Переступить черту. Истории о моих пациентах

Также обычные нравственные понятия не чужды обвиняемой. Она знает, что нужно любить своих врагов, что нельзя лгать и красть и т. д. Вопросы, которые вызывают в ее памяти ее теперешнее положение, как, например, о ее родине, ее родителях, братьях и сестрах или те, которые каким-то образом имеют отношение к ее преступлению, вызывают каждый раз новый поток слез. Однако ее аффект раскаяния, хотя и очень глубокий в настоящий момент, но поверхностный и непродолжительный. О настоящем, глубоком раскаянии, основывающемся на полном представлении о последствиях и значении поступка, не может быть и речи. Признаки ужасных свойств характера в клинике никогда не проявлялись. Даже когда она оставила свой робкий нрав, она осталась послушной и скромной. Никогда она не пыталась вызвать интерес рассказами о преступлении, а пыталась держать их боязливо в тайне от других больных. Когда одна из санитарок упомянула по приказанию врача эти вещи, она сразу разразилась слезами. У нее были хорошие отношения с больными, она была уступчива и податлива. Несмотря на много поводов к ссорам, она никогда в них не участвовала; только однажды она пожаловалась справедливо на враждебность одной нравственно очень низко стоящей девушки. Вообще она правильно оценивала окружение, присоединялась предпочтительно к благоразумно работающим больным и помогала им без принуждения.

Ее настроение, которое поначалу было таким подавленным, постепенно несколько улучшилось. Горестные расстройства стали реже и возникали преимущественно вечером, когда она также часто отказывалась от пищи, шла натощак спать и часами плакала наедине с собой. Она тогда регулярно жаловалась на тоску по дому. Постепенно это полностью прошло. Хотя у нее сразу катилась слеза по щеке, как только упоминали ее родину, но предоставленная самой себе, особенно, когда она была вместе с санитарками и больными, она становилась веселой и свежей. Временами она даже могла весело болтать.

Также она размышляла о своем будущем. Врач объяснил ей при случае, что даже если судья ее оправдает, она не сможет все же после этих событий оставаться на свободе. Матери она не будет нужна из-за бедности, а на службу судья вряд ли ее пустит. Спустя несколько дней она заявила воспитательнице, что если ей снова нельзя домой, то она охотно осталась бы здесь и помогала бы на кухне.

За исключением названного, аппетит и сон не нарушались, она прибавила в весе с 76 до 80 фунтов, чтобы потом вес упал до 79 фунтов. Каких-либо признаков, позволяющих говорить об эпилепсии или истерии, не наблюдалось.

Экспертиза констатировала наличие ностальгической меланхолии, которую нужно рассматривать как болезненное нарушение психической деятельности в соответствии с § 51 уголовного кодекса.

Интерес для восприятия нашего случая представляют возражения прокурора, которые были заявлены по поводу заключения. Он выделяет как показательное для характера преступницы то, что она совсем не добровольно сделала признание, а только после продолжительных душевных воздействий, при которых ей ставилось в упрек, что она совершает большую несправедливость, отправив своей ложью своих хозяев в тюрьму. — При допросе Ап. ни в коем случае не была тихой и робкой, а давала точные ответы. Она отрицала быстро и решительно, только при признании она стала медлительней и сдержанней. — Не принимается во внимание то основанное на фактах обстоятельство, что тоска по дому Ап. была такой сильной, что отказали действующие обычно у психически полноценного человека психические тормоза, и этим она была обречена на совершение преступления. Конечно, жестокость преступления не имеет никакого отношения к мотиву. Последний объясняется ограниченным кругозором юной преступницы.

Вследствие этих возражений была запрошена экспертиза другого авторитета. Ап. была переведена в административную тюрьму нового места пребывания. Здесь она непрерывно плакала, отказывалась часто от пищи, ничего не говорила, из нее можно было вытянуть только «да» или «нет» или «я не знаю».

Новый эксперт полностью присоединяется к мнению своего предшественника. Он предполагает количественно очень сильную тоску по дому, которая представляет собой психически ненормальное состояние типа меланхолической депрессии такой большой интенсивности, что свободное волеопределение в соответствии с § 51 УК исключено.

На основе этого нового заключения дело было прекращено, и Ап. попала по совету Вильманнса служанкой в психиатрическую клинику Гейдельберга 6.11.06, где она находится и в настоящее время.

Почти всегда она выполняла свою работу аккуратно, была прилежной и услужливой в отношении своих начальников. После того, как сначала она еще была очень застенчивой и частенько жаловалась на тоску по дому, вскоре оживилась; при случае даже козыряла: «Я не дам себя санитаркам в обиду».

Временами она была угрюмой, не работала больше так много, стояла без дела и жаловалась на тоску по дому. Однажды она лежала в постели, у нее не было аппетита, она жаловалась на боли в груди. Объективно никакие признаки заболевания не обнаруживались, температура была нормальной. На следующий день она без разрешения встала, сказала, что чувствует себя хорошо и уже может снова работать.

Иногда ее находят плачущей: она плачет полдня, не называя причин; например, однажды она сказала, что пастор проповедовал о винограднике, это ее так тронуло. Одна особо усердная санитарка, которая была ей ближе других и в отношении которой она в противоположность к остальным также никогда не позволяет себе противоречить, показала, что Ап. ей иногда намекала, из-за чего она так плачет. Она думает о своем преступлении, которое она не может забыть. Много раз она также говорила, что если она выйдет из клиники, то что-нибудь сделает с собой. Другим Ап. никогда не делала таких намеков.

