Сто одна причина моей ненависти

– Сергей, а что помешало тебе сразу сказать про СМС полиции?

– Почему сразу не сказал? – озадачился Портнов. – Да как-то знаешь… Вылетело из головы. Вот просто взяло и вылетело. Веришь?

Она не верила.

Чувствовала она себя усталой. Выжатой как лимон. Опустошенной. Еще бы. Пора домой, однако. Теперь уже точно пора.

Легко поднявшись с табурета, на который как-то незаметно для себя присела по ходу разговора, она так же легко произнесла:

– Ну, если заварка у тебя кончилась, я пойду до дому. Там и попью… С Анисьей.

– А что за гостья у тебя? Внезапная такая.

– Что правда, то правда. Внезапная, в самую точку. Я Анисью с эстакады сняла, откуда она сигать намеревалась. Прям на железнодорожные пути. Все от несчастной любви. Так-то. Только ты никому не рассказывай. Я всем говорю, что она моя квартирантка, считай, что и тебе так же сказала.

– И надолго ты ее приютила? А то супруг твой нагрянет, а у вас в гостях такая симпатичненькая девочка, молоденькая, да еще с готовым ребенком.

– Так, – хлопнув по столу ладошкой, проговорила звенящим голосом Люда, – пора мне. Засиделась.

– Обиделась, что ли? Ну, извини.

Но Людмила, проглотив горечь, от которой ломило глаза, сказала:

– О чем ты, Портнов? Я тебя не понимаю.

И засмеялась.

Чуть не спалился. У Миколетты все тот же цепкий ум и внимательное отношение к нюансам.

А сам-то себе не хочешь ответить на скользкий вопрос? Почему не поведал ребятам из органов, как напрасно просидел почти час, придурок, на щербатой скамейке, вросшей гнилыми столбиками ножек в глинозем в абсолютно непригодном для романтических встреч месте между заброшенным общественным сортиром и покосившимся дощатым ларьком с табличкой «Пиво в розлив» на облупившемся фронтоне?

Все же ненавидел он ее сильно. До сведенных скул ненавидел. Хорошо, что быстро ушла.

Но руки ему развязала. В понедельник он доложит ментам про эсэмэску. Они проверят номер, с которого ее отправили, может, и нароют что-нибудь.

Сам Сергей больше не звонил по этому номеру. Кроме одного-единственного раза, когда сквозь помехи эфира услышал ее голос, произнесший слова о важности встречи. Почему не звонил? Был уверен, что механическая барышня скажет: «Абонент находится вне зоны действия сети»? Или боялся услышать лживый голос Миколетты?

Людмила медленно спускалась на первый этаж. Проходя мимо своей двери, прислушалась – тихо. Спят ее девчонки. Не слышно, чтобы Клаша шумела, значит, спят обе. Или Анисья опять шарит в интернете, но это не страшно. Хотя лучше бы тоже поспала.

На лавочке у песочницы, возле которой по обеденному времени местная малышня не тусовалась, Люда решила посидеть, перевести дух. У нее ведь еще одно дело запланировано, а для этого нужно присобрать себя изнутри, привести в порядок нервы. Потрепал их Портнов, умеет. Но от намерения она не отступит. Хоть и неприятный осадок остался от общения с Серегой, свой долг она знает и исполнит. И – кстати – она ведь еще Анисье пломбир на полдник обещала. Не забыть бы.

– Посижу чуток с тобой, умаялась чего-то, – услышала Люда старческий фальцет.

«Блин», – подумала она, вежливо улыбаясь бабе Вале, пристраивающей сбоку от скамейки растопыренную от провианта сумку-тележку.

– Опять к старому брехуну ходила, – неодобрительно произнесла пенсионерка Свешникова, поправляя полы бежевого, с рукавом реглан, старомодного плаща, и присаживаясь рядом.

– К кому вы ходили? – не поняла Людмила.

– Ты ходила, а не я, – сурово поправила ее баба Валя. – Чего мне с ним лясы точить, с выскочкой этим? Навыучивались, а теперь носы задирают.

– Я не задираю, – совсем растерялась Люда.

