Эхо северных скал

– Ну да! – рассмеялся Коган и широко повел рукой. – Тут у нас с тобой риск крайне минимальный. Почти никакого риска. Ни грамма, ни миллиметра. Так, развлечение для детей младшего дошкольного возраста. Шалости детские и только!

– Мы – это мы, – строго сказал Шелестов. – Мы сами за себя решаем, что нам делать, и это наша операция!

– Ладно, решать тебе, – пожал плечами Коган. – Но он тоже человек, и у него есть семья и своя жизнь…

Договорить Борис не успел, так как раздался короткий свист, затем еще один. Это был сигнал. Громко свистеть умел только Яшкин, и он должен был подать сигнал, если увидит кого-то, приближающегося к поселку. Оперативники тут же закрутили головами. Шелестов, одетый в шинель Яшкина, хорошо заметную на расстоянии, запрыгнул на подножку полуторки и стал смотреть на запад, потом поднялся в кузов. Три оленьих упряжки по четыре оленя в каждой неслись к поселку. На нартах, насколько он сумел разглядеть, сидели люди, одетые как ненцы. Что за кавалькада?

– Приготовились! – закричал Максим и сделал знак Яшкину и Игнатову, чтобы были готовы к бою.

Коган с автоматом залег за камнями. Шелестов стал крутиться возле машины, изображая активную ремонтную деятельность. Он стоял спиной к приближающимся упряжкам, остро чувствуя, что спина у него очень широкая и незащищенная и что, услышав выстрел, он не успеет упасть на землю. Но поворачиваться еще не время. Не будут бандиты, если это они, стрелять сразу и с большого расстояния. Они попробуют провернуть дело тихо! Но упряжки? Откуда у них упряжки и ненецкая одежда? Ограбили кого-то? Убили? Сволочи! Может, все-таки это и правда ненецкие оленеводы?

– Уже близко, – крикнул Коган, – приготовься, Максим! Я стреляю первым и прикрываю тебя!

Шелестов, стараясь двигаться спокойно и непринужденно, обошел машину, склонился над двигателем под поднятым капотом, а затем открыл дверь и сел на водительское сиденье. Сейчас он изображал попытку запуска двигателя, поэтому оправдано, что дверь осталась открытой. Теперь есть время рассмотреть через стекло тех, кто подъезжал на оленьих упряжках. Поднеся к глазам бинокль, Максим стал рассматривать седоков, однако из-за оленей он плохо видел пассажиров. Но что-то было не так. Он уже хотел дать команду не стрелять, как неожиданно понял, что ему не нравилось. Каждый из седоков на нартах был одет в ненецкую малицу, но у нескольких человек он заметил на ногах не меховые штаны, не пимы, а обычные кирзовые сапоги, в которые были заправлены самые обычные брюки. И Максим коротко нажал на сигнал машины.

Шелестов выпрыгнул из автомобиля, когда упряжки находились уже метрах в ста от него. Старясь держать автомат в опущенной руке так, чтобы его не увидели приближающиеся люди, он еще раз оценил ситуацию. Расположение своих людей. Если все пойдет по плану, то задуманное удастся. Насколько он сумел рассмотреть, их девять человек. Для четверых неробких опытных людей, находящихся в обороне, девять противников – не очень большая сила. Не ошибиться бы только в том, что это враг, что это именно банда, а не обычные люди. Геологи, например, которые используют одежду, купленную у местного населения. А бывает так, чтобы все геологи, вся партия нарядились в национальные костюмы и гоняли по тундре на ненецких оленьих упряжках и были вооружены? Не многовато оружия на девять мирных геологов. И какое разнообразие. И автоматы, и винтовки, и карабины. Ну, вот вы и прибыли! Эти слова в голове Шелестова прозвучали почти торжественно. Все теперь позади: и сомнения, и догадки, и предположения. Вот они – девять бандитов на трех оленьих упряжках. И теперь надо все сделать, как планировали. И не о чем больше думать. Теперь только бой!

Но бандиты не стали всем скопом подъезжать к машине. Прямо к Шелестову направилась лишь одна упряжка, а остальные взяли левее и стали обходить одинокую полуторку со стороны озера. А может, вообще они двинулись к поселку. И этого тоже нельзя было допустить. Максим лег грудью на переднее крыло машины, прицелился и дал короткую очередь по передней упряжке. Было очень жалко несчастных животных. Но когда речь идет о жизнях людей, выбирать не приходится. Длинная очередь свалила двух оленей, которые рухнули на траву и забили ногами. Остальные рванули упряжку так, что нарты взлетели вверх. Люди посыпались в разные стороны. Не разглядывая больше результаты своей стрельбы, Шелестов тут же опустился на одно колено и выпустил еще одну очередь по первым нартам, которые обходили машину со стороны озера. Кажется, он убил или ранил двоих, но тут в машину ударились сразу несколько пуль.

Максим тут же упал на траву и перекатился, прячась под кузовом полуторки. Теперь он слышал треск автомата Когана. Беда в том, что большая часть бандитов была скрыта корпусом грузовика. И Борис не мог вести по ним прицельный огонь. Лежа под машиной, Максим увидел, что люди с двух передних нарт соскочили и перепуганные олени понесли пустые упряжки в тундру. Несколько бандитов залегли и открыли огонь. Пули били и били, прошивая то железо, то деревянные борта машины. Резко запахло бензином. Оперативник повернул голову и увидел тонкую струйку, стекавшую на землю в паре метров от него. Значит, пуля перебила бензопровод. «Эх, прости меня начальник автопарка, – подумал Максим, нашаривая в кармане спички. – Сейчас это лучший выход. Я заставлю их обходить нас с двух сторон!»