С течением времени Ап. стала считать, что не хочет больше оставаться служанкой, а хочет учиться шитью. Последнее она с мастерством делала у одной няни.

В апреле 1907 г. в первый раз наступила менструация. Она была очень усталой, но вообще-то нормальной.

В июне она иногда была очень раздраженной, громко хлопала дверями, много болтала с персоналом, давала санитаркам «вызывающие ответы», когда она должна была выполнить работу или когда ее о чем-то спрашивали. Один день она почти ничего не ела, сказав, что в еду что-то положили, из-за чего она почти ничего не видит. Позже она об этом говорила: она думала, что ей подсыпали снотворный порошок, чтобы ее разозлить (она часто видела, что пациенты получают медикаменты во время еды).

О своих расстройствах, которые иногда наступали каждую неделю, она говорила, что они продолжаются полдня или целый день, она плачет, не думает ни о чем: она только печальна, страха при этом нет. Последние дни перед недомоганием она чаще всего была раздражительна. «Тогда я ничего не хочу слушать». Она замечала тогда, что снова начинается менструация. В первый день менструации она печальна, менее раздражительна, на второй — опять совсем здорова.

Она всегда, не считая упомянутого, вела себя удовлетворительно. Санитарки высказывались о ней очень положительно, все считали хорошей по характеру, только случайно она бывает несколько раздраженной и упрямой. В отношении врачей все еще сохраняется застенчивость, правда, она разговаривает с ними, но всегда чувствуется скованность. В отношении других девушек она бойкая.

Недавно Аполлония написала несколько раздраженных и сентиментальных писем своей сестре. Такие высказывания, тип расстройств, ее вызывающие ответы, идея отравления и т. д. напоминают то, что называют истеричным характером, поскольку эта ненормальность часто встречается у истеричных. Конечно, это далеко от того, чтобы основывать на этом диагноз «истерия». Речь идет об общепсихопатических особенностях, которые часто встречаются и за пределами ограниченного круга истерии.

Аналогичный, но не такой ясный случай опубликовал Вильманнс. Поскольку его легко можно найти в оригинале, здесь он излагается в нескольких тезисах.

Случай Евы Б.

Ева Б. 13 с половиной лет. О характере и учебе говорится только положительное. Родители, учителя, начальник тюрьмы хвалят ее единогласно. Репутация семьи безукоризненна. Хорошее воспитание. В пасху она в первый раз на несколько часов пошла из родных мест на службу. На троицу она со слезами умоляла мать разрешить ей остаться дома. 14 дней спустя первая попытка убить доверенного ей ребенка. Спустя 4 недели — вторая попытка, которая срывается из-за раннего пробуждения другого ребенка. Планомерное совершение поступков. Ранее жалобы на боли в груди и колотье в спине, возможно симулированные. После преступления она производит отчаянно беспомощное впечатление. Позднее стеснительная, но спокойно-веселый нрав и по-детски беззаботное настроение. Недостаток продолжительного раскаяния. При допросах много противоречий, но ее показание, что она при любых обстоятельствах хотела оставить службу, остается всегда неизменным. Только короткое время отрицания, скорое признание[25].

Заключение Вильманнса предполагало, что Ева Б. находилась в безвольном состоянии вследствие тоски по дому.

Прокурора[26] обоснование этого взгляда не убедило. Было затребовано другое заключение и, наконец, главное заключение третьего лица. Оба сочли преступницу вменяемой. Однако было установлено нежелание служить. Из ничтожных мотивов, из-за пары кружек пива взрослыми совершаются клятвопреступления и убийства, поэтому вполне допустимо, чтобы и Ева Б. действовала из преступных намерений. В особенности выделялось, что патологическая тоска по дому должна была выдавать себя симптомами: потеря аппетита, нарушение сна и т. д.

В обоснованиях суда среди прочего было указано: заключения, которые предполагают вменяемость, не могут дать достаточного психологического объяснения. «По признанному тезису о достаточных обоснованиях применительно к человеческим поступкам обоснования поступка должны быть достаточно тяжкими, чтобы у нравственно и умственно нормального человека уравновесить противостоящие решению сомнения». Для объяснения вопиющего противоречия между мотивом и тяжестью поступка еще незрелого нравственного и умственного развития преступницы недостаточно. Случаи, при которых преступления совершаются по ничтожным причинам, относятся к настоящим преступным натурам. О таковой в случае с Евой Б. по многочисленным свидетельским показаниям речь не идет. Мнение Вильманнса — преступление является выплеском усилившегося до беспомощности порыва тоски по родине — представлялось приемлемым. На основании положения в dubio pro reо[27], которое действительно и при § 51 УК, суд вынес оправдательный приговор.

Ева Б. после того, как она некоторое время провела дома, уже долгое время снова работает служанкой. О ней не слышно ничего неблагоприятного, она прилежно работает.

Чтобы, насколько позволяют известные до сих пор истории болезни, иметь возможность отличать при этих ностальгических состояниях типичное от индивидуального, должно сначала быть представлено несколько случаев, которые совпадают со случаями с Ап. и Евой Б. в том, что интеллектуальная или моральная неполноценность не доказана и невероятна. Следующий случай имеет некоторое сходство со случаем с Евой Б.