– Ты-то тут при чем? Я про Николашку Калугина говорю. Ему советская власть образование дала, а он строит из себя величину. И всегда строил. О чем, бывало, ни спросишь – ничего в простоте не скажет, все с кренделябрами. А ты к нему повадилась. Не отпирайся, я видела, как ты с третьего спускалась. И вчера у него была. Вроде нормальная девка, а с такими типами якшаешься.

– А почему он брехун? Не припомню я, чтобы он сочинял что-то, – с легким удивлением спросила Людмила, пропустив мимо ушей бабкино высказывание про то, что «Николашка» из себя кого-то строит. По данному пункту Людмиле пояснений не требовалось.

Баба Валя, проработавшая лет тридцать восковой модельщицей в литейке, шибко грамотных на дух не переносила. Рудиментальная, так сказать, неприязнь, со времен тотальной гегемонии пролетариата сохранившаяся. Разговоры, что Серегин сосед любит приврать, из той же серии, скорее всего. Но ведь что-то Людмила должна была ответить собеседнице? Для поддержания разговора… Она и ответила.

Значит, баба Валя решила, что Люда не у Портнова, а у Калугина в гостях побывала. Неплохо. Ничего постыдного, конечно, нет в том, чтобы зайти к другу детства, но не в теперешних обстоятельствах. В теперешних обстоятельствах не стоит создавать лишние информационные поводы – чревато последствиями самыми непредсказуемыми.

А ведь Людмила не учла, что сквозь подъездные окна она будет видна, как Коломбина над ширмой кукольного театра. Но что она могла предпринять? Нацепить парик и темные очки? Именно так. Двойка тебе, Миколина. Даже единица.

– Потому что всегда брешет, – категорично заявила баба Валя. – Попросить я его как-то решила, чтобы он мне ядохимиката хорошего дал. У меня, видишь, кактус загибаться начал, вроде плесень какая-то жрать его начала от корня, а Никич, он же у нас грамотный, в оранжерее работал. Должен же иметь дома подходящее средство. А он мне: «Нету у меня, мол, никаких ядов, поскольку и кактусов нету. Ты, – говорит, – Валя, в «Сад. Огород» сходи и приобрети, что тебе нужно. Там тебе и посоветуют». А мне точно известно, что есть у него порошок, мне Елена Кузьминична из первого подъезда говорила. Он-то ей порошка отсыпал! И проинструктировал, как разводить и как обрызгивать! А я знаю, в чем дело. Недолюбливает он меня, вот и не захотел помочь. А чтобы вот так прям в лицо сказать, что не дам тебе, Свешникова, порошку, потому что не нравишься ты мне, так у него кишка тонка. Интеллигенция гнилая. Или вот про тебя набрехал. И зачем, спрашивается? Денег ему, что ли, за брехню приплачивают?

– А про меня что? – насторожилась Люда, которой совершенно не хотелось, чтобы про нее распускали «брехню».

– Ну как? Растрезвонил, что у тебя жиличка, что угол ты ей сдаешь за немалые деньги, а это же вранье! Ты-то мне иначе сказала! А с Зинаидой покойной случай?!

– Он ей тоже порошку не отсыпал? – язвительно переспросила Людмила, которой надоело выслушивать бабкин зловредный трындеж.

К тому же ей стало неловко перед отсутствующим Николаем Никитовичем. Из-за путаных показаний Миколиной теперь образовался на него новый поклеп в глазах местного женсовета, как будто мало для Калугина старых.

Баба Валя ее ехидство заметила.

– Вот напрасно ты так к пожилому человеку, – поджала она губы. – Не надо думать, что я из ума выжила, если мне восьмой десяток пошел.

Свешникова извлекла из кармана плаща клетчатый носовой платок, шумно высморкалась, сунула платок обратно и принялась, кряхтя, подниматься со скамьи, опираясь на ручку тележки.

– Вы меня совсем не поняли! – воскликнула Люда. – Я была уверена, что он и вправду отказал Зинаиде помочь с ее растениями. Так сказать, по рецидиву. Я же совсем от жизни отстала. Чем соседи живут, знать не знаю. Может, вот хоть вы меня просветите.