Чиркнув спичкой, Шелестов бросил ее на лужицу бензина и тут же ужом заскользил по траве, выбираясь из-под машины на другую сторону. А пламя полыхнуло совсем рядом, обжигая открытые участки тела, забивая вонючей гарью глотку, но Максим, не обращая на жар и вонь внимания, вскочил и бросился к камням, где его ждал Коган. Борис привстал и посылал очередь за очередью то в одну, то в другую сторону, прикрывая командира. И в тот момент, когда Шелестов упал рядом с ним среди камней, раздался сильный хлопок, от которого заложило уши. Это взорвался карбюратор, разворотив тонкий металл капота. И через несколько секунд взорвался бензобак. Бабахнуло так, что показалось, будто вздрогнула земля. Низкое небо, затянутое серыми облаками, осветилось от огненной вспышки.

– Молодец! – крикнул Коган, поворачивая ствол автомата то в одну, то в другую сторону и стреляя короткими расчетливыми очередями. – Выманивай их слева. Пусть втянутся, горячиться начнут!

– Не переборщить бы, они же уголовники, а не вояки, – с сомнением отозвался Шелестов. – Еще драпанут, и ищи их по всей тундре.

– Вояки, еще какие вояки! – крикнул в ответ Коган, стараясь перекричать треск автоматных очередей. – Это же «быки», головорезы, которые по приказу «паханов» на любое дело пойдут. Им отступать нельзя, не жить им потом. А убивать они привычные, и самим им терять нечего!

– Эх, твою… – Максим пригнулся, когда несколько пуль ударились в камни возле его головы.

Он тут же перекатился левее и, высунувшись из-за камней, дал три прицельных очереди. Кажется, еще одного удалось свалить. Но оставшиеся семеро обходили их с Борисом с трех сторон и не давали высунуться. Кажется, вид горящей машины заставлял бандитов торопиться. Не все из них понимали, что настоящим алмазам этот огонь не страшен. Они формировались в недрах земли еще и не при таких температурах и давлениях. Самый твердый минерал, который стекло режет.

И тут Шелестову показалось, что он расслышал звук автомобильного мотора и выстрелы. И это было где-то рядом, кажется, даже в стороне поселка. Он хотел спросить, слышит ли Коган эти звуки, но Борис отчаянно отстреливался. Он вытащил из автомата пустой магазин и вставил последний полный. Надо отходить, пора вступать в дело пулемету Игнатова, но стрельба в поселке и звук мотора, услышанные недавно, не давали покоя. Может, помощь подоспела, может, бойцы какого-то подразделения НКВД? Но выстрелы… Это же звук стрельбы из «шмайсера»!

– Ты что! – уже орал в полный голос Коган. – Отходим! Сдурел? Сейчас в штыки же придется идти. Я пустой!

– Отходи! – крикнул Шелестов, отбросив все мысли в сторону.

Сейчас главным было действительно выбираться из огневого мешка и дать возможность Игнатову и Яшкину сделать свое дело. И Максим стал отползать, выбирая другую позицию. Он видел, как Борис огляделся, собрался весь в комок. А потом по команде напарника бросился назад к скалам. Шелестов дал несколько коротких очередей, старясь не столько кого-то убить, сколько помешать бандитам стрелять прицельно. Опасным было то, что он не видел, успешно ли Коган совершил свою перебежку. Теперь ему следовало делать рывок самому. И, снова дав пару очередей, Шелестов бросился назад, потом в сторону, перекатился несколько раз, и снова бросок в сторону скал. Несколько пуль ударились в камни, одна задела сапог, и Максима обдало холодом: ранен. Но боли не было, толчок был не сильным, и он пополз в укрытие.

И тут заговорил «дегтярь». Максим лег на бок, положил перед собой автомат и сдвинул на живот кобуру с пистолетом. Это последнее огневое средство, которое у него было. Если дойдет до близкого боя, то в запасе еще шестнадцать патронов. Он выглянул из-за камней и увидел, что справа и слева от машины лежат тела. Трое мечутся на открытом пространстве, поняв, что попали в ловушку. Пули били в землю, поднимая фонтанчики рыхлой земли. Вот очередь прошила еще одного бандита, и тот рухнул плашмя. Второй как будто споткнулся. Упав, он снова попытался подняться, но пуля угодила ему в голову, и он ткнулся лицом в землю и замер. Кажется, это постарался Яшкин.

Максим стал искать взглядом третьего оставшегося в живых бандита. Тот шевелился в стороне, скребя рукой по земле, пытаясь ползти. Кажется, последний! И еще живой. Шелестов вскочил и замахал поднятым автоматом из стороны в сторону. Все! Закончили! Не стрелять. Коган понял командира. Он тоже видел раненого уголовника, и ему тоже пришло в голову, что неплохо бы побеседовать хоть с одним из банды, узнать, что это за нападение и по чьей наводке.

Они побежали вдвоем, продолжая оглядываться. Не факт, что убиты все. Вполне мог и еще кто-то остаться в живых, пусть и раненый. Прикинулся мертвым, а в нужный момент выстрелит. Но никто не двигался. Когда оперативники добежали до раненого, тот уже не шевелился. Бросив автомат, Шелестов опустился на колени и с трудом перевернул на спину могучее тело молодого мужчины с сильным квадратным подбородком. Мертвые глаза равнодушно уставились в небо. Рот и подбородок залиты кровью. На теле видны пулевые ранения: прострелены обе ноги, две пули попали в спину. Они пробили легкие и оказались смертельными.

– Все, – устало произнес Шелестов и опустился на траву. – Жалко. Хоть одного бы нам.

Машина догорала. Где-то вдалеке испуганные олени тащили пустые нарты. Подозвать их, видимо, не удастся, пока они основательно не успокоятся и к ним придет знакомый им по запаху человек, не вызывающий страха. Со скалы не спеша спускались участковый и Яшкин. Коган стоял и крутил головой, прислушиваясь.

– Ты слышал? – спросил он. – Когда мы с тобой еще отстреливались, мне показалось, что стреляли в поселке.