Случай доктора Шпитты

Шпитта: Практические труды по судебно-медицинской психологии. Росток и Шверин, 1855. С. 25. Тоска по родине. Меланхолия. Убийство.

Р., дочь пастуха, на пасху 1850 г. по достижении 13-ти лет по желанию родителей начала работу в качестве детской няни у чабана.

Через 14 дней она навестила своих родителей. Вечером она вернулась обратно. Чабан утверждает, что всегда был ею доволен. У нее также всегда был хороший аппетит и здоровый сон. Печали и слез он не замечал. Но уже на следующий день по возвращении она потребовала снова отпустить ее к родителям, потому что у нее якобы болит желудок. Посещение ей не разрешили. Поэтому она тайно ушла домой, надев свои лучшие вещи, но оставив остальные.

На следующий день она вернулась в сопровождении тети к своим хозяевам обратно, но заявила, что ни в коем случае не останется там дольше. Поскольку и хозяин больше не возражал, служба прекратилась.

Уже 17 апреля она снова начала службы у жены поденщика Г. в С. Сперва она была довольна и, казалось, охотно туда шла. В понедельник 22 апреля она посетила своих родителей, чтобы сменить белье, оставалась там только короткое время и говорила, что довольна.

25 мая она передала своему отцу просьбу, чтобы он встретился с ней, потому что она хочет поговорить с ним. «Мать, которая об этом ничего не сказала мужу, в предположении, что ее дочь вернется домой, поставила палку для ее наказания. Действительно, дочь появилась уже вечером, и когда она не сразу ответила на вопрос матери о ее намерениях, а вместо этого в ответ на слова, что она снова хочет убежать со службы, начала плакать, мать сильно побила ее палкой и отправила опять в С.» Обвиняемая заявила, что уже тогда она лелеяла надежду снова вернуться домой, что она хотела сообщить отцу, что больше совсем не может выносить пребывание там, и просить, чтобы он опять взял ее домой. Г. она солгала, сказав, что отец попросил ее вечером, когда он пойдет за дровами, выйти немного ему навстречу, чтобы поговорить с ней.

Ее живое стремление в родительский дом бросилось в глаза хозяевам. Часто вечером и в течение дня она вставала, выбегала из дома и ходила у торфяного сарая туда-сюда, поглядывая в направлении ее родной деревни. Однажды она сказала, там все-таки лучше. В ответ на наводящие вопросы она сказала только, что дома там красивее. Побужденные такими наблюдениями, супруги часто спрашивали девочку, нравится ли ей и у них тоже, что она всегда подтверждала и добавляла: еда и питье еще лучше, чем дома. Когда ее спрашивали о том, почему она внезапно иногда убегает, она говорила, что у нее понос. Обычно, как показывает муж, Р. хорошо ела и спала, не была заметно печальной и не плакала. Она всегда хорошо вела себя, была аккуратной, послушной и работящей. Жене показалось между тем, а именно вечером 27 апреля, как будто Р. плакала. Но обвиняемая отрицала это, свалила слезы на дым и заявила, что вполне довольна своим положением. Сама Р. свидетельствует, что вечерами она не могла заснуть, иногда также страдала пугающими снами, по утрам, однако, сон был хороший.

В следующее воскресенье, 28 апреля, она опять была дома, и ей даже разрешили остаться там на ночь. Снова она заявила, что не сможет больше выдержать на своей службе, и попросила, чтобы ей разрешили снова стеречь стадо гусей. Но мать была против. По ее приказу, хотя и явно неохотно, она снова отправилась в С. Мать на расстоянии шла следом до находящегося на дороге пруда, потому что ей было необъяснимо страшно, что дочь может с собой что-то сделать.

Когда она в понедельник, 29 апреля, утром снова была у своих хозяев, ей передали детей для присмотра, но она уже больше не интересовалась делом: когда однажды двухлетний мальчик упал, она беспечно оставила его лежать и была за это наказана.

Через некоторое время она пришла в сад и сказала, ребеночек лежит в колыбели и стонет, она совсем не знает, что у него болит, она ничего ему не сделала. Ребенок вскоре умер. Взволнованная мать дала ей понять, что она может идти прочь. Теперь она ей больше не нужна.

Несмотря на то, что ребенок давно был похоронен, усиливалось подозрение несчастной матери, что в этом повинна няня. Было начато судебное разбирательство, и после многократного отрицания вины преступница наконец созналась.

22 мая она еще утверждала, что благодаря случаю, который она подробно описывает, она опрокинула колыбель. 30 мая она заявила с плачем и уверением, что хочет сказать правду, что она думала, если она будет плохо обращаться с ребенком, ее отпустят, тогда она несколько раз бросила его на землю.

Наконец, она пришла к следующим показаниям, при которых она, в основном, и осталась. В то утро желание уйти внезапно возникло в ней очень живо; она ударила ребенка около 10 раз кулаком по голове, в лицо, в нос и рот, после этого она взяла его из колыбели и дважды ударила затылком о землю. Поскольку ребенок наделал под себя, она очистила его и взяла новую рубашку. Вскоре она еще раз ударила ребенка в лицо; зажимала ему рот, а также схватила ребенка вокруг ребер и трясла его в колыбели. Неоднократно она высказывалась, что ее намерением было убийство ребенка, так как это казалось ей самым надежным средством уйти со службы.

