Булгаков и Лаппа

После укола Михаил уснул, Тася взялась за разборку чемоданов, отметив печально, каким жалким, застиранным и немодным стал ее гардероб.

— Можно тебя на разговор, Тася? — В двери заглянула Варвара Михайловна.

Они ушли в бывшую Мишину комнату. На письменном столе горела зеленая лампа. Тася подобрала ноги и по-ученически положила на колени руки, внутренне сжавшись от предстоящих объяснений.

— Теперь здесь мальчики спят, — кивнула Варвара Михайловна на две узкие, аккуратно застеленные клетчатыми пледами кровати. — Что это с Мишей? Не скрывай, я все вижу. — Ее руки комкали платок. Нет, плакать Варвара Михайловна не собиралась — забыла, как это делается с похорон первого мужа.

— Длинная история. И грустная. — Тася не знала, с чего начать.

— А я и длинную послушаю. Начинай с начала.

Тася старалась поведать об их житье с упором на врачебные успехи Михаила.

А когда перешла к морфию, опустила сцены ссор и драк.

— Я хотела помочь Мише как могла, но этот проклятый наркотик оказался сильнее.

— А почему же ты все-таки не родила? Ведь Миша всегда так мечтал о детях. И все мы тут были бы рады ребеночку.

— Ну… — Тася опустила глаза, ей не хотелось углубляться в жалобы и пересказ унизительных для нее сцен. — Такая страшная глушь, голодно… Как там с ребенком? И потом, Миша уже кололся.

— Может, он и кололся потому, что на душе было пусто — ни семьи, ни дома. Ребенок мог бы стать лучшим лекарством.

— Кабы так… Но Миша не захотел рисковать. Теперь другое дело. Он скоро совсем с этим покончит. Здесь все вместе ему помогут. Что я там одна билась…

— Ну, в конце концов, тебя можно понять: Миша тот человек, ради которого и умереть стоит. Ты верила в него, в его будущность. Знала, что Миша — человек незаурядный, сумеет преодолеть недуг.

— У меня не было выбора. Я не могла его бросить — пропал бы, какой бы ни был, обычный или особенный. Живой человек. Не знаю, как не сошла с ума. Но ведь жалела… Как же такого беспомощного оставить? Кому такой нужен? — Она вздохнула. — Думала об одном — как спасти его и себя. Да что я могла одна — ни души, с кем можно поделиться, поддержки попросить, совета и сочувствия. Одна. — Тася стана смотреть в стекло сухими глазами много пережившего человека. Варвара Михайловна оценила это, и сердце ее дрогнуло от жалости. От нее не укрылся измученный вид постаревшей Таси. Кто бы мог подумать, что эта простоватая девочка, столь нежеланная ею, станет спасением Миши? Какая молодая женщина просидела бы в глуши одна, без поддержки, ни единого человека не посвятив в свою тайную муку? Михаил последовательно губил себя и ьь. Они могли погибнуть оба. Девочка знала это, но не пыталась спастись — попросту сбежать, бросить его! Она жила в страшном одиночестве и отчаянии, поставив крест на своей молодой жизни. Она принесла себя в жертву. Жертву Мише…

— Спасибо тебе от меня, от матери спасибо. И прости, если было что не так. Кто же знал, что так повернет. Ты, Тася, настоящий стойкий оловянный солдатик.

— Похоже, — бледно улыбнулся «солдатик». — Если расплавлюсь — одно сердце останется, на большее не хватит.

— Да, сильная у вас любовь… — вздохнула Варвара Михайловна, опустив глаза. Боялась, что Тася за-возражает.

Тася промолчала. Любила ли она Мишу? Любила. Не этого, теперешнего, умеющего так больно ранить, холодного и угрюмого. Любила ту, прежнюю их любовь, как святыню в душе хранила. Верила — еще воспрянет. И теперешний, изболевшийся Михаил вновь увидит мир ясными глазами, увидит ее — Тасю — и вспомнит все. Не мог же он забыть?

Поговорив с Тасей, Варвара Михайловна заглянула в комнату Миши. Он уже не спал, лежал на спине, неподвижно глядя в потолок. Сел, увидав мать.

— Вы ко мне? — Он всегда обращался к ней на «вы».

— Извини, что беспокою. Сиди-сиди, а я в кресле устроюсь… — Варвара Михайловна постаралась не показать, сколь пугающим казался ей облик сына. — Не надо ничего говорить. Я все знаю.

— Таська рассказала?

