Монологи вагины

Фиолетовые перья, веточки и ракушки.

Хлопок.

Фартук.

Бикини.

Дождевик.

Если бы твоя вагина могла говорить, что она сказала бы?

Помедленнее.

Это ты?

Покорми меня.

Я хочу.

Ням-ням.

О да!

Давай еще раз.

Нет, вон там.

Вылижи меня.

Сиди дома.

Смелый выбор!

Подумай хорошенько.

Еще, пожалуйста.

Обними меня.

Давай поиграем.

Не останавливайся.

Еще, еще!

Помнишь меня?

Входи.

Пока — нет.

Ой, мамочки!

Да-да.

Встряхни меня.

Входи — на свой страх и риск.

О боже!

Слава богу!

Я здесь.

Пойдем.

Найди меня.

Спасибо.

Bonjour[1].

Слишком сильно.

Не сдавайся.

Где Брайан?

Так-то лучше.

Да, сюда, сюда.

Потоп

[Еврейка, классический британский акцент]

Внизу? Нет, я не была там с 1953 года. И Эйзенхауэр тут ни при чем. Нет-нет, там погреб, очень сырой и холодный. Тебе там делать нечего, уж поверь мне. Тебе станет плохо. Ты задохнешься, тебя затошнит. Там всюду только сырость и плесень. Фу! И вонь невыносимая. Вся одежда пропахнет. Нет, там ничего не случилось — ни взрыва, ни пожара, ничего существенного. Честно говоря… а впрочем, не важно!

Совсем не важно. Я не могу тебе об этом рассказать. Зачем такой умной девочке расспрашивать старых перечниц об их «тайном месте»? В мое время такого не было. Что? О боже, ну хорошо.

Был один парень — Энди Лефтков. Смазливенький такой — ну, тогда мне так казалось. Высокий, как и я, и мне очень нравился. Он позвал меня на свидание, приехал на машине…

Нет, я не могу об этом говорить. Рассказать тебе о своем «месте» я просто не в состоянии.

Ты просто знаешь, что оно там. Как погреб. Иногда там что-то клокочет — слышно, как вода бежит по трубам, как туда попадают всякие предметы, мелкие зверушки и прочее. А когда случается потоп, то кто-то должен прийти и заткнуть щель, из которой течет. Но почти все остальное время дверь закрыта. Ты забываешь о ней. Это ведь часть дома, но ее не видно, и ты о ней не думаешь. Но она должна быть — ведь в каждом доме есть погреб. Иначе спальня была бы в подвале. Ах да, Энди Лефтков. Точно!

Энди был красавчиком. Сексапильный — так говорили в мое время. Мы сидели в его машине — новенькой белой «Шевроле Бел Эйр». Помню как подумала, что для ее сидений у меня слишком длинные ноги. Ноги у меня и в самом деле длинные, и они стукались о приборную панель. Я разглядывала свои коленные чашечки, как вдруг он неожиданно поцеловал меня. Казалось, он вот-вот скажет: «Делай со мной все, что захочешь». И я возбудилась — очень возбудилась, и там все намокло. Я ничего не могла с собой поделать. Страсть, словно бурный поток, вырвалась из меня через трусики, прямо на сиденье его новенькой белой «Шевроле Бел Эйр». Это была не моча, и она совсем не пахла, хотя, сказать по правде, в тот момент я вообще не чувствовала запахов. Но Энди сказал, что пахнет кислым молоком и что я испачкала его машину. «Чокнутая вонючка», — сказал он. Я хотела объяснить, что его поцелуй застал меня врасплох и со мной такого прежде не было. Я попыталась оттереть пятно с платья. Платье было новое, медового цвета, но теперь с этим влажным пятном вид у него был ужасный. Энди отвез меня домой, не проронив по дороге ни слова. Захлопнув за собой дверцу машины, я словно навсегда закрыла магазин. Больше покупателей не было. Я несколько раз ходила на свидания, но сама мысль о том, что снова обмочусь, повергала меня в панику. Так что больше я ни с кем не была близка.

Иногда мне снились сны — совершенно безумные, словно под кайфом. Мне снился Бёрт Рейнольдс[2] — сама не знаю почему. Он никогда не принимал участия в моей реальной жизни, но во снах мы всегда были вместе — я и Бёрт, я и Бёрт, я и Бёрт. Мы гуляли, ужинали в ресторане — вроде тех, что можно увидеть в Атлантик-Сити, с роскошными люстрами и элегантными интерьерами, тысячей официантов в жилетках. Бёрт дарил мне бутоньерку из орхидей, и я прикалывала ее на свой пиджак. Мы смеялись. Мы с Бёртом всегда смеялись. Ели коктейль из креветок — огромных и сказочно вкусных. И снова смеялись. Мы были очень счастливы. Потом он смотрел мне в глаза, притягивал к себе на глазах у всего ресторана, и когда уже готов был меня поцеловать, комната начинала дрожать, из-под стола вылетали голуби — уж не знаю, что делали голуби под столом, — и оттуда, снизу, вырывался бурный поток. Этот поток становился похож на полноводную реку, в которой плавала рыба и маленькие лодочки. Весь ресторан тонул в воде, Бёрт стоял в ней по колено, и вид у него был ужасно разочарованный из-за того, что я снова это сделала. Он с ужасом смотрел на своих друзей — Дина Мартина[3] и прочих, которые проплывали мимо нас в смокингах и вечерних платьях.

