Школа Добра и Зла. Рассвет

– Потому что она видит меня таким, какой я на самом деле есть. Эгоистичным гадом, – ответил Аладдин. – А ты видишь во мне человека достойного того, чтобы его знали. Человека, которым я хотел бы стать. Это большая разница.

Он посмотрел на Гефеста. Но на этот раз во взгляде Гефеста не было никакой одурманености. Словно проклятие развеялось, и они просто сидели вместе – два мальчика, которые впервые друг друга увидели по-настоящему, хотя раньше не понимали друг друга. Аладдин заерзал на месте, чувствуя себя беззащитным и уязвимым – словно рядом с ним уже не заколдованный Гефест, а настоящий, и они сидят вместе, потому что сами так решили, а не потому, что их заставила магия. И это чувство его не пугало. Оно было приятным и теплым.

– Еще разок сыграем? – спросил Аладдин.

– С удовольствием. Я готов обыгрывать тебя хоть всю ночь, – усмехнулся Гефест.

Аладдин снова раздал карты.

Кима, стоявшая за углом, улыбнулась и на цыпочках ушла обратно в комнату.

Может быть, и она неверно смотрела на вещи.

Ее глаза выбрали Гефеста, а вот ее сердце слишком рано закрылось для другого.

Она легла спать со странной улыбкой на лице…

А на следующее утро учеников Школы Добра разбудила гроза – с черными тучами, молниями и громом.

Ливень застучал в окна, а затем ветер принес записки, которые врезались в каждое окно, – эдикты на пергаменте, украшенные колючками. Приказ Директора школы.

Снежный бал.

Его перенесли на более раннее время.

Он состоится сегодня вечером.

Глава 13

Полуодетый Райен ворвался в кабинет.

– Ты не можешь просто взять и перенести бал!

– Уже поздно, – отрезал Рафал, наблюдая, как Сториан рисует его брата, раскрасневшегося и промокшего. – А в чем дело? Мои никогдашники готовы. Неужели твои ученики настолько плохо подготовлены и слабы, что не смогут справиться с простыми танцами?

Добрый Директор взорвался.

– Не прикидывайся дурачком, Рафал! Снежный бал всегда, каждый год, устраивают в один и тот же день, а всегдашникам нужно время выбрать, кого пригласить, танцы порепетировать… Они едва учебу начали! Почти не знают друг друга! Да и вообще, твои никогдашники даже не ходят на Снежный бал. Они только устраивают розыгрыши, хулиганят и действуют всем на нервы. Они вообще не должны получать приглашений!

– Они приглашены, потому что они – неотъемлемая часть этой школы, равно как и я, как бы трудно ни было тебе это признать, – ответил Рафал. – Я решил, что дату нужно изменить, а ты был слишком занят – плавал в пруду…

– Я всегда плаваю в это время…

– …а мне не хотелось ждать, так что я издал эдикт на правах Директора школы – я ведь до сих пор Директор школы, правильно?

Райен шумно вдохнул.

– Ты сделал это только потому, что Аладдин заставил эту девочку снова обратить на него внимание, и, если дать ему больше времени, он заслужит ее любовь и разрушит заклинание. А это значит, ты знаешь, что сказка Сториана закончится тем, что Добро победит, а ты останешься в дураках, какие бы идиотские поступки ты ни совершал, пытаясь испортить историю.

– А ты что, не пытался ее испортить? Ты вмешивался не меньше моего. – Рафал тоже начинал злиться. – Кроме того, как ты и сказал, всегдашники буквально живут ради балов. Так зачем же откладывать? Не вижу никаких причин ждать. Давайте все предадимся духу любви. Ты ведь этого хочешь, да? Чтобы Зло стало больше похоже на Добро. А я – больше похож на тебя.

– Хватит. Дело не в мальчишке и не в бале. Дело в том, что ты попытался доказать, что знаешь больше, чем перо, и тебя проучили. – Райен сердито посмотрел на него, разглаживая на себе рубашку. – Я все отменяю.

Он повернулся к двери…

Оттуда доносился хаос звуков: крики, вопли, раскаты грома.

Братья переглянулись… и стремглав выбежали из кабинета.

Стоя на лестнице, они смотрели, как девочки и мальчики-всегдашники носятся по коридорам, держа в руках стопки тюли, шелка и атласа, врезаясь друг в друга, словно безголовые куры, и крича во все горло:

– Снежный бал! Снежный бал!

Рафал ухмыльнулся брату-близнецу.

– Как я и сказал… уже поздно.

Глава 14

Когда на подготовку к Снежному балу дают всего несколько часов, а не недель или месяцев, приходится идти на жертвы.

