рабочим С. Н. Халтуриным. Организатор «Северного союза русских рабочих», он к тому времени установил связи с «Народной волей», которая сформировалась после раскола «Земли и воли», а позднее вошел в состав ее руководства. Незадолго до взрыва журнал «Народная воля» писал: «Война начата не на жизнь, а на смерть… из этой ожесточенной схватки нет другого исхода: либо правительство сломит движение, либо революционеры низвергнут правительство». Власти приняли чрезвычайные меры. Была создана «Верховная распорядительная комиссия по охранению государственного порядка и общественного спокойствия». Ее возглавил граф М. Т. Лорис-Меликов, вскоре назначенный министром внутренних дел. Жестокие репрессии против революционеров он сочетал с уступками либералам, получив прозвище «бархатного диктатора».
«Народная воля» охарактеризовала деятельность министра как политику «волчьей пасти и лисьего хвоста». Еще в 1879 году она вынесла царю смертный приговор, и после семи покушений 1 марта 1881 года он был убит. Однако своих целей «Народная воля» не достигла. Казнь участников покушения А. И. Желябова, С. Л. Перовской, Н. И. Кибальчича и других, выдача провокатором всех боевиков привели к разгрому организации. Народники отказались от революционной борьбы против самодержавия. Господствующим направлением стало либеральное народничество.
С начала 1880-х годов наступила полоса «безвременья» — политическая реакция, продолжавшаяся почти десятилетие. 29 апреля 1881 года был опубликован написанный идейным вдохновителем реакции обер-прокурором синода К. П. Победоносцевым манифест «О незыблемости самодержавия»; подали в отставку обвиненные в либерализме М. Т. Лорис-Меликов, военный министр Д. А. Милютин, министр финансов А. А. Абаза. Новый министр внутренних дел ярый мракобес Д. А. Толстой повел решительное наступление на только что обнародованные свободы, был установлен административный надзор за печатью, введена «карательная цензура», закрыты многие журналы («Отечественные записки» М. Е. Салтыкова-Щедрина, «Голос» и др.). Министр народного просвещения И. Д. Делянов издал позорный циркуляр о «кухаркиных детях», закрывший доступ в гимназии детям из малоимущих семей. Было затруднено и поступление в высшие учебные заведения, ликвидирована автономия университетов.
Годы политической реакции совпали с промышленным кризисом начала 1880-х годов. Технический переворот, вытеснение мануфактурного производства оснащенными машинами капиталистическими фабриками резко ухудшили положение рабочего класса. В ответ росло число рабочих стачек. Еще в предшествовавшем десятилетии возникли первые рабочие организации: Южнороссийский (1875) и Северный (1878) союзы рабочих. Крупнейшим организованным выступлением рабочих стала Морозовская стачка на Никольской мануфактуре фабриканта Т. С. Морозова в Орехово-Зуеве в 1885 году. В ней приняли участие более восьми тысяч рабочих.
К 1880-м годам относится создание первой русской марксистской организации «Освобождение труда» (1883) в Женеве и возникновение первых марксистских кружков в России. На эти годы приходится начало пролетарского этапа освободительного движения, который связан с титанической деятельностью В. И. Ленина. К этому времени концентрация промышленного производства в России достигла высокой степени, происходило сращивание промышленных монополий и банков. Но монополистический капитал развивался при сохранении феодально-крепостнических пережитков и политической системы абсолютизма, резко усиливая социальный гнет и обостряя классовую борьбу.
Россия вступала в эпоху империализма и в новое столетие. Пытаясь осмыслить исторические судьбы Родины, великий поэт Александр Блок, призывавший всем сердцем слушать музыку революции, писал в поэме «Возмездие»:
Какую же печать наложил «железный век» на Москву, как отозвались в ней судьбоносные перемены в жизни страны? Ведь издавна древняя столица была кровно спаяна со всеми далеко простиравшимися русскими землями. Недаром «российский историограф» Н. М. Карамзин заметил: «Кто был в Москве, знает Россию». XIX столетие еще больше укрепило эти узы. Москва вносила свою лепту в общерусскую летопись. Но она имела и свою местную хронику. Не будем ее пересказывать, выделим лишь некоторые стороны московской жизни, которые не получили достаточно полного отражения в мемуарах.
Уже пожух манифест об объявлении войны Оттоманской Порте, ушли из Москвы полки, прошло несколько рекрутских наборов, возвращены помещикам бежавшие от них для записи в военную службу крепостные, похоронены в общих могилах жертвы холерной эпидемии. Отзвучали колокольные звоны и пушечные салюты в честь первых военных побед, и патриотический подъем сменился народной скорбью о трагедии Севастополя, негодованием на деспотизм, приведший к военному поражению, всеобщим недовольством и ропотом. В этой общественной атмосфере вызовом власти прозвучали торжества по поводу столетия Московского университета в 1855 году и демонстративные выборы начальником московского ополчения опального героя Отечественной войны 1812 года генерала А. П. Ермолова, которого за связь с декабристами Николай I отстранил от военного командования. Голос пробудившегося общественного мнения, столь чуждого николаевской эпохе, прозвучал в том же году на похоронах кумира студенчества, профессора университета Т. Н. Грановского и на юбилейных торжествах по поводу 50-летия сценической деятельности великого русского актера М. С. Щепкина, бывшего крепостного.
Ответом на реформу, ограбившую крестьян, стали повсеместные протесты и выступления, охватившие московскую губернию. Москва ответила на нее студенческими волнениями. Первое крупное столкновение учащейся молодежи с полицией в пореформенной Москве произошло 12 октября 1861 года. Студенты пришли к зданию генерал-губернатора с требованием об освобождении арестованных накануне товарищей, вступивших в конфликт с профессорами и попечителем учебного округа. Полиция, конные жандармы вместе с лавочниками-охотнорядцами набросились на них и начали избивать. Это побоище получило название «Битвы под Дрезденом», так как произошло возле гостиницы «Дрезден», располагавшейся на Тверской площади напротив генерал-губернаторского дома.
То разгораясь, то затухая, студенческие волнения в Москве продолжались почти до самого конца столетия. Так, когда в апреле 1878 года в Москву проездом прибыли студенты, высланные из Киева за участие в «беспорядках», москвичи устроили им восторженную встречу. Однако завершилась она также побоищем, которое учинили охотнорядцы. 2 октября 1884 года возле здания университетской типографии на Страстном бульваре состоялась студенческая демонстрация против нового реакционного устава, фактически ликвидировавшего университетскую автономию. (Она получила название «Катковской» по имени поддерживавшего этот устав реакционера М. Н. Каткова.) Позднее волнения вспыхнули вновь, из университета и Петровской академии было исключено более ста человек, университет временно закрыт. Около 700 человек было заключено в Бутырки после студенческих волнений в марте 1890 года.
Антиправительственные настроения проявились в Москве на первом земском съезде, который высказался в марте 1879 года за введение конституционного строя, позднее во время чествования приехавшего в этом же году И. С. Тургенева и, в особенности, на открытии памятника А. С. Пушкину на Страстной площади 6 июня 1880 года. Академик А. Ф. Кони писал: «В затхлой атмосфере застоя, где все начало покрываться ржавчиной отсталости, вдруг пронеслись струи чистого воздуха — и все постепенно стало оживать. Блестящим проявлением такого оживления был и пушкинский праздник в Москве».