– Да? – недоверчиво посмотрела на нее баба Валя.

– Ну конечно!

– Тогда слушай, – успокоенно проговорила пенсионерка, вновь усаживаясь на скамейку. – Ты в курсе, что его привлекали понятым, когда с обыском к Сергею приходили?

Люда неопределенно мотнула головой.

– А сказала, что ничего не знаешь. Но я тебе больше скажу. Его вообще-то не собирались приглашать. Обошлись бы Надькой и Лешкой из двадцать третьей, но Лешка накануне на рыбалку свинтил – как он своей овце сказал, – поэтому мусора к Никичу толкнулись. Надька мне потом рассказала ситуацию. Вот стоят они с Николашкой в сторонке, наблюдают, как велено, молча, конечно. И вдруг он так крякнул, подкашлянул и говорит Надюхе: «Как же для Сережи неудачно сложилось-то. Недавно ведь он к покойной скандалить ходил. Как бы не решили, что он ее и… того…» Тут все в их сторону посмотрели – и мусора, и Сергей зыркнул. А Надька, хоть и овца, говорит во всеуслышание: «Не посмотрю, что покойница, а только подлая Зинаида была. Оговорила Сережу, лишь бы отомстить напоследок». Если бы не это ее выступление, могли бы и повязать Сергея, однако передумали. Но суть-то не в этом, Люда!

– И в чем же суть? – помедлив, спросила Людмила.

Выходило, что Никитович и вправду брехун. Не в смысле – врун, а в другом смысле. На язык невоздержан, разговорчив не к месту.

Баба Валя выдержала паузу для большей значимости и произнесла:

– А вот в чем. Я ему потом говорю: «Отчего же ты, козырь, не доложил людям из органов, что сам с Михайловной покойной ругался?» А он мне: «Не было этого, ты напутала что-то». А как же не было, если даже через форточку слышно было, как он орал! Я почему это запомнила-то? В тот день меня как раз про Зину какой-то кочегар расспрашивал. Хотя, может, не кочегар он, может, землекоп, просто руки мыть не приучен. До обеда я обычно в «Пятерочку» хожу, а после обеда, как покемарю часок, уже в «Магнит» направляюсь. Получается, с утра разговор с кочегаром состоялся, до «Пятерочки». А после обеда, часика примерно в четыре, в ее подъезд Калугин зашел. Мне-то какое дело, кто к кому ходит? Сижу, отдыхаю после «Магнита», имею право. Вон на той скамейке, напротив пятого подъезда. И тут из форточки ор начался, Никич надрывается. Слов не разобрать толком, но по отдельным выкрикам ясно, что с претензией он к Зинаиде, с серьезной. Она тоже что-то вякала, опять же непонятно что. А потом говорит – не ругался. Ну не брехун?

Просто-таки концентратор напряжений какой-то, наша покойная – если в терминах сопромата. Все к ней с претензией, все бранятся-ругаются.

– Наверное, многих она… э-э-э, – Люда хотела произнести «провоцировала», но одумалась, – многим насолила. Характер, наверное, такой. И как вам удавалось с ней дружить?

Баба Валя дернулась то ли испуганно, то ли возмущенно.

– Это кто ж тебе сказал, что мы подруги были?! Николашка? Брешет снова. Если я у нее пару-тройку раз взаймы брала, то не дружба это, а чистая необходимость. И что всего обиднее, долг я вернула как раз перед этим делом. Перед тем как убили ее. И чего торопилась?

Сообразив, что сказала лишнее, Свешникова прикусила язык. Людмила сделала вид, что не заметила бабкин ляп, но решила воспользоваться случаем, чтобы с ней распрощаться.

Только вот как незаметно от любопытной пенсионерки пройти в подъезд, где проживала ныне покойная Зина и проживает ныне здравствующая Зинина соседка, захотевшая стать свидетельницей? Ведь потом от Свешниковой не отвяжешься, расспросами замучает, а что ей можно будет ответить, Люда пока не придумала.

– Успели акционный творог купить? – спросила она бабу Валю, указав подбородком на сумку с продуктами.

– А где акция? – встрепенулась пенсионерка.