Первой жертвой становится мода. Нет времени, как обычно, заказать наряды у знакомых швей; мальчикам и девочкам приходится справляться своими силами, и результат далеко не всегда устраивает профессора Мэйберри. («Это костюм!» – настаивает Руфиус. «Это пижама!» – рявкает Мэйберри.) Страдает и разбиение на пары. Мальчики приглашают не тех девочек, которых хотели бы, потому что девочки начинают паниковать и принимают предложение первой попавшейся особы мужского пола, у которой бьется сердце, поскольку боятся, что их не пригласит больше вообще никто. Слабые и тщедушные мальчики пользуются этой паникой, чтобы заполучить девочек, которые обычно им бы отказали, а более красивые и привлекательные мальчики нервничают, потому что «их» девочек уже разобрали, и уже им приходится приглашать первых попавшихся. В общем и целом выходит, что никто не доволен ни своей парой, ни своей одеждой, ни одеждой партнера, так что парад парочек в направлении танцевального зала – обычно впечатляющее и веселое событие под аккомпанемент оркестра сверчков – на этот раз по настроению больше напоминал групповой поход к зубному.

Но затем двери открываются, и все видят убранство зала – разноцветную Страну Игрушек с огромными оловянными солдатиками, танцующими плюшевыми мишками и украшенный гирляндами рождественский поезд на железной дороге. Волшебный снег падает с крыши и превращается в конфетти на танцполе, а стены поблескивают синим льдом. Поговаривают, что зал украшал лично Добрый Директор, что несколько оживляет обстановку и напоминает всегдашникам, как им повезло оказаться здесь, в школе, где готовят героев, и их долг как знаменосцев Добра – не только выжимать максимум из любой ситуации, но и быть за это благодарными. Их единство лишь крепчает, когда в зал врываются ученики Школы Зла, чтобы устроить традиционный розыгрыш, но он в этот раз выходит слабеньким – они кидают на танцпол стеклянные шарики, но их быстро сметают в сторону зачарованные метлы. Никогдашники убегают – им, как и всегдашникам, явно пришлось планировать буквально на бегу.

А что касается Аладдина и Гефеста… возможно, вы удивились, почему они, эта пара, самая важная для всей истории, еще не были упомянуты, но на самом деле о них сказать еще нечего, потому что они опаздывают.

– С меня штаны сваливаются! – проворчал Аладдин, подтягивая их за пояс в отчаянной попытке поспеть за своим партнером. – Уточнение: твои штаны!

– Как ты вообще поступил в школу без нормальной одежды? – спросил Гефест. Он бежал впереди, одетый в изумрудно-зеленый дублет и идеально подходящие по размеру брюки.

– Меня похитили! Я вообще не должен был тут учиться! – крикнул Аладдин, на ходу застегивая одолженный красный жилет. – Это все глупости. Зачем мы идем на какие-то тупые танцы? Пусть они отплясывают на своем дурацком балу, а в нашем распоряжении будет все остальное здание!

– Говоришь как настоящий никогдашник, – поддразнил его Гефест. – Поторопись!

– Да ладно тебе, Геф. Давай лучше захватим столовую. Я могу уговорить кастрюли приготовить нам картошку с рыбой…

– Если мы не успеем до первого танца, нас превратят в картошку с рыбой! – воскликнул Гефест, ускоряя шаг.

Аладдин вытаращил глаза.

– Первого танца?

Гефест резко свернул за угол и буквально подлетел к залу. Аладдин наконец нагнал его, и ребята распахнули двери…

Мимо них в изящном вальсе скользили парочки. Всегдашники, одетые в зимние цвета, словно бутоны рождественских роз, кружились и вертелись во все стороны.

То был худший кошмар Аладдина, и все стало еще хуже, когда он увидел, с каким восторгом Гефест смотрит на танцующие парочки. Аладдин схватил его за руку и отвел к банкетному столику в углу, ломившемуся от разноцветного сахарного печенья и кувшинов с ароматизированным молоком.

– Неплохой улов у Кимы, – заметил Гефест, по-прежнему не сводя глаз с танцующих. – Абрам – четвертый в очереди на престол Фоксвуда.

Аладдин тоже посмотрел в ту сторону и увидел Киму в малиновом платье с короткими рукавами и шелковыми рюшами. Она танцевала с румяным коренастым светловолосым мальчиком.

– Четвертый в очереди? – пробормотал Аладдин, набив рот печеньем. – Много кому придется помереть, прежде чем он сядет на трон.

Гефест сердито глянул на него.

– По крайней мере, он танцует.

– Танцы – это для обезьян, – мрачно сказал Аладдин и отхлебнул бананового молока.

– Ты только что назвал обезьяной моего брата, – потому что он танцевал со мной по вечерам, репетируя свое выступление на балу, думая, что сюда возьмут его, а не меня, – парировал Гефест. – Давай, Аладдин. Станцуем один танец. Как можно сказать «мы сходили на бал», если мы даже не танцевали друг с другом?

– В тебе говорит заклинание, – фыркнул Аладдин.

– Какое заклинание?

Аладдин, набравшись смелости, посмотрел Гефесту в глаза. Больше врать было нельзя.

– Так… слушай. Помнишь волшебную лампу, которую я принес на церемонию Приветствия? Ну, это… – Он глубоко вздохнул. – Я украл ее обратно из кабинета декана Хамбурга, вызвал джинна и пожелал, чтобы Кима влюбилась в меня, но джинн был проклят и заставил тебя переключиться на меня. Так что все твои чувства ко мне ненастоящие.