Значительна роль Москвы в распространении марксизма в России. В начале 1890-х годов в Москве создаются первые марксистские кружки. Теория марксизма утверждалась в борьбе со взглядами народников. В январе 1894 года, на нелегальном собрании в квартире Залесской в доме на Воздвиженке (ныне проспект Калинина, дом не сохранился) состоялось первое в Москве выступление В. И. Ленина, который подверг сокрушительной критике воззрения либерального народника В. П. Воронцова. Весной того же года на нелегальном собрании в квартире рабочего К. Ф. Бойе (Немецкая — ныне Бауманская улица, 23) представители рабочих кружков создали Центральный рабочий кружок, заложивший основу московской социал-демократической организации. В 1895 году в лесу близ Вишняков состоялась первая рабочая маевка. 10 марта 1898 года на нелегальном собрании в Капцовском училище (Леонтьевский переулок — ныне улица Станиславского, 19) образован Московский комитет Российской социал-демократической партии.
Москва вступала в XX век как один из крупнейших быстро растущих городов Европы. За 40 лет население пореформенной Москвы увеличилось более чем в два раза: с 400 тысяч до миллиона жителей. За это же время ее территория возросла с 71 до 177 кв. километров.
Превратившись в один из центров революционного движения России, «вторая столица» стала вместе с тем цитаделью русского капитала, в которой еще прочные позиции занимали монархисты и черносотенцы. С одной стороны, это была все еще «большая деревня» с океаном ветхих домишек и деревянных изб на окраинах, садами и огородами, с другой — древняя «златоглавая» столица с «сорока сороками» каменных церквей, роскошными торговыми пассажами, комфортабельными кварталами и могучим краснокирпичным Кремлем в центре. На одном полюсе находились сохранившие кое-где патриархальный уклад барские дворцы-усадьбы, выставленная напоказ архитектурная вакханалия и западный лоск кичливых буржуазных особняков, господство всеядной эклектики и входившая в моду томная грация модерна, на другом — угрюмые каменные коробки и дымящие трубы быстро умножавшихся фабрик и заводов, кричащая нищета рабочих казарм, босяцкое «дно» и грязные ночлежки Хитровки.
Великие прозрения ученых, вторжение электричества в повседневную жизнь, первые телефоны, трамваи и кинотеатры, выставки, музеи и публичные библиотеки, книги властителей дум, гипнотической силы художественные полотна, музыкальные и пластические образы, рожденные в Москве, щедрое созвездие титанов отечественной культуры. И тут же — застойный быт, темная сила вековых предрассудков, удушливая тина «Домостроя», еще не сбросившие вековой дремы «темного царства» Замоскворечье и Рогожская, куда, по словам одного из мемуаристов, «Европа ворвалась к нам, словно хлестнула нас огненной вожжей…».
Москва Толстого и Чехова, Шаляпина и молодого «буревестника революции», Рахманинова и Чайковского, Репина и Сурикова, Москва университета, прославленных театров, консерватории, «Третьяковки» и «Тургеневки», Училища живописи, ваяния и зодчества, открытых для посещения частных художественных коллекций и книжных сокровищ, соседствовала с Москвой угрюмой сытости и безоглядного разгула охотнорядцев, легендарных кутежей купеческих толстосумов, с Москвой крестных ходов, кликуш и юродивых церковных папертей, опустившихся нищих «странноприимных домов».
Первые «небоскребы» — рвущиеся своими этажами ввысь доходные дома, репрезентативные здания биржи, страховых обществ, банков, бесконечные вереницы «ломовиков», насыщающих оптовые склады Китай-города, превращенного в московское «сити», стальной узел железных дорог, расходящихся во все концы страны, лес фабричных труб, стремительно прорастающих повсюду, и безудержная стихия наживы Сухаревки, которая распространялась подобно заразе.
И над всеми этими противоречиями русской действительности хищно парили двуглавые орлы на кремлевских башнях. Но они уже не были в силах воспрепятствовать нелегальным сходкам рабочих окраин, маевкам в Сокольниках, Марьиной роще и на заставах, которые предвещали близкую очистительную бурю.
Но прежде, чем грянула эта буря, в летопись Москвы вошла еще одна памятная дата — 18 мая 1896 года, когда в городе начались «роковые» народные гулянья на Ходынском поле. Празднества в честь коронации последнего представителя царствующей династии Николая II превратились в кровавую народную катастрофу. Во время возникшей на месте гуляний давки погибло около 1400 человек и почти столько же получило увечья. «Людей буквально расплющивали в толпе — ломали ребра, сдавливали грудные клетки; многие тут же умирали, другие теряли сознание, но давка продолжалась в огромном „загоне“, откуда большинству выхода не было, — вспоминал писатель Н. Д. Телешов в очерке „Москва прежде“. — По программе торжеств в этот вечер злополучного числа был назначен парадный бал в иностранном посольстве…, — продолжал он, — Москва была уверена, что в такой страшный день бал будет отменен. Но нет — пышный бал состоялся, и царь Николай с царицей принимали в нем участие. Подробности о танцах и угощениях были напечатаны наутро в газетах. Это произвело удручающее впечатление на весь народ, даже на самых смирных и покорных: „Не предвещает все это ничего доброго. Царствование началось бедой“».
Далеко не все стороны жизни Москвы второй половины прошлого столетия равноценно освещены на страницах мемуаров. И это вполне объяснимо. Мемуаристы принадлежали к различным классам, сословиям, культурным слоям и профессиональным кругам общества, представляя, подчас, полярные крайности в социальном спектре населения города. Среди них — рабочие и дворяне, купцы и интеллигенты, профессиональные писатели и поэты, ученые и журналисты, давно забытые литераторы и московские старожилы, хранившие многие устные предания и легенды. Далеко не все из них обладали литературным дарованием, да и запас жизненных впечатлений у каждого был ограничен его знанием и опытом. И тем не менее в совокупности этих мемуаров предстает широкая картина жизни Москвы. Да и встречающиеся в сборнике повторы, дополняя друг друга, также интересны различной интерпретацией событий.
В сборнике помещены мемуары А. Ф. Кони — известного адвоката, общественного деятеля, литератора, почетного академика. Блестящий судебный оратор, Кони был председателем суда, вынесшего оправдательный приговор В. И. Засулич. В его литературном наследии — мемуары, критические статьи, судебные речи, портреты известных писателей, с которыми он встречался. Литературные связи Кони были очень широки, он дружил с А. Чеховым, Л. Толстым. Известно, что рассказы Кони из его богатой судебной практики, в частности о деле супругов Гимеров и Розалии Онни, на которой спустя много лет хотел жениться ее соблазнитель, легли в основу сюжетов драмы «Живой труп» и романа «Воскресение» Льва Толстого. В сборнике Кони представлен небольшим отрывком из его популярных мемуаров «На жизненном пути», с юмором повествующим о традиционной купеческой свадьбе «с генералом».
К числу наиболее интересных и содержательных относятся воспоминания о старой Москве Н. В. Давыдова, принадлежавшего к древнему дворянскому роду. Он был своим в аристократическом мире особняков Арбата и Поварской. Человек поразительной общественной энергии, юрист по образованию, он преподавал в Московском университете, Коммерческом институте, народном университете имени Шанявского, был председателем Театрально-литературного комитета императорских театров, Толстовского общества, товарищем председателя Юридического общества, председателем Суда чести общества периодической печати и литературы, занимал ряд других общественных должностей. В литературу Н. В. Давыдов вошел так же как автор воспоминаний о Льве Толстом, А. М. Жемчужникове, Ф. Л. Соллогубе.