– В «Магните» угловом. В ближнем кончился.

– Думаешь, в угловом пока есть? – деловым тоном задала вопрос баба Валя, но он оказался риторическим, Люда не успела ответить.

– Только я ничего не гарантирую! – крикнула она удаляющейся спине и тоже встала с лавочки.

Определить, в какой квартире проживает свидетельница, труда не составило. Преодолевая пролет за пролетом, Люда всматривалась в двери на лестничных клетках, выискивая ту, на которой будут белеть бумажные полоски с казенными печатями на них. Таковая обнаружилась на четвертом этаже – правая «двушка». Глазок видеодомофона имелся на косяке двери напротив. «Выходит, здесь и проживает сознательная гражданка», – сделала Людмила вывод, тем более что во всем подъезде это был единственный видеодомофон.

Людмила пожалела, что не оделась поприличнее, а все еще шлындрает в папкиной тужурке, но не возвращаться же обратно? И она решительно нажала клавишу звонка. Загудело переговорное устройство, засветилась окаемка клавиши вызова, раздался гнусавый голос: «Вы кто?»

«Хорошо еще, что не «чего надо», – подумала Люда и ответила: «Соседка по подъезду, Миколина Людмила».

– В профиль повернитесь, – потребовал неожиданно голос.

Людмила со вздохом подчинилась. Развернуть голову ей не трудно. Главное, чтобы дамочка дверь открыла, разрешила войти.

Дамочка дверь открыла.

Не дамочка, а девчонка совсем, немногим старше Анисьи. Джинсы с дырками на коленях, джемпер черный растянут так, что рукава свисают до кончиков ногтей, на ногтях черная эмаль, короткие волосы топорщатся, окрас – бирюзовый с розовым. И розовая подводка на веках – до висков. Круть.

– Извините, что я вас вертеться заставила, – проговорила девушка, и голос ее оказался вполне нормальный, даже мелодичный. – Я вас не признала сразу. А в профиль признала. Сейчас чужих людей лучше в дом не пускать.

– Вы правильно поступили, – успокоила ее Людмила. – Мне бы так научиться. Я вас не задержу. Простите, а как я могу к вам обращаться?

– То есть вы пришли ко мне и не знаете, как меня зовут? – обиделась хозяйка.

– Именно так. Не знаю, но пришла. У меня проблема, а вы можете мне с ней… нет, нет, не помочь, – поспешила она уверить девицу, которая при слове «проблема» возмущенно замахала руками, собираясь выставить непрошеную гостью с ее проблемами вон. – Вы меня не так поняли! С трудностями я привыкла справляться сама. Мне просто нужно с вами проконсультироваться. Вы ведь не откажетесь ответить мне на один-единственный вопрос? Пожалуйста.

– Натэлла.

– Простите?

– Меня зовут Натэлла. Слушаю ваш вопрос.

– Можно мне войти? Разговор не для посторонних.

Девчонка хмыкнула, но Люду впустила. Людмила бочком пробралась в прихожую, зацепив штаниной заляпанную грязью педаль малышового велосипеда, припаркованного у двери, и чуть его не обрушив. На галошнице стоял огромный игрушечный сине-красный самосвал с совками и ведерками в кузове, на вешалке топорщился снопик детской одежды – непромокаемые штаны, куртка, рейтузы, что-то еще ярко-веселое. Счастливая.

Из дальней комнаты доносились писклявые голоса мультяшной свинки Пеппы и ее братика Джорджа. Дверь ближней комнаты была отворена, поэтому Людмила смогла увидеть часть стены, оклеенной обоями в размашистых узорах. Не узорах даже, а в разводах, пятнах и зигзагах цветов и оттенков, с Людмилиной точки зрения, не сочетаемых.

– Спасибо, я постою здесь, – произнесла она, не дождавшись приглашения пройти в апартаменты. – Дело в том, что недавно я одолжила очень крупную денежную сумму одному моему бывшему однокласснику. Из соображений чисто благотворительных, поскольку под мизерный процент, всего девятнадцать годовых. Но он умудрился попасть в скверную историю, и теперь мне придется нанять для него адвоката. Любые расходы на юриста покажутся ничтожными в сравнении с моими потерями, если Портнов загремит на нары. Это вступление, основная часть будет короче. Сегодня из достоверных источников я узнала, что некая свидетельница, а именно – вы, Натэлла, видели этого субъекта вблизи квартиры убитой вашей соседки как раз в тот промежуток времени, когда убийство могло быть совершено.