В течение времени в тюрьме она высказывала все больше жалоб на своих хозяев и на обращение их с ней, которые находятся в противоречии с ее собственными ранними показаниями и показаниями самих хозяев. Снова и снова она высказывала свою тоску по родительскому дому. Когда судебный служитель отводил ее в тюрьму, она сделала тщетную попытку убежать от него. Однажды она попросила разрешить ей выучить одну песнь из книги песнопений, которую она декламировала судьям, чтобы выйти опять на свободу. Свое преступление она видела в том, что била ребенка. Она проливала слезы, но, очевидно, больше из-за неприятности ареста, чем из раскаяния. Когда ее упрекнули в большой несправедливости, она заявила, плача, что признает это, пообещав никогда не сходить с праведного пути, и попросила, чтобы ей простили неправедность и большой грех.

Она произвела на судебный персонал впечатление находящейся совсем в детском возрасте девочки с хорошими душевными задатками. Ее ответы были быстрыми и точными. Она продемонстрировала хороший и быстрый рассудок. Как только речь зашла о ее неправедности, она начала плакать, однако до настоящего раскаяния, казалось, дело не дошло.

О ее характере отец говорил, что она при случае проявляла склонность к строптивости, но никогда не лгала, жила со своей младшей сестрой всегда в мире и, предоставленная самой себе, проявляла веселый нрав. Мать называет ее добродушной и правдивой. Она была прилежна и послушна. То же подтвердили другие.

Учитель сказал, она выказала мало прилежания, внимания и сообразительности, виной чему является ее глуховатость. Она всегда была тихой и самой по себе, со своими одноклассницами жила в мире и согласии, но во время молитвы проявляла мало внимания. Неправду она никогда не говорила.

Нежное создание с юности частенько страдала желудком. Пять лет назад у нее был гнойник головы, который стал причиной глуховатости, и еще теперь вызывал выделение из уха.

Экспертиза исключает врожденное слабоумие. Обвиняемая была признана невменяемой на момент преступления вследствие сильной тоски по дому при физической болезни и детской ступени развития. Приговор не сообщается.

Детская сущность преступницы очень бросается в глаза. В этом отношении она близка двум маленьким детям (девять с половиной и десять лет), о которых позже будет рассказано. Недостаток в том, что Шпитта проводил экспертизу преступницы, только по документам, без обследования ее психиатром или хотя бы врачом.

Этот случай был Флеммингом (Allg. Zeitschr. f. Psychiatrie. S. 470 ff. 1855) подвергнут критике, содержание которой имеет удивительное сходство с взглядами некоторых из экспертов Евы Б. Он не считает четко выраженным ни одного из симптомов, которые считаются характерными для тоски по дому. Обвиняемая вообще не была больной в доме ее хозяев, ела вместе со всеми и хорошо спала. Из угнетенности, печали, плача ничего не было замечено. Отсюда мнение, что имеет место более высокая степень тоски по дому, из-за которой сильно скована свобода самоопределения, зиждется на очень сомнительной основе.

Случай Хеттиха

Хеттих, 1840. 7-м случай. Убийство из ностальгии[28].

Мари Катарина М., 16-ти лет, была физически слабой, издавна страдала золотушными недугами, болезнью глаз, насморком, опуханием верхней губы и т. д. В 14 лет в течение полугода у нее почти ежедневно была рвота. Часто она заболевала носовыми кровотечениями с распуханием и закупоркой носа. Одновременно она чувствовала тогда жар в голове, давление в висках и во лбу и холод в ногах. У нее еще не было менструаций, и вообще она находилась в заторможенном состоянии развития.

В родительском доме она всегда была бодрой и веселой, часто расположенной к болтовне, но прилежной и послушной. Бросалась в глаза ее выраженная склонность к религии.

От управления прихода она получила свидетельство хороших способностей и хороших успехов. Она проявила внимательность и восприимчивость, судебный врач приходит после обследования к заключению, «что круг ее представлений и ее сообразительность ни в чем не выходит за обычный для старших деревенских школьниц, и что самоанализ, оценка и расчетливый ум развиты у нее только в малой степени».

За два года до преступления она уже однажды в течение полугода находилась в услужении в своем родном месте у хозяина О. Тот хвалил ее как ловкую, прилежную, услужливую. Для него она готова была прыгнуть в огонь.

После того, как она более года опять была дома, в марте 1836 г. она поступила на службу в находящемся только в нескольких часах от ее родного места главном административном городе к виноградарю Бр. Здесь ей была доверена забота об обоих детях одного и шести лет.

По свидетельству супругов Бр., она проявляла себя на службе всегда готовой к работе, без возражения, всегда хотела сделать больше, чем ей было приказано, была душевной к обоим детям и любима ими. Ее хозяйка не замечала в ней никаких плохих наклонностей и не могла на нее нарадоваться. В качестве доказательства ее детской сущности приводится, что она на этой службе пугалась приходящего в дом трубочиста и так же, как шестилетний ребенок, за которым она должна была смотреть, убегала от него.