— Твоя жена заслуживает всяческого уважения. Вы многое пережили. Но ведь с твоей болезнью еще не покончено? Ты не излечился? Учти, здесь соблазнов больше. Если там, в глуши, было трудно с наркотиком, то в Киеве он продается в любой аптеке. Надеюсь, Иван Павлович с лечением тебе поможет.

Михаил кивнул.

— Без помощи специалиста тебе будет трудно.

— Не труднее, чем было. У меня теперь есть друзья, моя семья. И планы интересные. — Он секунду подумал и решился: — Хочу открыть свой кабинет.

— Хорошая мысль. Как раз в этой комнате будет удобно, она же имеет отдельный вход. А в прихожей сделать приемную. Миша… я хотела сказать… — Мать разгладила ладонями вышитую крестиком салфетку, прикрывавшую потертые подлокотники. — Я знаю, что ты всегда относился к Ивану Павловичу настороженно.

— Какое это теперь имеет значение?

— Он порядочный, преданный человек и хороший врач. С этим ты не станешь спорить. И подумай, как трудно быть одной. Особенно сейчас…

— Понимаю.

— Детей я подняла, выпустила в счастливую жизнь. «Живите дружно». — Он усмехнулся и Варвара Михайловна предпочла не заметить проскользнувшей в этой усмешке злинки.

3

На следующий день Михаил показал семейству свой доклад «Предложения к лечению и профилактике сифилиса» и рассказал о намерении открыть свой кабинет.

— Но потребуются средства… Откуда взять деньги? Ты же видишь, мы живем более чем скромно, — засомневалась Варя. — Уроки музыки, которые я даю, приносят крохи Иван и Лёля помогают по хозяйству.

— Я надеюсь прилично зарабатывать на приеме пациентов. Смогу поддержать семью. — Михаил во френче с громадными карманами и синих рейтузах вытянул ноги к печи — никак не мог согреться.

— В хорошее дело можно и деньги вложить, — вступил в разговор просматривавший доклад доктора Булгакова муж Вари Леонид Карум. Рискну, пожалуй! — Он улыбнулся пухлыми прибалтийскими губами.

— Я не могу ручаться, что мои врачебные дела пойдут успешно, а следовательно, ваши деньги, вложенные на устройство кабинета, могут пропасть.

А вот одолжить некую сумму, с подпиской о возврате, не откажусь.

— Вот видишь, Варюша, хотел раз в жизни рискнуть — не дали! — Карум ласково посмотрел на жену. Странные у него были глаза — двуслойные. В первом слое дружеское расположение и желание помочь. В другом, прячущемся, померещилась Михаилу настороженность и даже некая насмешка. Не верил Леонид Сергеевич в его врачебные успехи.

— Рисковать сейчас опасно. А если новая власть придет? — подхватил Николка. — И тебя со всеми твоими кабинетами разгромят как контру. Разве не знаешь, что такое большевики?

— Они хотят создать новое справедливое государство, — вставила Варвара Михайловна.

— А я дорожу старым! Тем, которое воспитало, научило меня, сформировало преданным гражданином. Которое кормило и образовывало моих предков. И совсем неплохо, честное слово! — вскипел Михаил.

— Но ты же сам иногда критиковал правительство России, — заметила Тася, не отличавшаяся осведомленностью в политических вопросах. — И когда в деревне видел нищенство и темноту крестьян, сильно царя ругал.

— Да не царя — прихлебателей и наушников его. Я монархист и постараюсь остаться им до конца, — неожиданно для себя с нервной дрожью в голосе декларировал Михаил.

— А большевики обещают принести счастье всему трудящемуся человечеству! — подзуживала Лёля. И протянула газету: — Троцкий обещает мир.

— Но это же утопия! Ложь! «Мир хижинам», а? Что такое их мир? Для того якобы чтобы облагодетельствовать трудящихся, они уничтожают класс «буржуев» — всех тех, на ком держалось благосостояние страны. Нас в том числе. Ненавижу, ненавижу! — Он швырнул прочь газету.

— Либеральная интеллигенция выражает даже некоторую симпатию красным, — тихо вставила Варвара Михайловна. — У нас в школе прошло собрание в защиту социальных реформ…

— Что?! — взревел Михаил и так саданул кулаком по столу, что разом зазвенели все чашки. — Реформ?! Если ради каких-то там утопических реформ требуется разжечь гражданскую войну, натравить брата на брата, разорить государство и ввести террор, то тут уж, извини, никаким симпатиям оправдания быть не может. Тут ненависть зверская, будь ты хоть монархист, хоть демократ или совершенно аполитичный обыватель, желающий одного — набить пузо и выжить… Реформ захотели!