– Так вы про убийство тети Зины говорите? – оживилась девица. – То есть преступник и есть ваш одноклассник?! Круто! Да, я его видела. Правда, через домофон, но этого достаточно.

Людмила едва сдержалась, чтобы не оборвать ее раздраженно, что Портнов не преступник вовсе и ничего тут нет достаточного, но вовремя сумела прикусить язык. Вместо этого приторно улыбнулась и продолжила:

– Натэлла, девочка моя, теперь вы понимаете, насколько мне важно удостовериться, что он замешан в этом деле? Если Портнов и вправду грязный убийца и сядет, то зачем мне тратить деньги на заведомо тухлую затею, обращаться в адвокатскую контору? Я только взгляну на видеозапись, где вы его засекли, и сделаю выводы. Не откажете в такой малости?

Сейчас девица признается, что записи никакой нет, а Людмила спросит недоуменно, как это она собирается доказать в полиции, что возле тети Зининой квартиры болтался именно Портнов, и добавит, что никакой здравомыслящий следователь не станет делать ставку на опознание, поскольку в данном случае результат может оказаться не тем, которого ждут. К примеру, ткнет Натэлла пальчиком в кого-нибудь из массовки и развалит обвинение. Посему лучше будет ей, Натэлле, вовсе никуда не ходить, чтобы не выставлять себя в смешном виде.

– Видеозапись? – удивленно подняла бровки Натэлла. – У меня обычный домофон, он не пишет. Да и не нужна никакая запись. Я этого дядьку нарисую и в полицию картинку снесу. В понедельник и снесу.

– То есть… Вы хотите сказать, что это и будет ваш аргумент? – Людмила чуть не рассмеялась. Просто везуха!

Девица насупилась, быстро удалилась в комнату, вернулась с карандашом и блокнотом в руках. Раскрыв блокнот, принялась уверенно и споро наносить штрихи на шероховатую поверхность рисовальной бумаги, временами бросая короткие взгляды на гостью.

Прошла минута, не больше, и Людмила смогла оценить способности Зининой соседки. Нервным движением Натэлла выдрала из блокнота лист с рисунком и протянула ей. Это был набросок, карандашный набросок всего-навсего. Однако черно-серые линии и растушеванные тени сложились в портрет, живой, эмоциональный. На Люду смотрела сама Люда, и в этом не было никакого сомнения.

– Я не замечала, чтобы у меня была морщинка между бровей, – сварливо проговорила Люда, любуясь собственным изображением. Нужно будет заламинировать этот полуватман и в стильную рамочку вставить. На Старом Арбате за подобную работу немалые деньги запрашивают.

– Вы просто себе льстите, – с беспардонной простотой заявила девица, – а художнику все заметно.

Людмила скорчила недовольную гримаску, но развивать тему не стала. В конце концов, для чего ластики существуют? Ластик у нее дома найдется.

– Получается, что того, кто приходил к вашей соседке неделю назад, вы сразу запомнили и его портрет по памяти сможете восстановить? – недоверчиво поинтересовалась она.

– Не портрет. При чем тут портрет. Внешний облик – да, могу.

– Так ведь именно за этим я к вам и пришла, детчка! Изобразите! Чисто из любезности… Вдруг у меня шанс имеется деньги вернуть? Как же я попала, как попала, вы не представляете!..

Натэлла сделала театрально глубокий вдох, шумный выдох, помотала головой, категорически не соглашаясь.

Людмила продолжила уговоры:

– Вам ведь потренироваться все равно надо. С первой попытки портрет, извиняюсь – образ, может и не получиться. Начнете косячить, время терять. Нервничать… И я сразу уйду.

Последний довод подействовал сильнее. Присев на краешек галошницы и разместив блокнот на коленях, девица принялась за работу.