Булгаков и Лаппа

— Тебе… тебе никого не жалко! Это живые люди, дети! Это монарх — помазанник божий! И вообще… — Он повернулся лицом к находящимся в комнате. — Что можно ждать теперь от этих…

— Звери! Звери! — рыдала Варя. — Наследник — совсем мальчик. А девочки, девочки-то в чем виноваты?.. Господи!

— Этот шаг, — внятно и раздельно произнес Михаил, — это страшный шаг. Против народа, против Бога. Против всего, что есть человеческого в человеке. Большие испытания будут еще. «Третий ангел вылил чашу свою в реки и источники вод; и сделалась кровь».

В августе прошел слух, что возвращается Петлюра. Булгаковская молодежь ушла прятаться в лес. Нашли сторожку с печью и, замирая от страха при каждом шорохе, стали ждать. Убийство петлюровцами жида, запечатлевшееся пожизненным кошмаром в памяти Михаила, не оставляло сомнения, что подобная участь постигнет всех их, стоит лишь попасть в руки убийц. С заветной браслеткой на запястье, он мрачно смотрел на августовскую плодоносную щедрость природы, в душе прощался с выпавшей ему в жизни радостью. Подошел, обнял Тасю:

— Все же и хорошее было. Не все же мы испоганили? А? — вопросительно заглянул в ее глаза и вдруг поцеловал в губы.

Через неделю пришло известие — белые взяли город!

И вот они снова стояли в гостиной своего дома, крестясь на родные стены, — изголодавшиеся беженцы.

— А это что за погром? — Михаил позвал Тасю в спальню, включил стоявшую на тумбочке лампу. Яркий свет обнажил убогую картину бегства — хаос раскиданных, брошенных в спешке вещей.

— Собиралась, торопилась, побросана все. — Тася подбирала с пола какие-то бумаги и тряпки.

— Абажур! Зачем ты сорвала с лампы абажур? Запомни, этого ни в коем случае делать нельзя. — Михаил нахлобучил на лампу розовый колпак, и в комнату вернулось покойное тепло.

Позже Булгаков напишет: «Никогда, никогда не сдергивайте абажур с лампы! Абажур священен. Никогда не убегайте крысьей побежкой на неизвестность от опасности. У абажура дремлите, читайте — пусть воет вьюга. — Ждите, пока к вам придут».

Варя ходила печальная — проводила переодевшегося в штатское платье мужа в Москву. Карум метался от власти к власти. Служил у белых, затем стал работать на красных, а когда снова пришли белые, спешно уехал из Киева — боялся ареста.

— Перестань реветь, Варя, он же скользкий как уж, вывернется, — успокаивал сестру Михаил.

— Ты не любишь Леонида. Вы все его не любите!

— Ну, знаешь ни, если ты сама не видишь… — Махнув рукой, Михаил вышел из комнаты.

Да, мужа Вари в семье не любили. Тася вспомнила неприятную сцену за обедом, когда с приходом белых на столе появились забытые деликатесы.

— Некоторые вот деньги в долг берут, а сами деликатесами объедаются, — заметил Карум, намекая на Михаила, занявшего у него небольшую сумму на обустройство кабинета.

Деньги тут же были возвращены. Но Карум станет подлецом Тальбергом в «Белой гвардии» — это будет справедливой местью писателя Булгакова нечистоплотному свояку.

В сообщении о создании Добровольческой армии был напечатан приказ Деникина о подчинении ему всех войск на территории России и мобилизации всех офицеров.

— Ну вот, меня снова призывают. — Михаил показал Тасе полученный приказ. — Уезжаю во Владикавказ.

— Ой, мамочки… — Тася села, вытирая мокрые руки о передник. — Далеко-то как…

— Собирай вещи, жена. Через три дня еду.

— Я с тобой?

— Нет. Пока я один. Посмотрю, как там, и напишу. Война же все-таки.

Тася заплакала. Она боялась за жизнь Михаила, но не менее жгучим был страх потерять его привязанность. Их отношения как мужа и жены переживали очередной кризис. Может, он кого на стороне нашел для пылких чувств? А раз так, то уж вдали от нее непременно влюбится. Теперь, когда Михаил избавился от болезни, стал почти прежним, Тасина любовь к нему вспыхнула с прежней силой. Уж теперь-то не отдавать его другой, когда столько перемучилась, столько сил положила. А что поделаешь, если не видит он в ней женщины. Раньше как смотрел? Перед всеми неловко было, когда в Буче среди бела дня запирались в спальне. А теперь? Как сквозь стекло. Наголо побреешься — не заметит.