– Мне показалось, что стреляли из «шмайсеров», – подтвердил Максим. – И еще мне послышался звук мотора. Я подумал, что нас могли обвести вокруг пальца. Нападали здесь не все. Часть банды сразу обошла нашу засаду и пошла в поселок.

– Зачем? – с сомнением спросил Коган. – Они же должны были подумать, что алмазы с экспедитором и бойцом охраны в этой машине, это же машина инкассации. Может, мы не все знаем?

Когда подошли Игнатов и Яшкин, Шелестов рассказал о звуках, которые слышались со стороны поселка, когда шел бой. Боец удивленно стал смотреть на старших товарищей, а участковый нахмурился. Он представил, что могут натворить в мирном поселке вооруженные до зубов бандиты. Максим поморщился с неудовольствием, представив, сколько им придется добираться до поселка. Машину он сам сжег. Во время боя это решение ему показалось самым подходящим, но теперь они остались без транспорта. И упряжки с оленями им не догнать. Оставалось лишь одно – бегом двинуться к поселку. Расстояние чуть больше километра.

У Шелестова в автомате магазин почти пуст. Еще один последний он отдал Когану. Двое из убитых бандитов были вооружены автоматами «ППШ», но магазины «ППШ» невозможно было использовать с автоматами «ППС», которыми были вооружены оперативники. Оставалось лишь бросить свое оружие, брать трофейные «ППШ» и бежать в поселок, но Шелестов хорошо знал, как может подвести в бою чужое оружие, как могут подвести дефекты механизма. Они же не знали, что это за автоматы и каким образом они попали в руки банды. Может, это как раз списанные дефектные автоматы, предназначенные для утилизации.

– Касьян Иванович, – Максим схватил участкового за руку. – Бегите с Яшкиным в поселок. Если мы вас не догоним, то действуйте по обстановке. Не мне вас учить, вы опытный милиционер. Мы с Борисом сейчас зарядим свое оружие и будем вас догонять. Главное, не подставляйтесь сразу под пули. Оцените обстановку, силы банды, ее цели.

Шелестов не надеялся, что Игнатов с Яшкиным успеют добежать до поселка раньше них. Участковый был не самым лучшим бегуном: и возраст, и курение – все это сказывалось на его физических возможностях. Но выхода иного не было. Они с Коганом стали разбирать барабанные магазины «ППШ» и набивать коробчатые магазины своих «ППС». Работали быстро, сбивая пальцы о плохо обработанные края деталей оружия. Наконец у каждого набралось по два с небольшим магазина. Вдалеке мелькали фигуры бегущих, и оперативники бросились догонять их.

Игнатов отстал, когда его товарищи, разделившись, подбежали к крайним домам и огородам. Никто в них не стрелял, в поселке вообще было удивительно тихо, и Шелестов с надеждой подумал, что им звуки стрельбы померещились. Но когда он увидел тело убитого местного охотника рядом с сараем на окраине, сомнения исчезли. Это был один из часовых, наблюдавших за окрестностями. Максим поднес дуло охотничьего ружья к носу и почувствовал запах сгоревшего пороха. Значит, стреляло ружье. Да вот только бандиты стреляли лучше. Удивительно, но, скорее всего, к охотнику просто подобрались с нескольких сторон или перехитрили, и он не успел выстрелить первым. Не привык в людей стрелять. И тут недалеко поднялась стрельба. Сначала хлестнули два револьверных выстрела, потом сухим треском стал бить «шмайсер». Снова два выстрела из «нагана». И автомат захлебнулся. Шелестов попытался сориентироваться, понять, где идет перестрелка, и, решив, что где-то в районе дома участкового, побежал по переулку, стараясь держаться забора слева от себя.

Сергей Иннокентьевич Белецкий лежал, стараясь убедить себя относиться ко всем событиям, что разворачивались в поселке, философски, как к нему лично не относящимся. Он снова попытался думать о себе равнодушно, как о человеке, у которого нет будущего, даже настоящего нет. Умер он, вот и все. И то, что он ходит по земле, ест, пьет, спит, – это лишь иллюзия, призрачный фантом. Так случается, когда пылает военный корабль с взорвавшимся пороховым погребом, когда огонь с гудением рвется через развороченную палубу и разрушенные надстройки, а судно все идет и идет вперед, плывет по инерции. На борту ни одного живого моряка, не работают моторы, а судно движется. Но это видимость осмысленного движения. Корабль мертв, мертв его экипаж, а движения корабля предсмертные, неосмысленные. Движение мертвого тела. Еще несколько минут, и судно начнет погружаться в морскую пучину. И все, тогда уже и тела не останется.

Думать так он умел, давно уже эта картина засела в голове бывшего морского офицера, которого отторгла Родина и свой народ. Но только вот теперь Белецкий не мог привычно думать и относиться ко всему происходящему философски. Что-то изменилось в его голове, слова странного майора из НКВД, который недавно разговаривал с ним, смущали, заставляли думать иначе. Вот с капитаном Литвяком было все просто и понятно, а с Шелестовым нет. Вроде и не стал Шелестов доверять Белецкому, а разговор вышел доверительный. Теперь уже сам Белецкий сомневался, что его отвергла Родина и народ. А может, это он, лейтенант флота Белецкий, отошел в сторону в самый трудный для своей Родины момент, отошел от народа? От мужиков? Но эти же мужики служили под его началом и на корабле и уважали его как командира, и он ко многим относился с уважением. Так что же случилось, когда этот народ сверг царя и взял в руки власть в стране? Оказалось его, Белецкого, болезненное самолюбие задетым? Как же так, самостоятельно, без его ведома, без его разрешения сменилась власть, а почему его никто не спросил? Не одного его, конечно, а всех офицеров, дворян, тех, кто эту власть и осуществлял. Их просто смели и по большей части уничтожили за четыре года гражданской войны.