Заметную роль в литературной жизни Москвы конца прошлого века стал играть Н. Д. Телешов, который организовал литературно-художественный кружок «Среда», объединивший писателей реалистического направления. Почетными членами кружка были Ф. И. Шаляпин и С. В. Рахманинов. Коренной москвич по рождению и воспитанию, Телешов имел широкий круг знакомств среди московской интеллигенции и превосходно знал родной город, неповторимую жизнь его улиц и площадей, развлечения и привычки москвичей. В своих мемуарах он упоминает купания в «иордани» во время крещенских морозов, традиционные гулянья на «вербе», давний народный обычай смотреть ледоход на Москве-реке. Телешов был деятельным, инициативным человеком, участвовал во многих общественных начинаниях; был избран председателем кассы взаимопомощи литераторов и ученых, участвовал в создании издательства Товарищества писателей, которое должно было освободить их от жестокого диктата частных издателей.
Документально-художественное свидетельство Н. Д. Телешова «Москва прежде», написанное легко и живо, отличается достоверностью, богатством зорко подмеченных подробностей. Будто выхвачены из действительности образы его современников: «весь в золоте, с пышными по плечам волосами, рослый и могучий» протодьякон Розов, который в Успенском соборе Кремля «громогласно, высокоторжественно и сокрушительно порицал всех отступников православия», одетый «в старую бабью кацавейку и худые опорки, подвязанные веревкой, …голодный, больной, с опухшими от мороза руками», погибающий в промозглой ночлежке знаменитый русский живописец, академик А. К. Саврасов, московский «пророк» Корейша «в темной ситцевой рубашке и в темном халате с овчинным воротником, подпоясанный мочалой либо полотенцем, но шея и грудь широко открытые: на груди, на голом теле, виден крест на шнурке», и другие.
В книге «Записки писателя» Н. Д. Телешов пишет об одном из авторов сборника поэте-самоучке И. А. Белоусове, который начинал свою литературную жизнь среди лавочников, мещан и портных Зарядья… «Кому из литературной братии в свое время не шил он простые будничные костюмы, куртки, шубы, штаны… Как сейчас вижу я над воротами дома скромную вывеску: „Портной Белоусов“, — вспоминал писатель. — А за этим „портным“ уже числилось несколько книг стихотворений, многочисленные переводы из „Кобзаря“, из Ады Негри, из Бернса и длинный ряд рассказов для детей». Белоусов пользовался уважением в литературных кругах: его избрали в состав дирекции Суриковского литературно-музыкального кружка, объединявшего писателей-самоучек из народа, членом и казначеем Общества любителей российской словесности. О жизни трудового Зарядья, тяжелой судьбе «мальчиков» — учеников в портновских мастерских, о «засидках» — процедуре расчета хозяина с мастерами, о том, что видел Белоусов на улицах родного города, в торговых рядах, на народных гуляньях, о сложившихся обычаях и забавах он поведал в мемуарах «Ушедшая Москва», которые в сокращенном варианте вошли в сборник.
Центральное место в предлагаемой читателю книге занимают воспоминания П. И. Богатырева — популярного тенора, литератора и собирателя русского песенного фольклора. «Этот певец, происходивший из простого народа, обладал чудесным тенором и дебютировал в Большом театре в опере „Аскольдова могила“ в роли Торопки, — вспоминал знавший его И. А. Белоусов. — Московское купечество очень любило Богатырева, оно же и погубило его, приглашая участвовать в своих попойках и кутежах. Окончил Богатырев тем, что ходил по трактирам средней руки и распевал под гитару свои песни уже охрипшим, потерянным голосом».
Сын богатого владельца «живодерни», где часто устраивалась травля собаками медведей, Богатырев окончил Мещанское училище. Он превосходно знал нравы и обычаи торговых рядов, жизнь московских окраин, охотно участвовал в народных увеселениях и забавах. В мемуарах «Московская старина» красочно описаны имевшие свои, исторически сложившиеся особенности местности Москвы: Китай-город, Крестовская, Бутырская, Серпуховская, Калужская, Покровская и Рогожская заставы. Уроженец Рогожской, Богатырев особенно подробно рассказал об этой цитадели старообрядчества, где находилось Рогожское кладбище — «одно из богатейших учреждений России… Великолепные храмы, украшенные иконами и живописью, поражали своим богатством, и вряд ли где на Руси были храмы богаче. Большинство денежных тузов России — старообрядцы не жалевшие и не жалеющие до сих пор ничего для украшения своих храмов». На Рогожской «все делалось по раз заведенному порядку, и за нарушение его неосторожному грозила беда — будь то хоть сам владыка дома, — продолжал Богатырев. — Женщины никому не прощали нарушения заветов старины, и ими, только ими и держалась дикая косность, они одни не пускали света в заскорузлую и пошлую жизнь, где все сосредоточено было на внешних обрядах… Здесь, около заставы, был и этап, где останавливались для отдыха и проверки идущие в Сибирь арестанты. Сколько горьких слез было пролито в этом „желтом“ мрачном доме и около него!»
На воспоминания о Москве М. М. Богословского наложила отпечаток его профессия историка. Повествуя об особенностях исторических частей города, он видит их истоки в далеком прошлом, связывая, например, с традициями профессиональных «сотен» и «слобод» Московского посада XVI―XVII веков. В архиерейских выездах усматривает «все черты XVIII века: упряжку цугом с форейтором на первой паре, сбрую», а в длинных шубах на мехах, которые носила «маломальски состоятельная московская публика зимою», — сходство с одеждой XVII столетия. Ученик выдающегося историка В. О. Ключевского, Богословский стал его преемником на кафедре русской истории Московского университета, преподавал также на Высших женских курсах В. И. Герье и в Московской духовной академии. Его научные интересы были сосредоточены главным образом на изучении эпохи Петра I, детальнейшей биографии которого ученый посвятил всю свою жизнь. По воспоминаниям современников, Богословский «сурово охранял чистоту исторических фактов и непреложность из них научных выводов», уделяя исключительное значение подбору и критической проверке исторических источников. Признанием научных заслуг М. М. Богословского было его избрание уже в советское время в Академию наук.
Сборник мемуаров о старой Москве дополняют оригинальные материалы: статья журналиста Д. А. Покровского о русской народной традиции кулачных боев, пришедшей из средневековья, и описание журналистом В. Н. Соболевым во всех красочных подробностях азартного зрелища петушиных боев.
Наряду с воспоминаниями о театральном мире Москвы, принадлежащими перу завзятого театрала, видного чиновника либеральных убеждений, князя В. М. Голицына, в сборнике помещены мемуары московских рабочих: наборщика Кушнеревской типографии (ныне «Красный пролетарий»), токаря М. П. Петрова, который вел активную революционную деятельность и был арестован жандармами, слесаря Е. И. Немчинова, который входил в революционный кружок, руководимый С. И. Мицкевичем.
Воспоминания московских старожилов — подлинная энциклопедия быта, которая содержит множество разнообразных, порой самых неожиданных сведений почти обо всем, что сопровождало жизнь москвича того времени от рождения до похорон. Здесь и обстоятельно описанные купеческие свадьбы со свахой и осмотром гостями во всех подробностях приданого, условия и содержание домашнего обучения детей, способы лечения болезней, которое «не обходилось никогда (увы!) без касторового масла, а часто и вмешательства „мольеровских“ медицинских инструментов», детальный распорядок дня жизни в семье, работы в торговой лавке, ремесленной мастерской, на заводе или фабрике, режим обучения и воспитания в различных учебных заведениях города, обширная портретная галерея преподавателей и профессуры, «центр и глава просвещения» — Московский университет, и тут же наиболее употребительные напитки и еда. «В Москве всегда любили и умели, что сохранилось и поднесь, хорошо поесть, — писал Н. В. Давыдов, — в описываемое время культ гастрономии стоял тоже высоко, и трактир занимал не последнее место в московской жизни». Своеобразной иллюстрацией к этому послужил содержащийся в мемуарах «аннотированный перечень» трактиров, кухмистерских, ресторанов, где выступали знаменитые цыганские хоры, описание разнообразных развлечений: маскарадов, танцевальных вечеров, гуляний, азартных игр, московского банного ритуала. Здесь же можно встретить и рассказ о судебной волоките, взяточничестве, полицейском произволе, старинной церемонии публичной казни, которой осужденные подвергались под барабанный бой на Сенной или Конной площадях в Замоскворечье, а также новой практике пореформенного суда с присяжными заседателями.