Прежде чем отпустить мужа, Тася решила оставить след страсти в его памяти. Вспомнила, что рассказывала ей знакомая Нинка Караваева, как водил ее поклонник в кафе «Шантеклер», где танцовщицы, почти голые, в полутьме сцены волнующие изображают. Потом увез ее к себе, и неделю из постели не вылезали. Такой эффект! Только идти туда надо в пух расфуфыренной. А ведь и не вспомнишь, когда это Михаил видел ее нарядной, надушенной, соблазнительной?

Тася прошлась по модным магазинам, купила платье — узкое, с вышивкой стеклярусом, а к нему накидку черную муаровую. Принесла тайком домой и спрятала. Нечего золовок и свекровь пугать. Траты на такой наряд они не одобрили бы.

За день до отъезда Михаила попросила:

— У меня мечта есть. Сделай мне подарок, Мишенька. Насиделись мы в темной дыре, я уж и забыла, что молодая, забыла, как ты обнимал меня…

— И что теперь? — пожал плечами Михаил.

— Своди меня завтра в кафе «Шантеклер». Я и платье купила. Хочешь, покажу?

— Что?! В «Шантеклер»? — Он нарочито захохотал. — Ты хотя бы знаешь, кто туда ходит? Шлюхи.

— Нина Караваева не шлюха.

— Дура она, вертихвостка. — Он закурил, возмущенно качая головой: — А ты хороша, Таська, муж на фронт уходит, а она в развратное кафе просится… Мужиков обольщать.

— Тебя я только обольщать хочу. Люблю тебя, а ты меня нет. В том только и виновата. — Тася швырнула в раскрытый чемодан Михаила наглаженные рубашки.

Ей стало жаль платья, своей пропадающей молодости, мечты о жаркой ночи с мужем. Только и оставалось, что рухнуть на кровать и реветь.

— Опять слезы!.. Ну ладно, перестань, расстаемся же… — Он обнял ее за плечи, повернул к себе: — Не тесно двоим на докторской постели, а? — И поцеловал.

«Вспомнил. Все вспомнил!» — торжествовала Тася, почувствовав в себе прежнюю обольстительную женскую власть. Сбросив с себя ночную сорочку, стала у лунного окна:

— Люби меня, Мишенька. Как тогда любил…

10

На перроне у поезда с отправлявшимися на фронт призывниками духовой оркестр гремел «Прощание славянки». Михаил в шинели с докторскими погонами и кокардой на фуражке казался Тасе необыкновенно мужественным и желанным. Она прижалась к его губам, и он ответил. Мимо шли строем, толкая их, новобранцы, вопили провожающие. В водовороте чужой жизни муж и жена целовались исступленно, страстно, не замечая никого.

Что за власть у этого вокзала? Быть может, осеняет его звезда прощаний и потерь, открывая расстающимся истинную цену их неразрывной связи? Вот и теперь они стояли на перроне, как в тот, первый раз, когда разлука была равносильна смерти. Когда важней всего на свете был их неувядающий, жаркий, на всю жизнь данный май.

Михаил обнял жену крепко, словно боясь потерять.

— Браслетку дай, на счастье.

— Я не забыла, специально надела, чтобы тебе отдать. — Тася застегнула на его худом запястье замочек со своими инициалами.

— По местам! — скомандовал офицер с флажком. Оркестр грянул во всю мощь. Михаил вскочил на подножку. Поезд тронулся.

«Фронт. Я провожаю его на фронт!» — словно впервые, с леденящим ужасом осознала это Тася. И даже плакать не смогла — во все глаза, не моргая, смотрела на убыстрявшие ход вагоны, пока последний, вильнув на стрелке, не скрылся в морозной дымке…

Действие романа «Белая гвардия» обрывается зимой 1919 года. Неизвестно, что произойдет с его героями дальше. Некий свет оптимизма, исходящий от намеченного автором в финале предчувствия новой жизни, позволяет надеяться на лучшее. В духе советских романов об индустриализации и формировании новой интеллигенции.

Реальность же не оставила места иллюзиям. Булгаков завершил повествование о Турбиных, выведя действие к слабо манящей надежде, — иначе и мечтать о публикации было нечего. Но сам знал другое.

«Жизнь-то им перебило на самом рассвете… Мать сказала детям — живите!

А им пришлось мучиться и умирать».

«Пришлось мучиться и умирать» — это сказано в самом начале романа «Белая гвардия», над которым Булгаков работал в 1923–1924 годах. Слова оказались пророческими.

Варвара Михайловна умерла от тифа 1 февраля 1922 года в Киеве в квартире Воскресенского. Потрясенный смертью матери, Михаил отправляет письмо сестре Наде, в котором пишет о том, чем она была в жизни детей, напоминает о необходимости сохранить дружбу во имя памяти матери.