«Да, я не стал воевать ни на чьей стороне, – думал Белецкий, – на моих руках нет крови, но чиста ли от этого моя совесть? Ты не встал «против», не держался «за». Ты был вообще в стороне, и какого доверия ты теперь требуешь? Что делает каждый нормальный здравый человек, когда горит его дом. Да-да, полыхал его дом, его Родина, его Россия полыхала! Нормальный человек с инстинктами хозяина бросится тушить этот дом, будет стараться спасти как можно больше имущества, крышу над головой, свести ущерб к минимуму. Можно, конечно, придумать причину и оправдание тому, что хозяин решил до конца спалить свой дом, помочь ему основательно сгореть, чтобы потом… На этом месте построить новый дом, лучше и краше прежнего. А для этого нужно освободить место под строительство, огнем уничтожить все, что мешает. А я-то не был ни тем, ни другим типом хозяина, я был в стороне. А они бились за этот дом. И какое я имею право требовать к себе уважения? Нет, даже просто требовать, чтобы со мной считались? С дезертирами не считаются, они дезертиры.

И когда где-то вдалеке стали раздаваться выстрелы, автоматные и пулеметные очереди, стали бить винтовки, когда недалеко от поселка что-то с грохотом взорвалось, Белецкий не смог лежать. Сейчас эти люди во главе с Шелестовым сражались с какой-то бандой, может, с гитлеровцами. Ведь Шелестов расспрашивал Белецкого о немецких подводных лодках. Страшно сидеть взаперти, не зная, что происходит снаружи. Не за себя страшно, страшно из-за того, что творится зло, а ты не можешь ему помешать, страшно, что рядом беда, а ты не можешь предотвратить ее, помочь людям.

Белецкий мерил шагами свою маленькую тюрьму и напряженно прислушивался. Вот звук мотора, выстрелы. Это из ружья… еще. А это автоматная очередь. Еще очереди, кажется, что кто-то просто поливает автоматными очередями улицы, стараясь распугать мирное население. Боже, что там творится? Сергей Иннокентьевич подошел к решетке и вцепился в нее руками. И тут по скрипучим ступеням раздались шаги, распахнулась дверь, и в комнату решительно вошли трое. Белецкий нахмурился, но от решетки не отошел. Смутные сомнения терзали его душу. В дом вошел капитан Литвяк и с ним двое мужчин, одетых как обычные поморы, но что-то в их внешности показалось бывшему лейтенанту флота странным.

Обычные кирзовые сапоги, брюки и свитера домашней вязки, телогрейки. Один носил вязаную шерстяную шапочку, у второго на голове красовалась обычная шапка-ушанка с кожаным верхом. Но смущало другое. И даже не немецкие автоматы в руках этих людей. Слишком уж эти двое тщательно выбриты. Даже капитан НКВД выглядит в этом смысле не так опрятно. Держатся эти люди настороженно, это понятно, а вот походка у обоих морская, они шире, чем сухопутные жители, расставляют ноги, привычные к качке. А еще они все время молчали: и когда Литвяк кинулся к столу участкового просматривать бумаги, проверять ящики и даже когда он попытался включить рацию.

– Ну что, господин Белецкий? – уполномоченный НКВД наконец обратился к арестованному.

Литвяк ленивой походкой прошел через комнату к решетке. Он остановился, и Белецкий уловил, что уполномоченный прислушивается. Он постоял перед решеткой, покачиваясь с пяток на носки и разглядывая арестованного так, будто видел впервые так близко. Белецкий ждал. Сейчас что-то решалось. И ему не нравится Литвяк, и еще больше не нравились эти двое, стоявшие как статуи посреди комнаты. Не нравилась недавняя стрельба в беззащитном мирном поселке.

– Я предлагаю вернуться к нашему последнему разговору, – снова заговорил Литвяк. – Выхода у вас два: либо вы соглашаетесь отдать мне ваши семейные побрякушки, и я отпираю эту дверь, либо вы продолжаете валять ваньку, и тогда я просто пристрелю вас. И будете вы там лежать и пухнуть, пока сюда кто-нибудь не придет и не захочет вас похоронить. Думаю, это будет какой-то отряд НКВД. И вас просто закопают в яме с порядковым номером. Ни жена не будет знать, где и как вы умерли и где похоронены, да и никто другой. Потому что до вас никому уже нет дела. Ну, выкупите свою никчемную жизнь? Говорите «да», и я гарантирую, что отпущу вас на все четыре стороны, как только вы мне передадите из рук в руки ваши сокровища.

Как же порой бывает неприятно на душе от того, что ты не ошибся в человеке. Приятно, когда он открывается тебе со своей лучшей стороны, неожиданно. Это приятно. Но когда ты до последнего не хочешь верить в то, что человек подонок, и все же оказываешься прав, то верить уже ни во что не хочется. Ни во что и никому! И опять вернулась в голову недавняя мысль. Но ты не веришь, тебе плевать, а люди как же? Как же окружающие, как народ, о котором ты на каждом углу и в офицерском собрании распинался? Может быть, хватит думать о себе и только о себе?

– Вы правы, – тихо ответил Белецкий. – До меня нет никому никакого дела. А вы, значит, такой благородный, что отпустите меня, когда я выполню ваше условие?

– Понимаю ваши сомнения, – нехорошо ухмыльнулся капитан. – Так сказать, зачем отпускать живого свидетеля? Не переживайте и обратитесь к логике. Ну, на кой черт мне о вас руки марать, если я не собираюсь здесь оставаться и не вернусь сюда! Мы больше никогда с вами не встретимся. А вы, вы же дружите с местными рыбаками? Ну, вот кто-то когда-то, может, и сжалится и переправит вас в Скандинавию. Согласитесь, это ведь шанс воссоединиться со своей семьей и встретить свой последний час в постели в окружении семьи, а не в яме с номерочком!