Воспоминания сборника содержат также богатый материал о развитии городского транспорта от «калиберов» и «гитар» до конки, освещении улиц от масляных фонарей до электричества, их благоустройстве. Наиболее подробно и полно в мемуарах раскрывается торговая Москва, с которой повседневно сталкивались все москвичи. Это торговля в «рядах», на рынках, в многочисленных лавках. С юмором сделана зарисовка с натуры «азиатской процедуры» московской купли-продажи: «Продавец и покупщик, сойдясь, сцеплялись, один хвалил, а другой корил покупаемую вещь, оба кричали, божились и лгали друг другу, покупщик сразу понижал на половину, а то и больше запрошенную цену; если прикащик не очень податливо уступал, то покупатель делал вид, что уходит, и это повторялось по нескольку раз, причем, даже, когда вещь была куплена, приходилось внимательно следить за тем, например, как отмеривалась материя, не кладут ли в „дутик“ исключительно гнилые фрукты и т. п.».
Старую Москву нельзя вообразить без навязчивой рекламы на витринах модных магазинов и вывесок, подобно лоскутному одеялу покрывавших фасады домов. Господствовало в них иллюстративно-изобразительное начало, поскольку эти «художественные шедевры» были рассчитаны прежде всего на неграмотных. «На вывесках табачных лавок обязательно сидели по одну сторону входной двери азиатского вида человек в чалме, курящий трубку, а на другой негр или метис (в последнем случае в соломенной шляпе), сосущий сигару; парикмахерские вывески изображали обычно, кроме расчесанных дамских и мужских голов, стеклянные сосуды с пиявками и даже сцену пускания крови; на пекарнях и булочных имелись в изображении калачи, кренделя и сайки, на колониальных — сахарные головы, свечи, плоды, а то заделанные в дорогу ящики и тюки с отплывающим вдали пароходом; на вывесках портных рисовались всевозможные одежды, у продавцов русского платья — кучерские армяки и поддевки; изображались шляпы, подносы с чайным прибором, блюда с поросенком и сосисками, колбасы, сыры, сапоги, чемоданы, очки, часы…»
Переломная эпоха вносила свои изменения в устоявшийся московский быт: «Мелочный домашний обиход сам собой менялся, прежние „смолки“ заменялись китайскими бумажками, нагревавшимися над свечами, сальные свечи с их щипцами для снимания нагоревшей светильни исчезли, будучи побеждены подешевевшими стеариновыми; ламповое дело радикально реформировалось, олеин был вытеснен керосином, и прежние заводные лампы, „карсели“, или были сданы в архив, или переделаны; во многих домах, особенно же в магазинах, ввелось газовое освещение; мужчины забыли о сапогах и перешли к ботинкам; травяные веники заменились щетками, и так до бесконечности. Торговая и промышленная Москва наводнилась массой новинок, предметами первой необходимости и роскоши, сначала заграничного, а затем и русского производства, вытеснившими из обихода почти все свое доморощенное и домодельное».
В разношерстной, разноликой толпе москвичей, населяющей страницы сборника, мы встречаем арестантов, бредущих в кандалах по «Владимирке», служащих молитвы чудовских певчих в парадных кафтанах, многочисленное «крапивное семя» — чиновников, перепившихся купцов, которые прямо из «Стрельни» отправлялись смело в Африку «охотиться на крокодилов», нищих, калек и юродивых, просящих подаяние, староверов — блюстителей «древлего благочестия», торговцев всех калибров, сияющих медными касками пожарных, скачущих по ночным улицам под звуки трубы с пылающими факелами, генерал-губернаторов и свирепого обер-полицмейстера с «гарнизонной физиономией», «примадонн» цыганских хоров, медицинских «светил», деятельных городских голов, маститых университетских профессоров, европеизировавшихся фабрикантов и купцов-меценатов, именитых кулачных бойцов и вождей непобедимых «стенок», прославленных артистов и балетоманов, умельцев-мастеровых, фабричных рабочих, цыган из «Яра», татар-разносчиков. Среди них попадаются и представители редких или уже исчезнувших профессий, как, например, «воротники», открывавшие городские ворота в древней Москве, будочники, иконники, свахи, половые трактиров, извозчики, уличные артисты, гувернеры и гувернантки. Авторы сборника, рисуя эти колоритные фигуры старой Москвы, не забывают упомянуть об их внешности, покрое и фасоне одежды, прическах, манере держать себя.
Мемуары доносят до нас житейскую философию, убеждения, взгляды и предрассудки москвичей, принадлежащих к различным слоям общества.
Значительное место в мемуарах занимает описание московских развлечений. Помимо упомянутых выше народных гуляний с каруселями, качелями, многочисленными лавками со сластями и балаганами, в которых ставились представления и пантомимы, показывались различные диковины вроде пойманной рыбаками «сирены», читатель узнает о московских клубах. Их было пять: Английский, где собиралась аристократия, Купеческий, Дворянский, где, помимо представителей этого сословия, бывали и чиновники, открытый для посещения всех желающих Немецкий клуб, и Артистический кружок, место встреч художественной интеллигенции. Описываются костюмированные маскарады, представления цирков Сулье и Чинизелли, но особенно театральный мир старой Москвы. Некоторые мемуаристы, как, например, Н. В. Давыдов, были завзятыми театралами, и это наложило отпечаток на их воспоминания: мы узнаем о репертуаре Большого и Малого театров, основном составе их трупп, впечатлениях от выступлений «звезд», пения хора. Мемуары упоминают о частных театрах: «Немчиновском», который находился на углу Поварской улицы и Мерзляковского переулка, и «Секретаревском» — на Кисловке; об увеселительных садах — Сакса в Петровском парке, «Эльдорадо» в Сущеве и, конечно, знаменитом «Эрмитаже», где на эстраде играл лучший оркестр Гунгля, пел цыганский хор, демонстрировалась человек-обезьяна, а над прудом проходил по натянутому канату герой Ниагары канатоходец Блонден. В саду устраивались пышные иллюминации и затейливые фейерверки, стартовали воздушные шары, давались спектакли оперетты, которые пользовались большой популярностью у москвичей.
Уже уходили в прошлое некогда столь увлекательные конные состязания на льду Москвы-реки, масленичные катания на тройках, кулачные и петушиные бои, которые собирали множество зрителей.
Нельзя не упомянуть об историко-топографической ценности мемуаров, поскольку в них указывались многие конкретные московские адреса происходивших событий. Например, народные гуляния проводились «на масленице и пасхе „под Новинским“, там, где теперь расположен бульвар, заменивший прежний огороженный столбами пустырь, в вербное воскресенье — на Красной площади, на семик — в Марьиной роще, скоро, однако, перешедшие в Сокольники и на Девичье поле». Из ресторанов с французской кухней «доживал свой век Шеврие, помещавшийся в Газетном переулке (ныне улица Огарева. —
На страницах мемуаров дается описание исторически сложившихся московских регионов, которые несут на себе печать своего прошлого, получившего отражение в своеобразии архитектурного облика, устоявшемся быте, нравах и обычаях обитавшего в них населения: торгово-финансовой части Москвы — Китай-города, ремесленного Зарядья, дворянской Поварской, купеческого Замоскворечья, рабочей Пресни и других окраин.