Все замолчали. А Михаил и не замечал никого, только видел те страшные, озверевшие толпы, что потрясли его по дороге в Москву.

— Разве можно не бояться этих людей с волчьими инстинктами, с лживыми, трескучими лозунгами! А ваш Троцкий — убийца и монстр. Я буду воевать с ними… я…

Тася увела мужа, чтобы сделать укол.

4

Снова Тася бегала по аптекам, с ужасом понимая, что болезнь мужа возвращается, — Михаил потерял самообладание.

Там была глушь, нервные перегрузки, непомерная усталость. Здесь — ненависть к власти красных, все больше проявлявшей себя. Метод борьбы с роковым пристрастием мужа оставался тот же — угроза потерять лицензию. Пока Михаил так боится за свою карьеру врача, если собирается работать, то не все потеряно.

Однажды, набравшись сил, Тася заявила:

— Миша, это катастрофа. В аптеках записали твою фамилию. Сказали, что намерены лишить тебя печати. Похоже, это очень серьезно. Не посылай меня больше за морфием. Я не хочу быть убийцей доктора Булгакова. Ведь ты врач от Бога! И знаешь что, — она приблизила свои потемневшие глаза к его испуганным, светлым, — я верю в твою звезду! Ты говорил мне, что мечтаешь о общественности и славе. Они будут. Клянусь. Только возьми себя в руки.

…Наконец-то Михаил нашел силы скрутить себя в бараний рог — доза наркотика постоянно снижалась. Он все увереннее чувствовал себя, ощущая, как ослабевает зависимость. И стыд перед семьей сменился былой насмешливостью, появились прежние шутки, подколы и даже выходы в свет «по бабам» с Колей Гладыревским. Тася смотрела на эти «мужские походы» как на признаки выздоровления и старалась усмирить вспыхнувшую ревность.

«Главное — занять его интересным делом!» — решила она и спешно продала столовый серебряный сервиз, подаренный отцом к свадьбе. Денег хватило на обустройство кабинета и маленькой приемной. Над дверями кабинета появилась табличка: «Доктор М.А. Булгаков. Лечение венерических болезней».

Появились пациенты. При условии конфиденциальности приходили лечиться весьма состоятельные и даже известные люди. Неприметный дом на Андреевском спуске оказался удобен для тех, кто боялся огласки. Метод лечения в те годы был весьма определенным — курс вливаний сальварсана. Проштудировав новейшие работы по этому вопросу и посоветовавшись с совершенно зря впавшим у него в немилость Воскресенским, Михаил проводил лечение все уверенней. Отношения с мужем матери наладились.

Тася в белом халатике и крахмальной косынке открывала дверь, провожала клиента в приемную, потом, сверяясь с записями в журнале, вызывала к доктору. Большая ширма в его кабинете позволяла пациентам не сталкиваться, сохраняя инкогнито.

Во время приема Тася помогала мужу — держала руку больного, когда он впрыскивал лекарство. Кипятила воду, стерилизовала шприцы.

Горячая вода должна была всегда иметься под рукой. Но не стоило поручать это дело Лариосику.

— Опять самовар расплавил! Урод, ей-богу, урод несчастный! — хныкал он, разгоняя чад руками. — Я сам в мастерскую отнесу. Считайте, уже за три починки вам, Татьяна Николаевна, должен.

— Да ладно вам, Лариоп. Я сама не лучше, каждый день что-то бью, — отмахивалась Тася, особой ловкостью также не отличавшаяся.

У Булгаковых снова стала собираться молодежь. И хотя в доме больше не было горничной и посуду мыли по очереди, стол накрывался как прежде. Лучшим помощником в Тасиных кухонных дежурствах стал cемнадцатилетний Ваня, живо надевавший фартук и принимавшийся за любую работу — чистку картофеля, мытье тарелок.

Тacя с Мишей начали выходить в театр, в кино. Мелодрамы потешали Михаила своей наивной глупостью. Он делал вид, что не понимает происходящего на экране, громко задавал вопросы:

— А это кто? А что он хочет? Он что, плохой? Пoчему его женщина в шляпе ударила?

Тася отмахивалась, стесняясь нервно косящихся на них зрителей.

— Дама, дама! — не выдержала однажды соседка сзади. — Раз уж вы привели его, то объясните, что происходит. Видите, человек не понимает!

Позже Михаил неоднократно повторял этот трюк.

Тася надеялась, что болезнь отступила окончательно и день за днем в издерганном, замученном человеке будет возрождаться прежний умница, весельчак, балагур.