На похороны в Киев находящийся тогда в полной нищете писатель поехать не смог. Незадолго до своей смерти, безнадежно больной, Михаил Афанасьевич сказал Надежде: «Я достаточно отдал долг уважения и любви к матери. Ей памятник — строки в “Белой гвардии”.

Иван ушил с белыми, эмигрировал в 1919 году, те успев получить высшего образования. Попал в Париж, гди играл на балалайке в русских ресторанах, работал таксистом, писал прекрасные стихи. Оторванный от родных корней, этот сугубо домашний, воспитанный ютоша с огромным трудом выживал в эмиграции, что плохо удавалось и значительно более сильным людям. Но в конце концов спился, играя на балалайке по дешевым притонам.

В том же году с Белой армией ушил и Николай, осел в Загребе, где продолжил учение на биологическом отделении университета. Нищенствовал, голодал, изнемогал от одиночества и тоски по близким. Работал с тифозными больными и в оспяных бараках. Николай Афанасьевич, человек талантливый и целеустремленный, несмотря на все лишения эмиграции, стал видным профессором-микробиологом. Уехал в Париж, женился на дочери бывшего киевского профессора. Смерть Николая была нелепа. Он отправился искать игравшего в трущобах на балалайке Ивана. Простудился и умер от воспаления легких в 1966 году.

После выхода в свет романа «Белая гвардия» Варя написала Михаилу гневное письмо: «Какое право ты имел отзываться так о моем муже? Ты мне не брат после этого».

Леонид Карум, сбежавший в Москву в 1919 году, когда Киев заняли белые, поселился у Нади Земской — сестры жены. Потом скрывался еще где-то. В конце 1920-х его и мужа Надежды — филолога Андрея Земского, не имевшего никакого отношения к Белому движению, — арестовали. Земского выслали в Красноярск, куда к нему приезжала жена Надя. Карума — в Новосибирск. Варя оставила квартиру в Киеве и уехала к нему. В Новосибирске давала уроки музыки, Леонид Сергеевич преподавал немецкий и латынь. Однако Карум оставил Варю, женившись на молодой женщине. Варвара Афанасьевна — знаменитая «Елена рыжая», обворожительная, трепетная, мужественная и хрупкая героиня «Белой гвардии», умерла в 1954 году в больнице для слабоумных.

Сынгаевский (Мышлаевский) и баритон, послуживший прототипом Шервинского, ушли с белыми и оказались в эмиграции.

Печально сложилась судьба инженера Листовни-чьего (Василисы). Полковник деникинских войск, служивший на оборонительном участке, был арестован красными и погиб в тюрьме.

Был арестован и, вероятно, расстрелян священник церкви Николы Доброго А.А. Глаголев.

Этот трагический финал судеб представителей семейства Булгаковых и их окружения отличается от перспективы, смутно, но все же оптимистически намеченной писателем в “Белой Гвардии”. Булгаков издавал свой роман в большевистском государстве, и расставленные в нем политические акценты вполне объяснимы. Верным же остается отсчет от данной в романе характеристики Алексея Турбина, «постаревшего и помрачневшего после 25 ноября 1917 года». Эта дата явилась определяющей и в трагедии семьи Булгаковых, народа, России.

А также в судьбе писателя — «отщепенца», «чуждого элемента» Булгакова, замученного нищетой, творческой нереализованностью, преследованиями литературной просоветской клики.

Часть четвертая

Кавказ

1

Через две недели после отъезда Булгакова во Владикавказ на Андреевский спуск пришла телеграмма: Миша вызвал Тасю к себе.

Она добиралась до Владикавказа через Екатеринослав, в переполненном беженцами поезде. Несмотря на все лишения, настроение было приподнятое: мужу вызвал срочно, не может совсем без нее.

И вот он — в длинной шинели с врачебной нашивкой на рукаве — встречает ее на галдящем, заплеванном перроне.

— Миша! Я тут! — Ощущая себя немытой, измочаленной, она все же бросилась ему на шею, жадно вдыхая новый запах — шинели, табака и карболки.

Он легонько отстранил ее:

— Погоди, не до объятий. Надо быть очень осторожными — тиф людей косит. Вон в какой давке ты ехала.

— Так у меня же никаких признаков — живот не болит, жара нет. Здоровая! — В доказательство Тася приложила ладонь ко лбу. — Я так рада! Доехала все же! А ведь и не чаяла — там всю территорию Махно занял и поезда со своей бандой грабил. На обочине прямо расстрелянные лежали кучами. Так жутко! Господи, добралась!