Больше мне такие сны не снятся — с тех самых пор, как мне вырезали все, что связано с «этим местом». Удалили матку, трубы и все дела. Врачу казалось, что это смешно, он сказал мне: «Если этим не пользоваться, оно приходит в негодность». Но потом я узнала, что это был рак. Все было кончено. Да и кому оно нужно, правда? По-моему, важность этого всего изрядно преувеличена. В жизни есть много других вещей. Я, например, люблю выставки собак. И еще продаю старинные вещи.

Что бы она носила? Что это еще за вопрос? Что бы она носила? На ней была бы большая табличка: «Закрыто на ремонт после потопа».

Что бы она сказала? Я же говорю: это не человек, который может говорить. Она давно перестала быть живым существом. Это просто место. Место, куда никто не ходит. Это закрытый подвал. В самом низу. Вы довольны? Хотели поговорить — получайте. Заставили старушку рассказать о своем «тайном месте». Теперь вам легче? [Отворачивается и снова поворачивается.] Знаете, а ведь на самом деле вы первый человек, которому я об этом рассказала, и теперь мне немного легче.

Факт о вагине

«На пытке ведьмы в 1593 году следователь (женатый мужчина), по всей видимости, впервые открыл для себя клитор; [он] назвал его «соском дьявола» — бесспорным доказательством ведьминой вины. Это был «небольшой клочок плоти, выступающий на теле, подобно соску, длиной в полдюйма», о котором тюремщик, «обнаружив впервые, не пожелал говорить, поскольку оно располагалось вблизи столь сокровенного места, смотреть на которое неприлично». И все же в конце концов, «не желая скрывать столь странное обстоятельство», он продемонстрировал его многочисленным свидетелям. Свидетели, как оказалось, тоже никогда не видели ничего подобного. Ведьму приговорили к казни».

— Женская энциклопедия мифов и тайн

Мне было двенадцать. Мать дала мне пощечину

Когда мне было 7 лет и я училась во втором классе, мой брат обмолвился о каких-то «критических днях» и при этом противно захихикал.

Я подошла к маме. «Что такое «критические дни»?» — спросила я. «Дни, когда все валится из рук», — ответила она.

Отец подарил мне открытку: «Моей маленькой девочке, которая уже не такая маленькая».

Я испугалась. Мама показала мне толстые гигиенические салфетки. Использованные нужно было выбрасывать в ведро под кухонной раковиной.

Помню, что в классе я была одной из последних девочек, у которых начались месячные. Мне было тринадцать.

Всем не терпелось, чтобы они поскорее пришли.

Мне было страшно. Я стала заворачивать использованные прокладки в коричневые бумажные пакеты и складывать их в темные контейнеры под крышей.

Восьмой класс. Мать сказала: «О, как замечательно!»

В девятом классе появились первые коричневые мазки, а под мышками начали пробиваться волоски, но неравномерно — с одной стороны были, с другой нет.

Мне было шестнадцать, и я немного боялась.

Мама дала мне кодеин. В спальне у нас стояла двухъярусная кровать — я прилегла на нее. Матери было явно неловко.

Однажды я вернулась домой поздно и сразу забралась в постель, даже не включая свет. Мама нашла использованные прокладки и оставила их в моей кровати между простынями.

Мне было двенадцать. Я была в одних трусиках — не успела одеться. Взглянула на лестницу — и увидела кровь.

Седьмой класс: мама случайно увидела мои трусики и дала мне прокладки.

Мама была очень заботливой: «Давай-ка возьмем прокладку».

Когда у моей подруги Марши начались месячные, ее родители решили это отметить и устроили праздничный ужин.

Мы все ждали, когда начнутся месячные.

Всем хотелось, чтобы они начались немедленно.

Тринадцать лет. Тогда еще не было «Котекс» и нужно было внимательно следить, чтобы не осталось пятен на одежде. Я была черной и бедной. Кровь испачкала платье, которое я надела на службу в церковь. Я старалась не подать виду, но чувствовала себя виноватой.

Мне было десять с половиной. Никакой подготовки. Коричневая мазня на трусиках.

Она показала мне, как вводить тампон. Получилось только наполовину.

Мой менструальный цикл казался каким-то необъяснимым явлением.

Мама велела мне пользоваться тряпочками — она была против тампонов. Нельзя ничего засовывать в свою «сахарницу».

Я использовала ватные тампоны. Однажды сказала об этом маме. Она подарила мне бумажных кукол с изображением Элизабет Тейлор.

Пятнадцать лет. Мама сказала: «Мазаль тов»[4] — и ударила меня по лицу. Я не знала, плохо это или хорошо.

Мои месячные были как готовая смесь для торта, пока ее не поставили в печь. Индейские женщины сидели пять дней на мхе. Жаль, что я не одна из них.

Мне было пятнадцать, и я надеялась, что они вот-вот начнутся. Я была высокой и продолжала расти.

Видя в спортзале белых девочек с тампонами, я думала, что они плохие.

Я увидела красные капельки на розовой плитке и подумала: «Ура!»

Мама была рада за меня.

Я пользовалась тампонами «O.B.», и мне нравилось проникать туда пальцами.

Одиннадцать лет. На мне были белые трусики, когда вдруг началось кровотечение.

«Какой ужас», — подумала я.

Я не готова.

У меня болела спина.

Я чувствовала сильное возбуждение.

Двенадцать лет. Я была счастлива. У моей подруги была доска Уиджа для спиритических сеансов, и она спросила, когда у нас начнутся месячные. Я посмотрела вниз и увидела кровь.

Я стала женщиной!

Я была ужасно напугана.

Я не ожидала, что они начнутся.

Они полностью изменили мое самоощущение.