5

В 1918 году Михаил полностью отказался от впрыскиваний. С морфием было покончено. Но прежним он не стал. Наркотик нанес его психике жестокие раны. В характере произошли тревожные изменения, вылезло наружу то, что ранее скрывалось под здоровым оптимизмом и бурлящей веселостью: недоверчивость, мнительность, жесткость.

Приверженец милосердия и справедливости, он на деле не был внимателен и добр к людям. Временами проявлял ужасающее безразличие ко всему, казался безучастным, даже жестоким. Лишь в рамках обычных приличий Тася могла дождаться от мужа похвалы или доброго слова.

Еще в самом начале Первой мировой войны на фронте погиб Тасин брат Женя. Теперь она узнала о смерти отца, братьев Володи и Николая, последовавших почти чередой. Мать поселилась с вышедшей замуж за актера дочерью Соней.

Потеря близких потрясла Тасю. И больно задело и то, с каким безразличием отнесся Михаил к ее горю.

— Ты даже не сказал, что жалеешь о смерти моего отца. Он так много сделал для нас. Его свадебные подарки позволили открыть кабинет, золотая браслетка хранит нас от несчастий.

— Думаешь, хранит? — печально усмехнулся Михаил.

— Ты сам думал так, когда женился и когда на «отличнее» сдал выпускной экзамен.

— Вот вопрос — стоило ли все это делать?

— Хорошо, ты сомневаешься в своих поступках. Но мой отец делал доброе не сомневаясь и был очень ласков с тобой. Ты с такой охотой играл с ним в шахматы.

Михаил пожал плечами:

— Твой отец плоховато играл. Мне приходилось ему поддаваться.

И все! На этом выражение соболезнования жене, потерявшей родных, исчерпывалось.

Он стал суеверен, опаслив, недоверчив. Сколь многого теперь боялся отчаянный некогда Михаил — темных, незашторенных окон, заразных инфекций, бродячих животных, чужих людей. Не выносил, если стояли за спиной, если громко смеялись после полуночи. А Тасю по всякому пустяку заставлял давать странную клятву.

— Ты меня прямо как врага испытываешь! Ну что за дело, была я в магазине или у Кати Лежиной? Я ж тебе никогда не вру. А изменять… — она печально улыбнулась, — это вообще не про меня.

— Не надо оправдываться. Просто скажи: клянусь смертью! — настаивал Михаил.

Тася послушно повторяла страшную клятву, удивляясь вдруг появившемуся суеверию мужа, его боязни темноты, неожиданных звуков. Под подушкой он теперь держал отцовский браунинг. Говорил — от погромщиков и разбойников. На самом деле боялся чего-то иного, мерещившегося ему в темноте.

— У тебя теперь, Таська, трусливый муж. Если что — будет за бабью юбку прятаться. — Он усмехнулся, обращая сказанное в шутку. Но Тася знала, Миша не шутил — он и впрямь чего-то боялся.

О чем он думал, что померещилось ему среди ночи, когда он целился в нее из браунинга?

— Прочь, прочь! Изыди, тварь! — кричал Михаил срывающимся голосом, направляя дуло в прижавшуюся к стене Тасю. Прибежавшие Николка и Ваня выбили оружие из его рук, уложили, напоив бромом.

Тася подержала на ладони оружие, силясь представить, что из этого самого браунинга семь лет назад Миша Булгаков собирался застрелиться лишь из-за того, что она не смогла приехать на Рождество… Неужели это и вправду было? Поездки на их заветный остров, ночи, напоенные любовью и восторгом близости. Его преклонение, клятвы, обещания… Ее наивная вера, что так будет всегда. Единственная настоящая, верная и вечная любовь… Не насмешка ли? А может, испытание?

6

Михаил много писал, но по-прежнему ничего не показывал жене. Может, сердился, что она не интересуется его сочинительством? И Тася решила подступиться с вопросом.

— Это к докладу заметки или так пишешь? — заглянула она через плечо на исписанные страницы в ярком круге зеленой лампы.

— Так. Ерунду всякую. — Миша спрятал листки в ящик стола и задвинул его.

— Ну и что, что ерунда. Пиши хоть ерунду, лучше, чем морфий колоть, чем по бабам бегать… — выпалила она и осеклась, увидев злые глаза и побелевшие губы.

— Ты в самом деле думаешь, что я способен писать ерунду? Чудесно! Отличная женушка! — Михаил встал, вышел из комнаты, демонстративно хлопнув дверью.

«Никак подхода не найду, дура!» — укоряла себя Тася. А ведь хотела сказать вовсе не то. Что верит в его писательство. Что у него на роду написана слава. Если не врачебная, то почему ж не писательская? Может, она-то и суждена?