Сразу в первые дни ее пребывания в городе ее охватила тоска по дому, и она увеличивалась день ото дня. В качестве моментов, способствующих возникновению тоски по родине, можно назвать изменения в ее психических и внешних обстоятельствах жизни в марте и апреле, а именно «ее переезд со свободного воздуха деревни в замкнутый город, из подвижной жизни родного дома среди многочисленных братьев и сестер и, чаще всего на поле среди людей, в комнату виноградаря Бр., в которой приходилось пребывать почти постоянно и очень часто одной с двумя маленькими детьми, и сидеть и прясть у колыбели младшего ребенка, где она только редко выходила из комнаты и не общалась с другими девочками, кроме ее землячки Ш.»

На второй день ее пребывания в городе она говорит служанке В., что страдает тоской по дому и говорит с ней первое время много и печально о своей родине. Служанке Каролине, которой бросился в глаза ее печальный вид, она признается в том же. На восьмой или девятый день она попадается своей хозяйке с красными от слез глазами, с потоком слез она рассказывает выдуманную историю. На 14-й день она разражается при приходе и уходе ее сестры громким сильным плачем. С того первого раза, когда она была одна, в мыслях носилась, где угодно, и часто думала, как ей сделать, чтобы вернуться домой. Многие служанки видели ее, когда она носила молоко от своей хозяйки в соответствующие дома, всегда мрачной, молчаливой и погруженной в себя. Врачу, который часто посещал этот дом, бросилась в глаза ее мрачная погруженность в себя, безучастность ко всему.

В страстную неделю (предпоследнюю перед ее преступлением) в период тяжелого приступа болезни одного ребенка она сказала служанке В. (которой она обычно всегда говорила, что она так любит того ребенка, он такой умный): ее ребенок так болен, у ее хозяйки уже два ребенка быстро умерли от прорезывания зубов. Если теперь и этот ребенок умрет, то ей можно будет уйти домой. Последнее она говорила в последнюю неделю часто, обычно два раза в день ее землячке Ш., также однажды Маргар. П. Характерный признак тоски по дому, стремление больного скрыть свое страдание, выражался у М. в следующих обстоятельствах: в день перед преступлением, после обеда, снова с покрасневшими от слез глазами ее встретила возвращающаяся с поля хозяйка; причем она отрицала, что плакала. Она частенько отрицала тоску по родине при расспросах, представала перед своей хозяйкой или другими лицами веселой, стремление подавить свое чувство еще усилилось из-за боязни быть высмеянной, как ей предрекали ее хозяйка и подруги детства. Тем сильнее это чувство овладевало ею, когда она была одна. Спрошенная хозяйкой из-за ее печального выражения лица, она опять смеялась. Так же, при гостях с ее родных мест, охваченная тоской по дому, она попеременно смеялась и плакала.

Упоминается, что она поразительно мало ела.

Муки страданий М. усиливались еще и тем, что возвращение домой, который она покинула против воли родителей, отчасти по моральному принуждению, отчасти из страха перед тем, чтобы быть плохо встреченной и сразу отправленной обратно ее очень строгим и скорым на расправу отцом, было ей как бы отрезано. После того как она, несмотря на это, сделала попытку скрыться, пытаясь оправдать это простодушной ложью, ее хозяйка забрала ключ от кладовки, где хранились платья девочки, и теперь она совсем не решалась вернуться на родину без одежды и платы.

Ее страдания продолжались так несколько недель, пока для нее не забрезжил луч надежды в связи с тем, что в середине марта она заболела, и особенно с возникшим в страстную пятницу чрезвычайно опасным приступом болезни младшего ребенка, присмотр и уход за которым составляли ее основную работу (из-за которого она, собственно, и была принята на службу). Высказанное многим лицам и подтвержденное ею на допросах желание, чтобы ребенок умер от этой болезни, и основанная на этом надежда сразу же вернуться домой питались еще продолжительной очевидной и констатированной также врачебной слабостью ребенка, так же как известным ей обстоятельством, что раньше двое детей супругов Бр. в том же возрасте умерли от прорезания зубов.

2 и 3 апреля, в эти дни она многократно ходила в церковь, хозяйке особенно бросились в глаза ее частые вздохи во время работы. По объяснениям М., это было следствием постоянных мыслей о матери и о том, как та хотела, чтобы она осталась дома, но она сама не последовала ее желанию.

В то время как до пасхального понедельника она спала в жилой комнате ее хозяев в одной кровати со старшим ребенком, с этого времени она должна была спать одна в каморке на чердаке, оконные отверстия которой не были снабжены ни стеклами, ни ставнями. Здесь страх и холод действовали на нее еще более отрицательно. «Далее на эти дни пришли значительные движения и колебания в атмосфере».