Взгляд Литвяка был красноречивым и откровенным. Взгляд подонка всюду одинаков, в любой точке земного шара. И он смотрит оценивающе, подозрительно. И согласиться сразу – значит усилить недоверие к себе. Сразу соглашаются сильные, решительные люди. А Белецкому хотелось, чтобы Литвяк видел в нем растоптанного жизнью, раздавленного обстоятельствами человека, слизняка под ногами. Оторвавшись от решетки, Сергей Иннокентьевич, шаркая ногами, вернулся к своей лежанке, остановился, стиснув голову руками. Он постоял, ссутулившись, опустив голову, потом тихо застонал.

– Ну? – сурово прикрикнул Литвяк.

– Я согласен, – отозвался слабым голосом Белецкий.

– Плохо слышу? – еще повысил голос капитан.

– Согласен, – уронив руки, ответил Белецкий и повернулся, глядя пустыми глазами на капитана.

Замок щелкнул. Литвяк, продолжая победно ухмыляться, стал снимать замок с решетки. Двое помощников уполномоченного оживились, приготовив оружие и наведя его на Белецкого. Они тихо обменялись несколькими словами, и бывший моряк уловил сказанное на немецком слово «gut». Теперь все становилось на свои места. Понятно, куда исчез Литвяк, когда участковый и Шелестов ломали голову, что делать с бандой, которая вот-вот нападет на поселок, теперь понятно, откуда здесь немцы, и понятно, зачем Литвяку срочно нужны фамильные драгоценности Белецких. Скрыться с ними в стане врага. Предатель. Плевать на большевиков, но то, что этот человек предал Родину, свой народ, это было низко!

– Ну, где ваши сокровища? – осведомился Литвяк, перестав ухмыляться. – Предупреждаю, что юлить я вам не позволю и мотать меня по тундре тоже. Называете место, мы едем туда, вы передаете мне драгоценности – и на этом расстаемся. Итак?

– Нужно ехать. Индигская губа…

– Место! Конкретно! – прикрикнул Литвяк.

– Я могу только показать. Как я объясню вам отсюда? – Белецкий пожал плечами, продолжая прислушиваться к звукам на улице. Точнее, к тишине. И за окном никакого движения. А двери здесь у Игнатова толстые. С войлочным утеплением.

Литвяк кивнул немцам, чтобы выводили пленника, а сам повернулся, чтобы еще раз осмотреть комнату. И тогда Белецкий решил действовать. Ему не было страшно, скорее, он даже уверен был, что его убьют в процессе этой схватки. И осознание, что смерть неизбежна и нет смысла осторожничать и беречься, помогли бывшему морскому офицеру и опытному в прошлом воину действовать решительно. Схватив за ствол автомат немца, который был справа, Белецкий рванул его вверх, выкручивая из рук противника. Одновременно он ударил его ногой под пятки, заставляя потерять равновесие. Немец не успел опомниться, как этот странный, весь сникший и безвольный русский завладел его автоматом и круто развернулся на одном месте.

Теперь все зависело от быстроты и точности движений. И Белецкий остро почувствовал, что он уже не тот, что боец из него уже плохой, нет реакции, мышцы ослабли. Но думать об этом и убеждать себя в подобных оценках – значило умереть сейчас же и здесь. Белецкий хорошо знал, что воля к победе, горячее желание победить порой выше и важнее, чем любое боевое мастерство. Он ударил обезоруженного противника пистолетной рукояткой «шмайсера» в зубы, развернулся на месте и, дав две короткие очереди сначала в Литвяка, потом почти в упор во второго немца, тут же, в несколько шагов достигнув окна, прыгнул головой вперед, вынося своим телом и старенькую оконную раму, и запыленное стекло.

Сергей Иннокентьевич хорошо помнил расположение домов на этой улице. Когда его приводили сюда, он успел осмотреться, а потом, лежа в темноте за решеткой, не раз прикидывал варианты и направление побега. И теперь он хорошо представлял, где могут быть другие враги, если они есть, и каким путем можно миновать открытое пространство и скрыться от преследователей. А преследовать его будут, еще как будут. Не зря банда сюда пожаловала, не нужны ей свидетели предательства Литвяка. И сейчас, вывалившись из окна вместе с осколками стекла и обломками рамы, он сразу вскочил и, старясь не обращать внимания на ушибленное колено, бросился к забору.

Здесь между двумя домами был пустырь, заросший сливой и черемухой. Он выведет на огороды, а там, за ветхими строениями, можно скрыться, обойти поселок вокруг. Не важно, что будет потом, главное сейчас оторваться от врага, не дать себя убить. И Белецкий, перевалив свое тело через шаткий забор, упал в траву. Тут же две пули ударили в забор, раскалывая на щепки тонкие старые доски. Белецкий услышал резкие гортанные крики на чужом языке. Дикая ненависть вдруг всколыхнулась в груди. И моряк, повернув ствол автомата, дал две короткие очереди туда, где вот-вот могли показаться преследователи. Кто-то громко вскрикнул. То ли от неожиданности, то ли получив пулевое ранение.

Снова вскочив и добежав до угла сарая, Белецкий прижался спиной к дощатой стене и стал пятиться, крутя головой. Где-то на другом конце поселка заработал автомобильный мотор. Если это машина инкассаторов, значит, Шелестов в поселке, а если нет, то это бандиты и это звук их машины. Эх, повредить им машину, а без нее они далеко не уйдут. Обязательно прибудет сюда армейское подразделение. Не может такого быть, чтобы не прибыло. «Мне-то не продержаться столько, но машину я им подобью», – с грустной усмешкой подумал Белецкий. Судя по крикам, немцы пытались его обойти с двух сторон. Времени на раздумье не было.