Таким образом, листая страницы сборника, читатель как бы совершает увлекательное путешествие по старой Москве. Вместе с московскими старожилами он бродит по булыжной мостовой узких и кривых улиц, где неверный свет керосиновых ламп только что сменил «замечательно тусклое» мерцание масляных фонарей, смешивается с пестрой толпой, заходит в «ряды» и букинистические лавки, торгуется с приказчиками, встречает гадалок и «пророков», катается на «гитаре», «эгоистке», на империале конки, мчит на лихаче или трясется по немыслимым ухабам с восседающим впереди «ванькой», читает чудовищные вывески, вкушает в трактирах расстегаи и гурьевскую кашу, веселится на народных гуляньях. Мемуары вводят его в атмосферу редко проветриваемых комнат, с запахом «смолки», дворянских и купеческих особняков, зловонных трущоб городского «дна», грязных «углов», где ютятся мастера-ремесленники, знакомят с «чревом Москвы» — Охотным рядом, позволяют присутствовать на диспутах в рабочем кружке, в сверкающих позолотой театральных ложах.
Это путешествие позволит, быть может, зримо представить богатую причудливыми контрастами историю послереформенной Москвы. В наши дни актуальный интерес и поучительность приобретает изучение эпохи демократического подъема и революционных ситуаций, пробуждающегося общественного мнения, борьбы за достоинство личности после веков крепостнического рабства, удушливых лет николаевской реакции и застоя.
Особая печать лежала в ту пору на всей Москве: не только на зданиях, не походивших на петербургские, на улицах и движении по ним, но на московской толпе и на московском обществе во всей его совокупности и разновидности. Особенности Москвы в настоящее время сгладились, даже исчезли: уже нет особого московского мировоззрения, специальной московской литературы, а тем более науки; даже калачи, сайки и прочие, некогда знаменитые, специально московские снеди выродились; нет, наконец, строго говоря, и настоящего «москвича». Нынешнего жителя Москвы, пожалуй, не отличишь от петербуржца, все приняли более или менее однообразный, космополитический вид. Не то было в пятидесятых годах, когда Москва являлась центром еще сильного в то время славянофильства, сугубого патриотизма и очагом считавшегося чисто русским направления мысли, а главным образам чувства, якобы самобытного и много в себе содержащего, отвергавшего почта все, что переносилось к нам из «гнилого Запада». Чувства эти были особенно горячи именно в описываемые годы — в течение и вскоре после Крымской кампании…
В тогдашней Москве еще оказывались черты прежнего обихода; от нее действительно веяло стариной. Если в Москве не было вовсе влиятельного, правящего чиновничества, настоящей бюрократии и военщины, то зато было еще достаточно русского «барства» и связанного с ним крепостничества и много патриархальности, то мягкой, а то жесткой убежденной сословности, при которой, несмотря на московское добродушие и радушие, весьма строго соблюдалось правило: «Всяк сверчок знай свой шесток»…
Общественное мнение существовало и тогда, но это, в сущности, было мнение весьма ограниченного кружка, формально авторитетного, покоящееся на высказанном начальством; однако оно принималось и почиталось за истинное. Общественное мнение складывалось и вопросы, волновавшие Москву, решались безапелляционно в Английском клубе.* Конечно, и в то время существовали кружки и отдельные лица, не принимавшие на веру положений, провозглашенных старшими и чиновными, но они составляли исключение и считались даже опасными.
Генерал-губернаторский пост занимал граф Закревский* и держал себя именно так, как подобало в то время высшему представителю административной власти, а именно — он был действительным хозяином столицы настолько, что личный авторитет его был в глазах обывателя выше и действительнее авторитета закона.
Масса населения, мало, а частью даже вовсе неграмотная, не считавшая сама себя полноправной частью общества, жила, обладая очень ограниченным горизонтом и сосредоточив весь свой жизненный интерес на мелочах хозяйства, торговли, ремесла, канцелярской службы, а в качестве духовной пищи довольствуясь местными сплетнями да фантастической болтовней на политические и иные темы. Все население покорно и безропотно подчинялось постановлениям, обычаям и распоряжениям, не всегда оправдывавшимся их содержанием, но преступить которые казалось чуть ли не смертным грехом и, во всяком случае, поступком чрезвычайной смелости. Никто не дерзал курить на улицах,* чиновники не смели отпустить бороду и усы,* студенты не решались, хотя оно было очень заманчиво, носить длинные волосы, блины можно было есть исключительно на масленице и в положенные для этого дни, посты строго соблюдались во всех классах населения и т. д.
Религиозность достигала высокого развития, но преобладала внешняя сторона, безотчетное, по доверию, исполнение обрядов и правил…
Большие суммы денег жертвовались, а еще чаще назначались духовными завещаниями на церкви и монастыри. Немалое значение имело в Москве в то время старообрядчество, по-видимому, строго преследовавшееся, но, несмотря на это, отчасти же благодаря именно этому, значительно процветавшее и обладавшее большими денежными средствами.
Попутно с религиозным чувством культивировалось и суеверие. Москва была переполнена разных видов юродивыми, монашествующими и святошами-прорицателями; наибольшее гостеприимство личности эти встречали в купечестве, но они были вхожи и во многие дворянские дома, а знаменитый в то время Иван Яковлевич Корейша,* содержавшийся в больнице для умалишенных, посещался тайно, да и явно, кажется, всем московским обществом, а дамской его половиной признавался, несмотря на бросавшуюся в глаза бессмыслицу его изречений, истинным прорицателем, обладающим даром всеведения и святостью.
Московское купечество, и в ту пору обильное и крепкое, мало выдвигалось, однако, на арену общественной жизни; оно было замкнуто и жило своими особыми духовными и материальными интересами. Того выдающегося участия в деле развития отечественной науки и искусства, которым отличается в настоящее время (то есть в начале XX века) московское купечество, тогда им не проявлялась, и мне вспоминается лишь одно гремевшее тогда имя общественного деятеля из купцов — это Кокорев.*
Переносясь мысленно к детским годам моим, я отчетливо вижу былую Москву, в которой семья наша тогда жила, и вижу, как громадно она изменилась с тех пор; теперь благодаря массе вновь построенных и переделанных домов разве две-три улицы в Замоскворечье напомнят несколько общий внешний вид старой Москвы. В то время небольшие деревянные, часто даже неоштукатуренные дома и домики, большею частью с мезонинами, встречались на каждом шагу, и не только в глухих переулках, но и на улицах. В переулках с домами чередовались заборы, не всегда прямо державшиеся; освещение было примитивное — гарным маслом, причем тускло горевшие фонари, укрепленные на выкрашенных когда-то в серую краску деревянных неуклюжих столбах, стояли на большом друг от друга расстоянии. Благодаря этому и более чем экономному употреблению в дело фонарного масла, которым не малое количество людей кормилось, не в буквальном, конечно, смысле, в Москве по ночам было решительно темно, площади же с вечера окутывались непроницаемым мраком. Грязи и навозу на улицах, особенно весной и осенью, было весьма достаточно, так что пешеходы теряли в грязи калоши, а иной раз нанимали извозчика специально для переправы на другую сторону площади; лужи, бывало, стояли подолгу такие, что переходить их приходилось при помощи домашними средствами воздвигнутых мостков и сходней.