В четверг 7 апреля утром при пробуждении ее особенно сильно охватила тоска по дому, и в первый раз ей в голову пришла мысль об умертвлении ребенка. Ей пришло на ум, что однажды она слышала на родине, что можно умереть от серной кислоты, и хотела дать ее ребенку. Серная кислота пришла ей на память только из смутного, неопределенного воспоминания, она ни в коей мере не знала о ней подробно, она ей представлялась средством, от которого ребенок спокойно заснет и умрет. Обе эти мысли одновременно легли ей на душу. Все время до полудня она боролась с этими мыслями и, по ее последующим высказываниям, у нее рождались с этих пор эти идеи. Она думала, что это пройдет, но не могла выбросить из головы. О том, что ее намерение — грех, она тоже думала. Однако о наказании за это у нее были совсем смутные, путаные представления. Также ей было жаль ребенка, но по приведенным выше причинам она рассматривала его и без того, как обреченного на смерть, и ей приходило снова и снова на ум: «Теперь уже не может быть иначе». Она не могла себе помочь иначе. Никакого другого чувства в ней не возникало, только мысль о возвращении домой сейчас же. Также ей приходила мысль: возможно, ее мать скоро придет забрать ее; но это вызывало все более сильный приступ тоски по дому и, особенно теперь, при наметившемся приближении весны, воспоминания, как бы она теперь, если бы была дома, могла бы работать со своими в поле.

После обеда, когда супруги Бр. опять пошли в поле, и она, оставшись одна с детьми, сидела у колыбели, тоска по дому охватила ее самым мучительным образом, она беспрерывно плакала, беспрерывно думала, что если она не вернется домой до воскресенья, то умрет. Наконец, ей пришло в голову сразу: «Я все же это сделаю». Она пошла купить серную кислоту в аптеку. Ей было в этом отказано, потому что это нечто дурное. Но мысль купить серную кислоту больше не оставляла ее. Как только она была одна, то плакала от тоски по дому и думала, должна ли она это сделать или нет. И ей снова и снова приходило на ум: «Теперь уже не может быть иначе». Когда поздним вечером она должна была отнести молоко в некоторые дома, то подумала, что сейчас могла бы взять серную кислоту с собой. Она получила ее в другой аптеке и при возвращении домой поставила колбочку в угол на скамейке в кухне. Она поужинала со своими людьми и после этого еще пряла. Пока Бр. читал вечернюю молитву, она думала, что должна это оставить.

После того, как с 21.30 до 24 часов она спала, с этого времени и до утра она бодрствовала и плакала от сильнейшей тоски по дому. Когда она встала в пятницу, то ей пришла мысль: «Ты это все же сделаешь, тогда тебе можно будет домой». Спустившись в 5.30 из своей каморки в жилую комнату, она нашла детей еще в постели. Обоих родителей не было дома. Младший ребенок еще спал. Старший опять заснул, пока она одевалась. Она пошла забрать колбочку из кухни. В этот момент маленький ребенок начал плакать. Она возвращается с колбочкой, подходит прямо к колыбели и вливает ребенку глоток серной кислоты в рот.

Сразу после того, как она влила ребенку серную кислоту, и хотела вытереть вытекшее со рта и подбородка громко кричащего ребенка, и его было не вытереть, ее охватили раскаяние и плач. Когда она увидела распространяющееся разрушительное действие серной кислоты на губах, подбородке, шее ребенка, на платке и подушке, она уже ничем не могла помочь себе от горя. Проснулось живое сострадание к ребенку и его матери, до сих пор абсолютно отсутствовавшее в ней. Она стала звать жильцов дома, соседей, чтобы они помогли, если это было возможно. Одновременно в ней просыпался также страх, что подозрение падет на нее. На вопрос, давала ли она что-нибудь ребенку, она отвечала отрицательно с кажущимся спокойствием, но уверяла при этом, что была с ребенком совершенно одна. При заявлении хирурга, что ребенок умрет, и что нужно известить судебного врача, она испугалась, стенала и плакала, однако снова взяла себя в руки. Врачу она показалась, как обычно, мрачной, погруженной в себя.

К своей землячке Ш. она пришла между 7 и 8 часами в настоящем страхе, так что почти не могла вымолвить ни слова. Впрочем, она еще выполнила работу, например, в хлеву, у колодца, пока не прибыл судья. О своем продолжавшемся в то утро и также на утро следующего дня наивном отрицании знания всего хода смерти ребенка, о попытке затем во второй половине следующего дня и, хотя и с большим трудом, еще и на третий день наполовину правдивого, наполовину выдуманного изображения хода событий, а именно, что она из чистого незнания, только чтобы успокоить его плач, дала ему в рот немного купленной для сапожной ваксы серной кислоты, она сказала позднее: она надеялась помочь себе такими показаниями. Она, якобы, поначалу так настойчиво отрицала свой поступок, поскольку так сильно стыдилась, и из-за греха.

Когда позднее М. была отправлена в Штуттгарт, чтобы пройти обследование делегации Королевской медицинской коллегии, она сообщила ее членам: с момента умерщвления ребенка тоска по родине оставила ее, потому что она постоянно думала о том, что сделала. Она уверяла, что у нее больше нет того чувства тоски по дому. При этом было чрезвычайно поразительно, что при назывании ее родного места или ее родного дома, или ее матери во время беседы из ее глаз лился поток слез. Чувство тоски по дому казалось находящимся частично в конфликте, частично в связи с меланхоличным страхом перед родиной из-за случившегося.

Заключение. Психическое состояние М. было при совершении преступления находящимся на крайней грани перехода к помешательству; состояние, которое в своем действии, при наличии болезненного чувства и стремления спасти себя, крайне ограниченной способности правильно представить и оценить взятое для этого средство, можно расценить как почти идентичное настоящему помешательству.

Приговор суда: «С учетом очень уменьшенной вменяемости 4 года работ в исправительном доме».