И сердце снова билось, и грудь наполнялась воздухом. И сладкое волнение переполняло. Он снова занят делом, он сражается с врагом за Родину! Такие ощущения Сергей Иннокентьевич не испытывал уже очень много лет. И испытывать их было приятно, до боли приятно. Хотелось бежать, стрелять и умереть в бою. Это какой-то нездоровый азарт, это эйфория боя, смертельного боя. И Белецкий упивался этой эйфорией. Пробежав около сотни метров, он упал на камни, тяжело дыша. Все-таки отсутствие регулярных тренировок, возраст дают о себе знать. Но немцы его потеряли, значит, может еще воевать лейтенант флота российского Сергей Белецкий. Сможет он еще напакостить германцам.

Глава 7

Обезумевшие олени оборвали постромки и унеслись в тундру. Буторин подбежал к Мэрит и упал на колени рядом с распростертым телом девушки. Нет, рвалось все внутри, только не это, только не потерять ее еще раз! Кожаная штанина напиталась кровью – пуля прошла через бедро навылет. Виктор перевернул легкое тело девушки на спину и провел рукой по щеке Мэрит, потом прижал пальцы к ее шее. Пульс был, не очень хороший, учащенный, но девушка была жива. «Живая, – шептал Буторин, перетягивая бедро повыше раны ремнем, отрезанным от постромок упряжки. – Живая, – улыбался он, разрезая штанину, чтобы обнажить рану на ноге. – Ничего, милая, ничего. Есть тут волшебный мох сфагнум, белый мох!»

Когда он, обложив рану собранным мхом, снова глянул на наручные часы, чтобы следить за временем и не держать жгут больше двух часов, Мэрит открыла глаза. Она тихо застонала, и ее лицо искривилось в болезненной гримасе. Буторин схватил протянутую к нему руку и прижал ее к губам.

– Потерпи, моя хорошая, – попросил он. – Полежи пока, я должен посмотреть, что там с Игнатом.

– А олени? – тихо спросила Мэрит, едва шевеля губами. – Упряжка?

– Убежали олешки, – развел руками Виктор, стараясь изобразить на лице беззаботную улыбку. – А еще двух убили. Но я тебя вытащу и без оленей!

Сжав девушке руку, он ободряюще улыбнулся ей и побежал вперед, где недалеко от перевернутых нарт лежал ненецкий охотник. Но, уже не добежав до него нескольких шагов, оперативник понял, что все кончено. Игней был мертв. Осколок снаряда авиационной пушки угодил ему в левую глазницу и вошел далеко в мозг. Еще один осколок, судя по рваной ране на одежде, пробил грудь. «Плохо, очень плохо, – опустившись на траву, стал размышлять Буторин. – До жилья черт знает как далеко. Мэрит срочно нужна медицинская помощь. Жратвы нет, воды нет, транспорта нет, медикаментов нет».

Обратив внимание на фляжку на поясе убитого охотника, Буторин отстегнул ее, с сожалением почувствовал, что она легка. Он встряхнул фляжку. Нет, немного есть. Отвинтив крышку, Виктор поднес горлышко к носу. Водка! Это хорошо, что водка. Лучше бы красное вино для Мэрит, но где его тут взять. Если подумать, то и вода не проблема в тундре. Много можно найти углублений в земле, на скалах, где скапливается вода. В этой местности практически отсутствуют болезнетворные бактерии, всякие кишечные палочки и другая мерзость. А вот с едой! Дурак, олени же! Трогаться в путь сейчас рано. Нужно, чтобы Мэрит подкрепилась, подстегнуть ее метаболизм. С Игнашкой плохо. Нет ни лопаты, ни больших камней, чтобы завалить тело. Ножом здесь ямы не выкопать. Попортят тело песцы и хищные птицы. Но сейчас предстояло спасать живого беспомощного человека. Мертвому уже все равно, как бы кощунственно это ни звучало. Суровая действительность, такая, какой она, увы, бывает.

Собрав побольше мха, надергав чахлой травы, Виктор устроил для Мэрит ложе под прикрытием камней, чтобы ее не было видно сверху, а она не видела тела охотника и мертвых оленей. Сверху он постелил меховую накидку с упряжки и уложил раненую девушку. Приподняв ей голову, он убедил Мэрит сделать несколько глотков водки. Та поморщилась, но послушно стала пить, обливаясь и давясь крепким напитком. Водка стекала по ее подбородку, девушка закашлялась.

– Все, все, – засмеялся Буторин. – Теперь полежи. Я приготовлю поесть, а потом двинемся с тобой в путь.

Он видел, как Мэрит прикрыла глаза. Боль в ноге была, конечно, невыносимой, но водка и время сделают свое дело. Еще немного, и человеческое мудрое тело притупит боль. Вон и щечки у девушки уже порозовели от выпитого алкоголя. Теперь необходимо развести костер. Хорошо, что есть древесина – можно разломать нарты и нажарить оленьего мяса. «Хотя придется оставить полозья и несколько реек, на которые положу Мэрит, – подумал он. – Тащить ее на шкуре по камням нельзя, не выдержит она такого способа передвижения». Вооружившись ножом, Виктор быстро разобрал нарты, настругал мелкой щепы и разжег костер. Он слышал в стойбище, что самой лучшей олениной считается мясо с лопаток, филейной и грудной частей. Придется применить на практике эти кулинарные познания. Он жарил мясо и разговаривал с девушкой, стараясь не дать ей впасть в забытье. Мэрит отвечала невнятно, голосок ее был слаб, но главное, что она отвечала, не проваливалась опять в обморок.