Он испуганно отступил в угол, ожидая мщения.

Гефест с любопытством посмотрел на него, потом пожал плечами.

Аладдин застонал.

– Геф, ты меня даже не знаешь.

– Я знаю, что ты прикусываешь губу, когда пытаешься блефовать в покере, – ответил Гефест. – Я знаю, что ты всегда оставляешь от сэндвича с сыром маленький кусочек, даже если потом начинаешь есть следующий. Я знаю, что ты слишком много ходишь на цыпочках, и когда ты бегаешь, это выглядит особенно забавно. Я знаю, что ты предпочитаешь перезрелые бананы, слишком крепкий чай и слишком низеньких девчонок, потому что, если рядом нет Кимы, ты заглядываешься на Фарину, а она ростом с эльфа. Еще я знаю, что тебе не нравится мой смех, потому что ты вздрагиваешь каждый раз, когда я начинаю смеяться. Наконец я знаю, что ты любишь танцевать, потому что ты в гостиной сделал шимми[6], когда мы с ребятами дурачились, играя на литаврах. Ну да, совсем я тебя не знаю, ага.

Аладдин уставился на Гефеста, на его губах налип сахар. Он поднял вверх палец.

– Я бегаю не забавно.

– Я не могу понять, на кого ты больше похож: на балерину или на грабителя, который пытается тайком сбежать из банка.

– И что с того, что мне нравятся невысокие девочки? Ты вообще первый за Кимой приударил! – Аладдин оперся о стену и покраснел. – Все то хорошее, что вы видишь во мне… Когда проклятие снимут, ты вообще не захочешь иметь со мной ничего общего, не говоря уж о дружбе. Все это исчезнет.

Гефест задумался над его словами.

– Ну, если ты действительно наложил на меня чары, то ты, наверное, прав. Первое, что я сделаю, – врежу тебе прямо по твоему красивому лицу. Так что лучше надейся, что заклинание будет действовать вечно.

Аладдин смог лишь улыбнуться в ответ.

Сверчки заиграли оживленное рондо, и Аладдин сам не заметил, как начал притопывать и подергивать плечами в такт. Гефест внимательно разглядывал его.

Аладдин застонал.

– О боже. Ладно. Ладно! Но только потому, что ты репетировал…

Гефест схватил его за руку и вытащил на танцпол. Аладдин пытался следовать за ним, крутясь то в одну, то в другую сторону, но каждый второй шаг оказывался невпопад.

– Я вообще не понимаю, что делаю! – крикнул Аладдин.

– Ты танцуешь! – засмеялся Гефест.

– Ты прав. Мне действительно не нравится твой смех! – сказал Аладдин.

От этого Гефест засмеялся еще громче.

Вскоре начал смеяться и Аладдин, безуспешно пытаясь поспеть за другими парами, скакавшими по залу. Сверчки играли все быстрее и быстрее, движения Гефеста были плавными и уверенными, а Аладдин выглядел как еле ковыляющий дурачок, но чем хуже он танцевал, тем шире улыбался, чувствуя себя в полной безопасности рядом с лучшим другом. И лишь когда музыка закончилась слишком рано, и вся скорость и волнение исчезли в трелях флейт, и они с Гефестом остановились, он понял, что все остальные пары остановились и смотрят на них.

Тишина становилась все пронзительнее. Под ногами хрустели снежные конфетти. Всегдашники разглядывали Аладдина. И впервые в их взглядах не было ни подозрительности, ни превосходства – только искреннее восхищение, словно он только что доказал, что достоин не просто учиться в Школе Добра, но и стать ее заслуженным лидером.

Кима выбралась из толпы, даже не оглянувшись на Абрама.

Она подошла к Аладдину и протянула ему руку.

– Можно станцевать с тобой следующий танец? – спросила она.

Аладдин улыбнулся и посмотрел на Гефеста.

Тот по-дружески сжал его руку, потом отошел.

Сверчки заиграли медленный таинственный вальс, Аладдин положил руку на талию Кимы и попытался вести ее в танце, как мог, а остальные пары вращались вокруг них. Киму, похоже, не волновало ни то, что он никак не может попасть в ритм, ни то, что он периодически наступает ей на ноги. Ее темные глаза смотрели прямо в его глаза.

– Ты впечатлил меня, Аладдин из Шазабы, – сказала Кима.

– Потому что я танцую с тобой, одетый в штаны твоего парня? – спросил Аладдин.

– Потому что ты не стесняешься признать свою неправоту.

– Я не мог позволить Гефесту умереть от голода.

– Расскажи мне о чем-нибудь, что тебя в нем удивило. Что-нибудь, чего не знаю я.

– Он раскладывает одежду в шкафу по цветам.

– Это… неожиданно. Расскажи что-нибудь еще.

– У него есть собственная корзинка с мылом, которым он пользуется вместо школьного. Говорит, что у него очень чувствительный нос, и свое мыло нравится ему больше.

– А как оно пахнет?

– Да так же, как школьное.

Кима засмеялась.