Особенно примечательным представляется, что наличие тоски по дому в этом случае вне всяких сомнений, что осуществление преступного деяния изображается подобным навязчивому действию на почве тоски по родине (в 1840 г., когда еще не знали навязчивых действий), и что после преступления тоска по дому сразу совсем исчезает, оттесненная раскаянием и другими движениями души. Существенен иной следующий опубликованный Рихтером случай.

Случай доктора Рихтера

Рихтер, 1884. О юных поджигателях.

Юлиане Вильгельмине Кребс было 14 лет. Из 7 братьев и сестер одна сестра была хромой, один брат глухонемой и полностью парализованный. Перед ее рождением мать пережила сильный ужас при нападении собаки, так что должна была слечь. С ранних пор девочка была маленькой и слабой, золотушной конституции. Вытянутое, бледное лицо, вспученный низ живота, обложенный язык. До 8 лет Enuresis nosturna. С детства болезненная: частые головные боли, особенно после физических усилий. Она часто страдала увеличением шейных желез, резью и шумом в ушах, ушными выделениями. В школе частенько замечали в ней нервную раздражительность и прилив крови к голове. Головные боли часто препятствовали посещению школы. Ее физическое развитие во время совершения преступления находилось еще на детской ступени: отсутствие срамных и подмышечных волос, неразвитые грудные железы, отсутствие менструации.

Ее родители — хорошие, прилежные люди, которые были озабочены ее воспитанием. Из-за бедности ей недоставало лечения врача. Последние два лета перед поступлением на службу она пасла коров.

Она, любимица родителей, братьев и сестер, описывается как миролюбивая, кроткая и послушная, помогающая родителям, незлобивая. Школьные учителя и священники единогласно хвалят ее. Ее умственные способности нормальные. У нее есть необходимые школьные знания, но ее разум не особенно развит. В умственном отношении она большой ребенок.

За 4 дня до преступления она поступила на службу в качестве няни, в часе ходьбы от ее родной деревни, в унылом настроении, но все-таки с охотой. Она впервые покинула родительский дом, вскоре почувствовала себя у чужих людей иначе: с ней обращаются менее дружелюбно и более сурово, чем дома, ее подгоняют «делать живо». Со своей склонностью выговариваться и болтать она не находит отклика у хозяйки, ее резко останавливают. К тому же чужие люди вскоре после поступления на службу наговорили ей, что она пошла на плохое место. Наконец, она совсем не привыкла быть одной: раньше она целыми днями была с большим числом братьев и сестер и ночью спала вместе с одной из сестер в одной кровати. Вследствие всех этих вещей она была напугана, ей стало страшно, и она тосковала по дому. Она боялась, что заметят это состояние боязливости и тоски по дому. Но если она была одна, когда ходила за водой, вечером в кровати, тогда ей нужно было выплакаться. Чтобы скрыть это, она после этого мыла глаза холодной водой. Она потеряла аппетит. В день перед пожаром она ела так мало, что хозяйка заметила: она, видимо, боится. Ее характерным ответом было: «Нет, мне не страшно, на воскресенье я хочу сходить домой». Позднее она показала, что ей, конечно, было очень страшно, но она стыдилась сказать об этом. Сразу после этого ей нужно было выйти и выплакаться. Свидетели, которые четко замечали отдельные симптомы расстройства и показывают это, при прямом вопросе о тоске по дому утверждают, что ничего такого не замечали.

В день преступления, на 4-й день после начала службы, девочка ожидала свою мать, которая должна была принести ей ларь для вещей. Когда она упоминала об этом своей хозяйке, то ей резко ответили, что это ей совсем ни к чему. В ожидании этого в полдень она пошла одна за водой, когда неожиданно четко услышала голос матери. Она остановилась и оглянулась. Когда она поняла, что ошиблась, то разразилась сильным плачем. В таком настроении еще в тот же день ей внезапно пришла мысль разжечь огонь. Она также знала сразу, как это сделать, не думая ни о чем другом. Ее гнало чувство страха, она не знала, как иначе помочь себе. Эта мысль не оставляла ее, через 3 часа она привела ее в исполнение. Она бросила горящий уголек на землю, где, как она знала, лежал горючий корм для скота. Потом она вроде бы подумала: «Загорится или нет, в последнем случае это тоже ничего не будет значить». О возможных последствиях, о преступном характере поступка, об опасности для лежащего в верхней комнате ребенка она не думала.

После этого поступка она занималась домашней работой. Когда поднялся шум из-за пожара, она помогала спасать. При расспросах она отрицала, что устроила пожар. Когда она, сразу уволенная хозяйкой после пожара, прибыла домой, то заболела. Она совсем потеряла аппетит, жаловалась на боли в голове и в суставах и должна была несколько дней лежать в постели, хотя в последнее время перед началом службы и во время ее она не чувствовала себя больной.

Расспрошенная жандармом, после упорного отрицания она созналась в преступлении. После ее ареста из-за ее плохого самочувствия допрос неоднократно задерживался: у нее был сильный шум в ушах, «как будто гроза». Соседка по камере рассказывала, что она однажды подпрыгнула и закричала: «Вот они бегают вокруг, сволочи». В другой раз: «Господи, что это был за треск у меня в ушах?» Прежний страх и тоску в тюрьме она больше не ощущала. Она проявляла раскаяние. Уже при вспышке огня она была испугана и чувствовала угрызения совести. Позднее она показала, что это был плохой, очень плохой поступок, она никогда больше в жизни не совершит такого.