Полиции на улицах было немного, но зато представители ее, как высшие, так и низшие, были классически хороши, типичны и интересны. Это было время хожалых и будочников, настоящих будочников, то есть людей, действительно живших в будках; будки были двух родов — серые деревянные домики и каменные, столь же малого размера, круглые здания, вроде укороченных башен; первые темно-серого цвета, а вторые, помнится, белые с светло-желтым. Внутри будок имелось обычно одно помещение, иногда с перегородкой, большую часть которого занимала русская печь; иногда, если будка стояла, например, на бульваре, около нее ставилось нечто вроде заборчика, и получался крошечный дворик, в котором мирно хозяйствовала супруга хожалого, висело на веревках, просушиваясь, белье, стояли принадлежности домашнего обихода и даже прогуливались куры с цыплятами. Кроме того, около присутственных мест и, помнится, кое-где на площадях стояли обыкновенные, военного образца, трехцветные будочки, в которых стража могла укрываться в непогоду. Вид самих будочников был поразительный: одеты они были в серые, солдатского сукна казакины, с чем-то, кажется, красным на вороте, на голове носили каску с шишаком, кончавшимся не острием, как на настоящих военных касках, а круглым шаром. При поясе у них имелся тесак, а в руках будочник, если он был при исполнении обязанностей службы, держал алебарду,* совершенно такую, какими снабжают изображающих в театральных представлениях средневековое войско статистов. Орудие это, на первый взгляд и особенно издали казавшееся страшным, а в действительности очень тяжелое и неудобное для какого-либо употребления, стесняло, конечно, хожалых, не обладавших крепостью и выправкой средневековых ландскнехтов, и они часто пребывали без алебарды, оставив ее или у своей будки или прислонив к забору… Будочники были безусловно грязны, грубы, мрачны и несведущи; да к ним никто и не думал обращаться за справками, совершенно сознавая, что они лишь живые «пугала» для злых и для добрых, специально приспособленные для того, чтобы на улицах чувствовалась публикой и была воочию видна власть предержащая, проявлявшаяся в том, что учинивший какое-либо нарушение обыватель, впрочем, не всегда и не всякий, а именно глядя по обстоятельствам и по лицам, «забирался» в полицию.
Начальство хожалых было тоже очень своеобразно: тогдашние квартальные и прочие полицейские чины до полицмейстера столь же внешне отличались от теперешних приставов и их помощников, как примитивные «бутари» (их так называли в насмешку) от теперешних городовых. Внешним уличным порядком они мало занимались. Зато внутренний порядок был всецело в руках полиции, пред которой обыватель — ремесленник, мещанин, торговец и купец, конечно, не из крупных, да и мелкий чиновник — беспрекословно преклонялся. Крепостное право еще не было отменено, и сословия, «не избавленные от телесного наказания», ощущали это непосредственно на себе и в Москве. Запьянствовавшие или иным способом провинившиеся кучера, повара и лакеи из крепостных отсылались их господами при записке в полицию, и там их секли. То же, попутно и за отсутствием протеста, практиковалось и с вольными людьми из мещан и фабричных, нередко по инициативе самой полиции и с одобрения публики, а иной раз и секомых, предпочитавших такую расправу судебной волоките и лишению свободы за маловажные проступки, до мелких краж включительно.
Выдающуюся, оригинальную фигуру представлял из себя тогдашний полицмейстер Огарев,* переживший на своем посту эту примитивную эпоху и действовавший и в реформированной Москве. Едва ли был во всем городе хотя единый человек, не знавший в лицо Огарева, мужа большого роста и соответственной корпуленции, весьма воинственного вида и с громаднейшими ниспадавшими усами. Он обладал громоподобным голосом, энергией и решительностью и разъезжал по Москве в небольшой пролетке на паре с пристяжной, отчаянно изгибавшейся на скаку. В юмористическом журнальчике, кажется, в «Развлечении», издававшемся уже тогда, была помещена карикатура, изображавшая Геркулеса,* сидящего с прялкой у ног Омфалы, причем Геркулес имел обличие Огарева, а Омфала напоминала одну известную в то время актрису, к которой будто бы Огарев был неравнодушен. Дальше такой картинки иллюстрированная сатира еще не шла.
Личная и имущественная безопасность обывателей не была, строго говоря, сколько-нибудь гарантирована внешними мероприятиями. Та часть населения, которая обычно поставляет нарушителей права собственности, в ту дальнюю пору была не столь, как ныне, материально обездолена и гораздо менее требовательна, а главное, процент такого населения в Москве был несравненно меньший, чем теперь; город еще не притягивал к себе с такой силой и легкостью и не калечил, развращая физически и морально, сельских жителей, «безработные» еще не нарождались. Поэтому количество имущественных преступлений было не так уж велико, и они сводились, главным образом, к карманным и другим кражам и грабежам. Иные местности Москвы пользовались в этом отношении дурной славой, и перебираться одному через площади ночью было небезопасно, во всяком случае, приходилось рассчитывать на одного себя.
Дом, в котором жила наша семья, стоял на несуществующей теперь больше Сенной площади; на ее месте разбит теперь большой бульвар, примыкающий к Страстному бульвару; площадь шла от Екатерининской больницы* вплоть до Страстного монастыря* и была тем более пустынна, что одной стороной она граничила с бульваром. Я хорошо помню, как иногда при наступившей темноте, но даже еще не поздно вечером, с площади доносились крики: «Караул, грабят!», и от нас более храбрые выбегали на площадь, а менее мужественные отворяли форточки и возможно внушительно и громко возглашали: «Идем!»
Площадь наша не напрасно носила название Сенной: два раза в неделю зимой и летом она еще накануне с вечера и рано утром устанавливалась рядами возов соломы и сена, довольно быстро раскупавшимися, причем возы эти взвешивались на стоявших среди площади монументальных крытых весах. А раз в год на площади устраивалось народное гулянье; особенность его составлял именовавшийся «колоколом» громадный парусинный, конусообразный шатер, разбивавшийся на площади как раз против дома, в котором мы жили (рядом со зданием больницы); в этом круглом шатре, доступном со всех сторон публике, так как парусинный верх его начинался на высоте человеческого роста, производилась вольная продажа вина (водки), с распитием его на месте. Все остальное пространство площади застраивалось балаганами, тоже обтянутыми парусиной, в которых шли обычные в то время представления, да лавочками и ларями, торговавшими сластями в виде мятных жамок, цареградских стручков, подсолнечных семян, маковых на меду пряников и вышедших теперь из употребления леденцов в виде красных и желтых петушков, человечков и т. п. Строились также карусели и редко встречающиеся теперь качели-люльки, вращавшиеся, как мельничное колесо, подымая и опуская любителей такого головокружительного занятия; всего же больше бывало пьяных.
Бульвары* того времени находились в большом запущении и были совершенно предоставлены собственной судьбе; забота о них начальства (городского самоуправления еще не существовало) ограничивалась исключительно тем, что при входе на бульвары на особых столбах были прибиты плакаты, на которых значилось: «По траве не ходить, собак не водить, цветов не рвать», что было нетрудно исполнить, ибо травы и газонов никогда не бывало на бульварах, так же как цветов, которых и не думали сажать; собаки же, не будучи водимы, невозбранно сами гуляли и даже проживали, плодясь и множась, на бульварах, а в боковых кустах вечерами и ночью укрывались жулики, как было принято называть мелких злоумышленников.
Из театров действовали тогда Большой и Малый и был еще казенный цирк, помещавшийся против Большого театра, где теперь магазин Мюр и Мерилиз,* а несколько позднее открылся частный цирк — Раппо. В деятельности Большого театра был некоторое время вынужденный перерыв, вызванный пожаром его.* Тогда много говорили о смелости и находчивости одного простолюдина Марина, спасшего во время пожара рабочего театра, застигнутого внутри огнем и забравшегося на крышу здания, которой тоже грозила гибель. Достаточно высоких лестниц не было налицо, но предприимчивый спаситель, захватив веревку, влез на крышу театра по дождевой водосточной трубе и, укрепив веревку, спустил рабочего, а затем благополучно опустился по ней сам; подвиг этот тогда же был иллюстрирован на лубочной картинке, продававшейся не только в обычных в то время местах продажи таких, весьма многочисленных, особенно патриотического характера, изданий, но даже вразнос на улицах и бульварах.