А потом он кормил ее горячим мясом, подставляя ладонь под капающий с подбородка Мэрит жир. Виктор отрезал кусочки и давал их девушке, а потом демонстративно облизывал пальцы, показывая, какое вкусное мясо и как он рад за свою любимую. И она смотрела на мужчину с обожанием, хотя ей и было очень больно. Сильный, красивый, храбрый! Настоящий викинг. И в то же время очень нежный и добрый, умеющий любить, понимающий женскую душу. Такие качества редко объединяются в одном мужчине, Мэрит это прекрасно знала. И она была сейчас счастлива. Виктор был с ней, он любил ее, заботился, он спасал ее, и теперь уже девушке их положение не казалось таким безнадежным. Виктор их спасет, она была уверена. Страх пропадал, боль была уже не такой острой и невыносимо ноющей. Она притуплялась, а с ней притуплялось и чувство страха. Все будет хорошо…

– А потом мы поедем ко мне на родину, – говорил Виктор, размеренно шагая и стараясь тащить волокушу, на которой лежала Мэрит, без рывков, ровно и объезжать камни. – Ты узнаешь, что такое русская деревня. Лето, вечер. Ты стоишь у забора и смотришь на закат, тишина невероятная, какая-то ласковая и очень спокойная. И в этой тишине ты вдруг улавливаешь звуки приближающегося с лугов стада коров: мерный топот копыт, позвякивания колокольчиков на некоторых животных. А потом они появляются в переулке и сами разбредаются по своим дворам. Представляешь? Коровы знают и помнят каждая свой двор, и каждая корова сама идет к калитке. А навстречу стаду все равно выходят жители деревни. Это как традиция такая – встречать стадо. Иногда это старушки и женщины в накинутых на плечи платках, но чаще это девочки-подростки, которые уже в этом возрасте помогают своим матерям. В деревне вообще взрослеют рано. В каждом доме хозяйство, и с раннего возраста дети привыкают помогать родителям. На огороде, в поле, во дворе.

– Ты так красиво рассказываешь, – подала голос Мэрит. – Витя, ты устал, наверное? Передохни! Ты тащишь меня уже несколько часов.

Буторин остановился, с шумом выдохнул и сбросил с груди ремень от волокуши. Пошевелил уставшими плечами и, окинув окрестности взглядом, подошел к Мэрит и опустился рядом с ней на колени. Волокушу он умудрился сделать удобную и надежную. Она не развалилась, лежать на ней было удобно, и, что самое главное, она была не очень тяжелой. Девушка протянула руки к Виктору, и он наклонился над ней.

– Что, моя девочка?

Но Мэрит не дала ему договорить, мягко коснувшись его губ своими горячими от жара губами. Прикасаясь пальцами к ее щеке, Буторин стал пылко целовать девушку, пока до него не дошло, что постанывает она не от страсти, а от боли в раненой ноге. И тогда он смутился, как мальчишка, обнял свою любимую, мягко прижимая к себе и поглаживая по волосам.

– Все будет хорошо, моя девочка, – шептал он, – все пройдет и забудется.

– Я знаю, милый мой, – ответила Мэрит, – я все знаю. Я не знаю только, как тебе помочь!

– Просто лежи, – засмеялся Буторин, поднимаясь. – Просто живи! Просто будь моей! И этого будет достаточно, чтобы я мчал тебя, как олень!

Виктор снова взялся за ремень и тут же спохватился. Ведь он в порыве радости и правда едва не «рванул» с места. Накинув ремень на грудь, он, оглядываясь на волокушу, потянул ее и стал постепенно набирать скорость. Они останавливались еще дважды. Виктор кормил Мэрит холодным мясом, ел сам и поил девушку теплым чаем. Фляжку, чтобы она не совсем остыла, он держал под одеждой на своем теле. Трудно было ориентироваться во времени суток, и когда ноги совсем перестали держать Буторина, он посмотрел на часы. Ну да, он по забывчивости ведь ждал, что наступит вечер и станет темнеть. Времени было уж 23 часа по местному времени, но солнце не садилось.

Он подтащил волокушу поближе к груде камней, которые природа навалила в этом месте или выдавила их из себя вечная мерзлота. Найдя сторону, где ветерок не задувал, он снова напоил Мэрит чаем и улегся с ней рядом, обняв девушку, чтобы согревать ее и согреваться самому. Виктор понимал, что если не отдохнуть, то он не дойдет. Он может уснуть на ходу и упасть, он может навредить Мэрит, если не заметит препятствия. Да и вообще, какую он может оказать девушке помощь и защитить ее, если еле держится на ногах.

Проснулся Буторин от холода. Он начал замерзать, сказывалось то, что у него была мокрая от пота спина, и теперь озноб забирался внутрь и под одежду, и в самое сердце. Мэрит, наоборот, пригревшись, спала тихо и мирно, прижавшись к своему спасителю. Наверное, измучившись, она уснула, несмотря на боль в раненой ноге. Осторожно вытащив руку из-под головы девушки, Буторин встал и начал делать разогревающие упражнения. Потом немного побегал вокруг и понял, что делает это зря. Ноги за вчерашний день устали так, что совсем не слушались. Добавлять им нагрузки не следовало.

Отдышавшись, оперативник уселся возле девушки и снова прикрыл глаза. «Итак, мясо кончается, а охотиться в тундре не на кого. Будь ружье, можно было бы подкараулить какую-нибудь дичь, но для этого пришлось бы полежать в засаде чуть ли не сутки. С ружьем, заряженным дробью, это еще имело бы смысл, но с пистолетом «ТТ» или автоматом «ППС» безнадежно. Если только подстрелить оленя, песца или зайца, который сидел бы, подпустив охотника на расстояние метров 20–30. А ведь все расстояния здесь условны. Сколько мне тащить волокушу при условии, что я правильно выдерживаю направление? До стойбища, откуда мы выехали с Игнеем, километров двести. Это при условии, что я прошел уже около тридцати. А до поселка? До поселка ближе, километров сто. Это еще три таких перехода, как вчера? Преодолеть их без еды сомнительно».