Речь вдет о намного более тяжелом патологическом случае, чем предыдущий. Поступок отчетливо импульсивный. Склонность к усилению нормальных расстройств до психотического проявляется также в намеке на психоз заключения.

Более кратко рассказывает Кауплер о следующем преступлении (Friedreichs Blatter f. gerichtl. Medizin, 1886).

Случай доктора Кауплера

Дочь портного M. X. 13 с половиной лет, три раза устраивала поджог.

Родители живут в стесненных обстоятельствах, однако пользуются самой лучшей репутацией. Восемь братьев и сестер, из которых ни один не умер. Учитель описывает X. как послушную, хорошую девочку, со средними успехами и хорошими способностями. Нравственное поведение — 1-е место, место в классе — 13-е из 32-х. М. X. была замкнута, очень легко возбудима, у нее не было подруг, она всегда оставалась дома. Она должна была присматривать за младшими братьями и сестрами также и ночью. По показаниям родителей, она была, в общем, здорова, но ночью очень беспокойна, часто вставала, ходила вокруг, а утром просыпалась только при окрике. В последнее время наблюдались частые носовые кровотечения.

Физическое обследование: рост 136 см, худая, общительная, увеличена щитовидная железа, грудные железы мало развиты, подмышечных и срамных волос нет, сильные толчки сердца, ощутимые в большем объеме; при первом тоне шум, тоны клапана сильно звучащие; у нее еще не было менструации; жалобы на давление в области сердца, слабый аппетит, задержка стула.

Этот ребенок ушел 25 мая в первый раз из родительского дома к своему дяде Б., очевидно, в близкую деревню. Бездетная супружеская пара была состоятельной, самой лучшей репутации, и охотно оставила бы девочку у себя. Дядя показывает, что М. X. мало ела, ночью была очень беспокойной, и у нее была тоска по дому. При таких обстоятельствах она 27, 28 и 31 мая поджигала в жилище своих родственников солому, хворост и сено. Все пожары были устроены днем, сразу обнаружены и погашены при возникновении. Сначала она отрицала поджог, потом призналась. Для злобы и мести не было ни малейшей причины, она сама говорит, что была из-за долго продолжавшихся болей в груди в волнении, у нее не было ясного рассудка, была тоска по детям, и она во что бы то ни стало захотела домой. Боли в груди подтвердило обследование, тоску по дому — дядя.

Наконец, сюда нужно присоединить, с небольшими изменениями, еще одно заключение о юной поджигательнице 90-х гг. Оно своей загадочностью, неясными данными относительно тоски по родине и отсутствием болезненных симптомов близко к случаю с Евой Б. и к случаю Шпитты[29].

Случай Магдалены Рюш

Магдалена Рюш с апреля по сентябрь 1895 г. в первый раз находилась в услужении. Она показывает, что совсем не могла там выдержать, и у нее часто была тоска по дому. С декабря 95 по апрель 96 гг. она была дома, затем она снова пошла в услужение. Несмотря на то, что ей здесь было очень хорошо, 5 мая она в четырех различных местах развела огонь, а именно: в платяном шкафу, на складе, там же в корзине с бельем, в ящике и, наконец, у соломенного мешка своей кровати. На следующий день она бросила в почтовый ящик одного из жильцов дома угрожающие письма, которые вызвали впечатление, что в поджоге задействованы разные лица. В первые дни Рюш отрицала преступление, позднее она созналась. Перед преступлением ничего особенного в девочке не бросалось в глаза, прямо после преступления она поспешила вниз и сообщила об огне, который был погашен. После преступления Рюш вела себя совершенно незаметно и спокойно.

Причину поджога Рюш не могла указать, она говорит, что ей было хорошо у хозяйки, но она не хотела больше служить, хотела домой, у нее была тоска по дому, и она хотела пожаром получить возможность вернуться домой. Угрожающие письма она написала, чтобы отвести от себя подозрения.

Хозяйка дает о Рюш положительный отзыв, она была верной и прилежной и не обращала ни на кого внимания, у нее часто была тоска по дому, но она никогда не жаловалась на недовольство и не высказывала желание уйти домой. Пастор ее родного места дает ей превосходный отзыв. Она всегда была послушна и прилежна и могла считаться образцом для своих соучениц. И после школы он слышал о ней только хорошее, родители — весьма порядочные люди. Такой же превосходный отзыв дает ей учительница: она отличилась прилежанием и особыми успехами, а также хорошим поведением во всех отношениях. То же показывают бургомистр родного места и ее отец. Для всех загадка, как обвиняемая дошла до преступления, и они могут только предполагать, что она совершила преступление в состоянии помешательства.

Обвиняемая, 16-ти лет, пропорционально сложенная девушка. Внутренние органы здоровы. Признаки органического нервного расстройства отсутствуют. Признаков беременности не имеется. Девственная плева дольчатая без шрама и разрывов с широким отверстием. Рюш ожидала цикл в дни заключения, он не наступил. Также его не было в середине этого месяца. До этого менструация, якобы, была регулярной, по ее словам, у нее никогда не было половой связи.