Лубочные картинки, заменявшие до некоторой степени теперешние иллюстрированные газеты, чутко реагировали на интересующие простую публику события и разделялись на юмористические и героические, прославлявшие ум, ловкость и храбрость русских по сравнению с другими народами; в юмористических же выставлялась слабость, хвастливость и ничтожество наших европейских и азиатских соперников и врагов. Такие картинки издавались с помещаемым внизу текстом соответственного содержания, всегда, впрочем, ultra-патриотического, иногда в стихах. Помню одну такую картинку, изображавшую совет представителей Англии, Франции и Турции пред картой России, текст которой начинался, кажется, так:
Очень много было батальных картин, на которых почти не было павших русских воинов, но зато вражеское войско беспощадно побивалось московскими рисовальщиками. Кроме эпизодов из Крымской кампании, изображались битвы и другие сцены из тянувшейся нескончаемо долго кавказской военной эпопеи. Торговля лубочными картинками и такими же — и внешне и по внутреннему содержанию — книжками и брошюрами для народного чтения, в числе которых много было сказок, вроде «Еруслана Лазаревича» и «Бовы королевича», была сосредоточена в воротах стены Китай-города — «проломных», выходящих на Никольскую, и в других, даже (например, на Кузнецком мосту) в аркообразных воротах частных домов, причем картины вешались на веревках, ущемленные в деревянные щипцы, в несколько рядов одни над другими вдоль стен ворот, а книжный товар располагался на открытых ларях.
Большой театр был после пожара возобновлен в том виде, как он существует теперь, с той разницей, конечно, что тогда не было не только электрического, но даже и газового освещения, и центральная люстра зрительной залы поднималась перед началом спектакля через большое круглое отверстие плафона в особое чердачное помещение, где составлявшие ее лампы «заправлялись» и зажигались, и она в таком виде уже спускалась на свое обычное место. Вспоминаю еще ту разницу, сравнительно с настоящим, что полы в коридорах были мозаичные из мелкого камня и что в коридорах перед началом спектакля курили какими-то особыми крепкими духами. Помню, как меня волновал и как я (увлекавшийся с детства театром) любил этот особый театральный запах, ощущавшийся, как только войдешь в коридор.
Главный занавес, изображавший въезд в Москву князя Пожарского, уже существовал тогда. В Большом театре давались оперы и балеты, причем итальянская оперная труппа в те именно годы, о которых я пишу, не функционировала. Она была в Москве раньше и затем вновь водворилась уже с начала шестидесятых годов. Сам я судить о достоинствах музыкального исполнения опер, конечно, по совершенной молодости лет, не мог, но по отзывам старших оно было неважное. Оперными примадоннами были тогда Семенова (сопрано) и Легошина (контральто), тенором, и не без успеха, выступал Владиславлев, а в басах состоял Куров.* Из тогдашнего репертура я припоминаю «Жизнь за царя»* Глинки, «Аскольдову могилу» и «Громобоя» Верстовского, «Волшебного стрелка» Вебера, «Марту» Флотова, «Цампу» Герольда. В «Аскольдовой могиле» отличался исполнением партии Торопки, особенно же песен «Близко города Славянска» и «Уж как веет ветерок», тенор Бантышев.* Балет весьма процветал, причем московская публика особенно восхищалась танцовщицей Лебедевой, действительно обладавшей хорошей мимикой, большой грацией и танцевавшей легко, пластично и с изящной простотой; второй балериной была тогда Николаева, а балетным комиком состоял Ваннер.* Давались, между прочим, балеты: «Наяда и рыбак», «Жизель», «Сатанилла», «Корсар», «Эсмеральда», «Тщетная предосторожность», «Волшебная флейта» и «Мельники». Помню два трагических случая, имевших место в Большом театре и взволновавших все московское общество, — это смерть одной танцовщицы от ожогов, полученных на сцене, и падение во время представления балета «Жизель» с порядочной высоты танцовщицы Николаевой, качавшейся на ветке дерева, вследствие неисправности какой-то машины, падение, повлекшее за собой осложненный перелом ноги балерины, надолго лишивший ее возможности участвовать в балете.
В Малом театре, репертуар которого состоял, кроме произведений европейских классиков и еще молодого Островского, главным образом из драм романтического характера, вперемежку с переводными и оригинальными водевилями, отличались такие корифеи сцены, как Щепкин,* Васильев, Полтавцев,* Живокини,* Садовский,* Самарин,* Шумский,* Никифоров,* а из женского персонала Никулина-Косицкая,* Медведева, Васильева, Колосова.*
Домашний обиход москвичей, в том числе и семей, принадлежавших к «высшему обществу», как тогда говорилось, был проще теперешнего во много раз и за малыми исключениями был далек от роскоши, которая в Петербурге развивалась и распространялась гораздо быстрее. Москва того времени и именно то общество, о котором я сейчас говорю, носили характер помещичьего уклада: у очень многих были в Москве свои дома, прислуга была своя крепостная, свои доморощенные лошади, своя провизия — не вся, конечно, доставлявшаяся не только из подмосковных имений, но и издалека, из Тамбовской, Полтавской и еще более отдаленных губерний. На лето помещики разъезжались по своим поместьям, а зимой оттуда высылались к ним в Москву обозы с мукой, крупой, маслом, разнообразной битой живностью и зеленью и всевозможными деревенскими сушеньями, соленьями, заготовками и лакомствами — яблоками, вареньем, смоквами, сиропами, наливками, настойками и т. п.
Семейный дом обычно делился на две части: муж-окую и женскую. На женской половине, в девичьей, всегда почти одна или две горничные гладили приносившимися девочками из кухни утюгами какую-нибудь принадлежность дамского туалета, всего чаще юбки, разложив этот предмет на положенной между двумя столами, а то и на особых козлах, гладильной доске, обтянутой серым солдатским сукном и холстиной, и энергично прыская на белье набранной в рот водой. Тут же в девичьей у особого стола и за пяльцами сидело несколько девушек за шитьем или иной женской работой, а на столе возвышалась «болванка» — сделанная из картона в натуральную величину голова с шеей и плечами, имевшая раскрашенное, наподобие женского, лицо. На этой болванке отделывались и примерялись чепчики, кауфюры и шляпы; при этом голова болванки бывала вся истыкана булавками, а нос подшиблен благодаря падениям болванки, а иногда и шалостям детей. В детских где-нибудь на мезонине, на женской половине и в людских жглись еще сальные свечи ввиду дороговизны стеариновых, «калетовских», так называвшихся по фамилии фабриканта, производившего их. В жилых комнатах, мало проветривавшихся зимой, так как форточек было немного, а в иных домах их и совсем не полагалось, а об искусственной вентиляции никто в Москве и понятия не имел, курили для освежения воздуха «смолкой», конусообразным предметом из бересты, туго набитым внутри приправленной чем-то вроде ладана смолой, которая разжигалась угольком и давала изрядный и сильно пахучий дым. Парадные комнаты тоже освежались, но или раскаленным кирпичом, положенным в медный таз с мятой, обливаемым уксусом, или особым раскаливавшимся круглым инструментом с ручкой, на который лили какие-нибудь духи.