Буторин хорошо понимал, что такие мысли часто приводят к панике. Но у него были крепкие, закаленные нервы. Голод – вещь неприятная, даже страшная. Говорят, что через день, два, три чувство голода без еды притупляется. Да ни фига оно не притупляется! От голода продолжает сосать под ложечкой, выматывая нервы и психику. И еще больнее было думать, что от голода страдает Мэрит. Но нет, только не лежать. Двигаться, двигаться и двигаться. Силы тают от голода независимо от того, лежишь ты или идешь. Значит, надо идти. Он открыл глаза и хотел подняться, но тут внимание Буторина привлекли знакомые звуки. Он сначала не понял, что это, но потом внутри все сжалось от радости. Да это же олени пасутся.

Но первая же мысль, которая мелькнула в голове оперативника, была не о том, сумеет он убить оленя или нет. «Надо оленя поймать! Ненцы ловят арканами, они очень умело бросают их на рога животных. Для аркана нужна длинная веревка и скользящая петля, иначе хитрое животное сбросит веревку с рогов. Настолько веревка должна быть длинной, чтобы человек смог ее добросить. А для этого стадо не должно человека бояться. Ремни, которые я использовал для волокуши, слишком коротки. Если их связать в один длинный ремень, то получится метров пять или шесть. Нет, даже думать нечего».

Буторин снова осторожно, чтобы не будить Мэрит, поднялся и огляделся. Нет, отсюда не видно. Пришлось забираться на камни. И как только Виктор поднялся повыше, то сразу увидел небольшое стадо оленей. Непонятно, что оно тут делало и как оказалось. Может, отбилось от основного стада? Ненцы пасут стада в сотни и тысячи голов. И их летние стойбища двигаются вместе со стадом. Наверное, все же эти олени отбились или молодой самец увел самок, чтобы быть лидером, доминировать.

Собравшись спуститься вниз и подойти к стаду поближе, Виктор перехватил поудобнее автомат, но тут же остановился. Он заметил, как самец поднял голову и стал прислушиваться, потом раздался его рев, и самки побежали в сторону. Видимо, вожак почувствовал опасность. «Э-э, нет! К вам так просто не подойдешь. А может, самец понимает, что появление человека сулит ему возвращение в общее стадо и там другие, более матерые самцы ему житья не дадут и там до самок у него дело совсем не дойдет. Ну, черт с вами!» – с азартом подумал Буторин и поднял автомат.

До стада метров двести. Одиночным выстрелом попасть, конечно, можно, но патрон в «ППС» слабоват. Из трехлинейки или карабина с их мощным патроном он бы выстрелил, не сомневаясь. Скорее всего, завалил бы оленя с первого выстрела. Но с автоматом, предназначенным для ближнего боя… Может, надежнее применить пистолет! «Да что я думаю, – разозлился Буторин. – На кону две жизни, жизни людей, а я сопли распустил!» Он поднял автомат и выбрал цель – оленя, который отошел от других чуть дальше. Так все-таки есть гарантия, что пули, выпущенные в одно животное, не попадут в других. Короткая очередь в пять пуль разорвала тишину тундры, хлестнув по равнине. Виктор сразу же посмотрел вдаль и обрадовался. Олень, в которого он стрелял, падал на передние колени, пытался подняться и снова падал. Вот он завалился на бок и снова стал пытаться подняться, дрыгая в воздухе ногами.

– Мэрит, жди меня! – крикнул Буторин, сбегая по камням вниз. – Сейчас у нас будет еда!

Он бежал, как мог быстро, чувствуя, что уставшие ноги подкашиваются. Спотыкаясь о камни, которые часто попадались под ногами, задыхаясь от напряжения, Виктор не сводил глаз с раненого животного. Он очень боялся, что сейчас случится что-то невероятное из раздела чуда, которого бы век не видеть. Например, олени подтолкнут своего раненого собрата, сожмут его между собой и все вместе убегут. Или неожиданно на жертву накинется стая голодных свирепых волков. И тогда не только добыче, но и им самим с Мэрит не поздоровится. Или произойдет еще что-то подобное. Чувство, что добыча и, значит, еда уже вот-вот окажется в его руках, и опасение, что из-за какой-то случайности он может лишиться этой добычи, так основательно засели в голове Буторина, что он поначалу даже чертыхнулся, когда увидел, что откуда-то с юга вывернулась и понеслась оленья упряжка. И только полминуты спустя до него дошло, что ведь это человек, это транспорт и, значит, помощь, жизнь!

Виктор поднял руку с автоматом и покачал ею из стороны в сторону, а потом шаги его стали короче и медленнее, и он упал лицом вниз. Ему хотелось лежать и не вставать, но страх, что упряжка пронесется мимо и не остановится, не заметит его, был сильнее усталости, и Буторин стал пытаться подняться. Топот оленьих ног стал раздаваться совсем близко, а потом над ним склонилось лицо с длинными седыми усами и седыми редкими волосами на голове. Оленевод поцокал языком и сказал сердито:

– Ай, как нехорошо сделал! Зачем оленей стрелял! Разве можно олень стрелять. Олень, как ребенок!

– Помоги, – тихо проговорил Буторин, ухватившись за рукав оленевода и пытаясь встать. – Там девушка раненая. Совсем слабая. Ей помощь нужна, ей еда нужна. Ее к людям надо, к врачу.

– Ей, человек, – оленевод помог Виктору подняться на ноги, подал упавшую с головы шапку. – Куда идешь, зачем идешь, почему дома не сидится? В тундре только олени бегают. Ты не олень, ты русский, тебе дома сидеть надо, книжки читать, детей учить. Мы с оленями ходим, за оленями следим. Зачем тебе тундра, русский человек?

– Беда идет с севера, с холодного моря, старик, – кряхтя и прихрамывая, заговорил Буторин, шагая. – Далеко нам идти, не знал, как дойдем, вот и убил оленя твоего. Еда нужна была. Прости, старик, за оленя, нам надо к русским добраться скорее, про беду рассказать. Оленей ваших, тундру спасать надо от плохих людей.