— У тебя нет первичных симптомов, но это ничего пока не значит. Дезинфекция необходима. — Михаил быстро зашагал к выходу из вокзала, не взяв даже ее чемодан. — Пойми, я же врач, а не обыватель, имеющий роскошь делать глупости и рисковать своей жизнью и жизнью близкого человека.

— Я думала… — Тася растерялась, стараясь поспеть за быстрым шагом мужа, — разве тебе не хочется обнять меня?.. Ты вызвал, и мне показалось…

— Да, мне хочется обнять. А разве тебе хочется, чтобы я заболел и умер? Я видел, в каких условиях ты ехала, и могу сказать: среди твоих попутчиков половина смертников.

— Уж раз доехали через такой ад — выживут.

— Ты рассуждаешь как… как деревенская бабка!

Миша вывел Тасю на прогулку — показать город, после того как все ее вещи были отданы в больничную прачечную, на суровую пропарку, а она сама вымыта в бане дезинфицирующим мылом. Единственную юбку и блузку из вещей, отданных в стирку, Тася спасла — собственноручно выгладила каленым утюгом.

Прогуливаясь по главному проспекту под руку с офицером, Тася ликовала: вот они снова вдвоем, но совершенно в иных условиях. И главное — никакого морфия!

Маленький симпатичный южный городишко: вьющиеся розы заплели балконы, пирамидальные тополя уходят аллеей до самых гор со снежными вершинами. Они так близко — только руку протяни. Главная улица с широким бульваром посередине — вся в кафе, столики вынесены на улицу, клумбы в цветах. Много офицеров, нарядных дам, на площади перед городской управой духовой оркестр играет Штрауса, пританцовывают даже извозчичьи лошади. На прилавках, витринах горки желтоватой выпечки.

— Миш, вот смешно, не знала, что кавказцы так бисквиты любят!

— «Бисквиты»! Это кукурузный хлеб, дорогая. Все эти шляпки и вальсики — хорошая мина при плохой игре. Чеченцы и осетины налеты устраивают. А с севера напирают красные. Сидим как на пороховой бочке, улыбаемся. — Он козырнул проходящему мимо офицеру. — Генерал Гаврилов, мой приятель, говорит: недолго продержимся. Хочешь мороженою? Ага, я угадал. — Они сели за столик в тени и сделали заказ. Михаил подманил паренька с корзиной лесных фиалок и протянул Тасе букетик.

— Ты такой галантный кавалер… Совсем как прежде. — Тася приколола цветы к блузке, выпрямила спину и пожалела, что не подкрасила губы. Ей сейчас так хотелось быть привлекательной. — Помнишь, какая у меня в Киеве была черная тафтовая юбка? Ты еще удивлялся, что на меня все оборачиваются.

Михаил поморщился:

— Помню, все помню. Но не в этом дело. — Он опустил глаза. — Я негодяй, Таська. Завел тебя сюда, чтобы подсластить признание.

— Горькое? — Тася улыбнулась, а у самой сердце оборвалось: «Другую завел!»

— Слушай. — Михаил достал портсигар, незнакомый Тасе костяной мундштук, зажигалку и, прикрывая огонек руками от ветра, закурил. — Еду я сюда, в Ростове стоим. Говорят, до вечера. Что делать?

Офицеры пригласили меня поиграть в бильярд на вокзале. Усидеть я не мог — и так нервы как струна натянуты, ведь ничего непонятно — куда еду, зачем. И вообще… Чем дело кончится? — Он выдохнул в сторону голубой дым, задумался.

— Короче, пошел… И все проиграл, — догадалась Тася.

— Точно. Но это не вся беда — отыграться хотел, брюнетик против меня уж больно задиристый стоял и арию Фигаро насвистывал.

— А ты бы ему спел! — Тася радовалась, что никакой другой нет. Есть проигрыш — ерунда.

— Петь я не стал, поскольку он меня ободрал как липку. Что делать? Пошел в ломбард и заложил твой браслет. Слегка отыгрался… Но не фартило мне, Таська! — Он в сердцах загасил окурок.

— Фу… Миш, ну зачем браслеткой было рисковать, сам же говорил — твой талисман, — огорчилась такому повороту Тася.

— И я так думаю, себя последними словами костерю. Иду к поезду злой и расстроенный вдрызг. И вдруг вижу… Думаешь кого? Константина нашего! Двоюродного брата. Отдал ему квитанцию и умолял выкупить вещицу. Выкупить и передать Варе. Они же часто в Москве видятся.

— Ну прости-прощай наш талисман… — насупилась Тася. Михаил завелся:

— Ты что, Косте и Варе не доверяешь?

— Так времена какие, Мишенька? Сегодня был ломбард, а завтра и след простыл…