Домашняя жизнь московской интеллигентной семьи, обладающей известным достатком, внешне протекала в строго определенном порядке, который редко нарушался. Рано утром, пока господа почивали, многочисленная, особенно на женской половине, прислуга чистила и убирала остальные, кроме спален, комнаты, причем чистка эта была достаточно поверхностная и основательная производилась только перед большими праздниками. Но зато во время этой предпраздничной чистки все в доме ставилось кверху дном, и в комнатах дня два или три царил отчаянный беспорядок. На мужской половине чистились ваксой сапоги (ботинки тогда носились в виде исключения), а одежда — вениками, в сенях у «черного хода» или в кухне ставился самовар, а в столовой накрывался стол для утреннего чая и кофе, к которому подавались горячие филипповские калачи и соленые бублики. К 81/2 часам вся младшая часть семьи в сопровождении педагогического персонала обязательно собиралась за чайным столом, и тут происходили пререкания и раздоры из-за права на ручку калача и пенки от сливок. Затем наступал деловой день: отец семьи уезжал по службе или по делам, барыня предавалась хозяйственным или туалетным занятиям, а детей уводили наверх — девочек гувернантки, а мальчиков гувернеры, и засаживали за уроки.
Дети тогда, по-видимому, не менее любимые родителями, чем теперь, не вызывали, однако, стольких забот, особенно в отношении гигиены, и не составляли безусловно преобладающего элемента в жизни семьи; им отводились комнаты наверху, в мезонине, часто низенькие, совсем не проветривавшиеся. Особой диете их не подвергали, да и самое дело воспитания в значительной степени предоставляли наставникам и наставницам, следя лишь за общим ходом его, а непосредственно вмешивались в детскую жизнь лишь в сравнительно экстренных случаях. Во многих вполне почтенных семьях розга применялась к детям младшего возраста, а затем была в ходу вся лестница обычных наказаний: без сладкого, без прогулки, ставление в угол и на колени, устранение от общей игры и т. п. Если попадались хорошие наставники (что было нередко), то детям жилось, несмотря на воспрещение шуметь при старших, вмешиваться в их разговоры и приучение к порядку и хорошим манерам, легко и весело.
Лечение тогда было намного проще нынешнего; температуру не измеряли еще, а дело ограничивалось ощупыванием лба, осмотром языка и выслушиванием пульса. К знаменитостям (в Москве славились тогда доктора Овер* и Альфонский*) обращались в крайних случаях, а показавшийся нездоровым субъект осматривался домашним доктором, приезжавшим в определенные дни и часы, так же как часовщик для завода столовых и стенных часов, и подвергался лечению, не обходившемуся никогда (увы!) без касторового масла, а затем, глядя по болезни, укладывался в постель, и если болело горло, то на шею навязывалась тряпочка с зеленой, очень пахучей мазью, а то на грудь клалась синяя (в которую завертывали «сахарные головы») сахарная бумага, проколотая и обкапанная свечным салом, давалось потогонное в виде настоя из липового цвета, сухой малины или земляники, давалась также хина, прибегали, к ужасу детей, к страшным мольеровским инструментам, клались на голову мокрые компрессы, а на ноги и на руки горчичники, и держали на диете. Болезни тогда, очевидно, в соответствии со степенью развития врачебной науки, были более просты, — дети обычно хворали перемежающейся лихорадкой, горловыми болезнями, желудочными, а иногда и горячкою.
В 12 часов дня подавался завтрак, опаздывать к которому, так же как к обеду, никому не дозволялось, после чего детей вели гулять, а старшие проводили время тоже в прогулке или выездах за покупками, с визитами и т. п. Обедали обычно в 5 часов. К этому времени, кроме живущих в доме, приходили несколько полугостей, то есть хотя и не принадлежащих к семье лиц, но так или иначе близких ей и пользовавшихся постоянно ее гостеприимством, — остаток приживальщины, которая проявлялась еще и категоричнее, так как при семье нередко проживали бездомные старики или старушки, а иногда, но уже временно, до приискания места, и люди не старые. В 9 часов вечера сервировался в столовой чай, затем дети шли спать, а кроме того, часов в 11 подавался чай уже в гостиную или кабинет для взрослых и гостей. Ужина не полагалось. Кушанья были не особенно изысканные, но питательные и вкусные.
Вечерами, в кабинете или диванной, а то в «угловой», устраивалась для старших карточная игра, большею частью вист, а домашняя молодежь, к которой присоединялись часто приходившие в семейные дома запросто, «на огонек», юные гости обоего пола, веселилась в зале и гостиной от души и тоже запросто, устраивая шарады (чаще по-французски) и другие игры, а иногда и танцуя под аккомпанемент кого-либо из своих. Угощение тут полагалось самое простое: яблоки, иногда апельсины и домашние сладости, впрочем, фигурировали и конфеты от входившего в моду Эйнема,* пряники (bâtons de roi)[1] от Педотти и «Studentenfrass»[2] или «les quatre mendiants»[3] — изюм, чернослив, фисташки и миндаль. Устраивались также музыкальные вечера, в которых обычно принимала участие, играя на фортепьяно, хозяйская дочка… Давались и настоящие балы с оркестром музыки (Сакса)* и ужином, но несравненно проще и менее роскошные, чем теперь; в качестве прохладительного фигурировали почти исключительно оршад, лимонад и клюквенный напиток.
В ту пору женских гимназий не было, и девушки в сравнительно зажиточных семьях обязательно воспитывались дома; в институты и пансионы отдавались только сироты или девицы, родители которых жили в провинции; домашнее воспитание шло под руководством гувернанток, большею частью француженок или англичанок. Обязательным считалось для благовоспитанной девицы знание французского, английского и немецкого языков, умение играть на фортепьяно, кое-какие рукоделия, прохождение краткого курса закона божия, истории, географии и арифметики, а также кое-что по части истории литературы, главным образом французской. Самостоятельно читать девицам разрешалось лишь английские романы, всегда отвечавшие своим содержанием требованиям общепринятой морали. Ходить одним по улицам не полагалось не только девочкам, но и взрослым барышням, их сопровождали воспитательницы и ливрейный лакей.
Мальчики тоже в большинстве, если не отдавались в какое-либо привилегированное или военно-учебное заведение, воспитывались и обучались вплоть до университета дома; с ними занимались, помимо немца-гувернера, несколько учителей, в большинстве преподаватели гимназий, на лето приглашался студент, быстро превращавшийся в то гостеприимное и ласковое во многом время из репетитора в друга дома, почти члена семьи на долгие годы, а то и на всю жизнь. Немало романов, осложненных и обостренных сословностью и «дворянскою спесью», разыгрывалось на этой почве, — романов, кончавшихся иногда даже трагично, но в большинстве «вничью» или вполне благополучно по внешности, то есть браком. Такое домашнее обучение мальчиков обходилось сравнительно дорого, но, конечно, оно давало гораздо больше, чем гимназическое. Мальчикам тоже преподавалась музыка и танцы, последние совместно с девочками под руководством учителя танцев старика Карасева, а впоследствии Ермолова, причем иногда в таких танцклассах, происходивших под звуки меланхолической скрипки с обязательным прохождением всех позиций шассе, батманов и т. п., принимали участие и дети других семей, и подростки обоего пола заблаговременно обучались не только хорошим манерам и грации, но и искусству флирта.
Хорошие манеры были обязательны; нарушение этикета, правил вежливости, внешнего почета к старшим не допускалось и наказывалось строго. Дети и подростки никогда не опаздывали к завтраку и обеду, за столом сидели смирно и корректно, не смея громко разговаривать и отказываться от какого-нибудь блюда. Это, впрочем, нисколько не мешало процветанию шалостей, вроде тайной перестрелки хлебными шариками, толчков ногами и т. п.
Поделиться книгой: