Степан. Повесть о сыне Неба и его друге Димке Михайлове

Не оглядываясь, они потихоньку поехали домой, а сзади их разворачивалось новое действо. Первый же милицейский патруль остановил шпионов, долго и придирчиво изучал документы, придрался к отсутствию точки с запятой в указателе прописки, железобетонными вымученными голосами отнекивался от тысячерублевой взятки, которую и сулили и совали в карманы и руки задержанные, оправдывая свою спешку роддомом, где якобы жена одного из них рожала, весело барахтался с ними на газоне, когда хотели те смыться, и гордо рапортовал о своей профессиональной зоркости в районном управлении МВД, когда обнаружилось, что документы у задержанных липовые.

На Димкин звонок дверь в квартиру тут же распахнулась. Не веря своим глазам, мать с дочерью уставились на Димку, схватили за руки, буквально втащили домой. «Димка, Димка, мальчик мой, — в голос рыдали они, и еще пуще полились их слезы, когда отмочили они тряпку на Димкиной руке и увидели мизинец без фаланги, покрытый застывшей коркой крови. И синяки и ссадины на лице и теле. «Все хорошо, все хорошо, — успокаивал их мальчик, — мне совсем не больно. Меня дядя Юра с дядей Степаном спасли. Они не дадут нас в обиду. Вы не бойтесь». Но пуще прежнего лились женские слезы. И подлила огня в огонь бабушка, что и пришла то на кухню из последних своих старческих сил. Упала она на колени перед Димкой, увидев его окровавленный палец, запричитала: «Внучек мой, родненький. Да за что же тебя, окаянные. Ты то чем прогневил господа?»

С трудом упокоилась маленькая дружная семья. За чаем, сам себе не веря, рассказал им Димка, что с ним случилось за день. Словно страшную сказку с широко раскрытыми глазами слушали родные его рассказ. Только сейчас до них дошло, что шум в городе, пробки и проверки на дорогах, о чем судачили все соседи, был вызван тем, что искали их сына, внука и брата. Ничем старалась не выдавать своего страха Валентина. Лишь оставшись одна перед тем, как лечь спать, встала на кухне на колени и прошептала небу за окном: «Господи, спаси и сохрани. Господи, спаси и сохрани». На одного бога ей и оставалось надеяться.

В нескольких километрах отсюда слушали эти слова генерал Коршунов с капитаном Харрасовым. Многое прояснялось, но и вопросов добавилось не меньше. Таинственное исчезновение мальчика, о котором еще можно было строить какие-то предположения, добавилось не менее таинственным спасением и возвращением. Пройти по городу, который насквозь прочесывался и просеивался, было возможно исключительно необъяснимым человеческому разуму образом. И это необъяснимое отныне связывалось с именами Юрий и Степан. На все вопросы мог ответить один мальчик. Но добиваться от него ответов сейчас, после всего, что он перенес за день? — по молчаливому уговору решили это делать утром следующего дня. А пока прочесывание города отменили, и все силы бросили на поиск таинственного подвала, где пытали Диму.

Результат не заставил себя долго ждать. Несколько тысяч солдат и сотрудников органов, пусть голодных и не спавших, чего-то да стоят. В час ночи сообщили, что искомый подвал найден в старой части города. Генерал с капитаном лично прибыли туда. Мордатый полковник милиции, что в свое время возмущался засилием капитанов в стране, вытянулся во фрунт, встречая их у ворот.

— То самое место, товарищ генерал, не иначе. Пальчик в подвале нашли. Там же и в комнатах пять трупов. Задушены чем-то вроде кольца, торчащим из бетона. Ножовка и следа не оставляет, водородный резак тоже не берет. Сейчас послали за компрессором, попробуем разбить бетон. Один — живой. Тоже с кольцом, но дышит. Говорит, было двое мужчин, ну, после того, как пришпилили всех. Один невысокий, хлипкий. Второй — гигант. Он и вынес мальчика на руках. Пока все.

— Спасибо. Полковник. Спасибо, дорогой.

— Да, чуть не забыл, товарищ генерал.

— Ну?

— Опросили всех в округе. Есть сведения, что неподалеку стояла машина, москвич старенький с двумя мужчинами в салоне. Уехал приблизительно в то время, когда освободили мальчика. Может, конечно, случайность?

— Может. А может и нет. И не дай бог, чтобы нет. Вызови на всякий случай экспертов по прослушке.

— Слушаюсь.

Молча смотрели капитан с генералом на маленький пальчик, что лежал пред ними на носовом платке. Ни капли жалости не мелькнуло в их глазах, когда обошли они распластанные на полу и стенах тела бандитов. Дождались, когда застучал во дворе доставленный со стройки компрессор и загромыхал отбойный молоток, освобождая горло оставшегося в живых. И впервые увидел капитан слезы на глазах заматерелого генерала, когда положили перед ним на стол пластину из непонятного металла, отливающую синим серебром.

— Они все-таки есть, капитан. — Дрожал генеральский голос. — Я уже отчаялся верить, и когда шпынял вас из-за тех, что в джипе, я не особенно верил в пришельцев — мало ли чудес на свете. Теперь я знаю — они есть. Контакт состоялся, и мы с тобой в его начале. Пусть все идет не так, как надо, как хотелось бы. Они умеют различать добро и зло — вот что главное. И значит, у нас есть шанс. Уразумей Харрасов: главным отныне становится не поиск их следов, но их добрая помощь одной семье. Добрая, вот из чего должны мы исходить.

Прищурились глаза Харрасова, когда старался вникнуть он в двойной смысл генеральских слов. Хотел было прямо спросить, что имел генерал в виду: причинить очередную боль семье Михайловых, чтобы вызвать пришельцев, или что-то другое. Но тут потревожили их эксперты-электронщики. Положили они на тот же стол с иноземным кольцом камешек величиной с лесной орех.

— Жучок, товарищ генерал, — доложили радостными голосами. — Лежал в переднем углу подвала. Радиус действия — до одного километра.

— Этого нам только не хватало.

И снова возник мордатый полковник. «Товарищ генерал, срочно требуют в контору. Только что прибыла комиссия из Москвы. Через двадцать минут назначен сбор оперативной группы. Так что и вас, товарищ капитан, — повернулся он к Харрасову.

— Кончились тихие денечки, помяни мое слово, капитан, — промолвил Коршунов. И все его оживление, и непривычная мягкость и необычность тона, с какими говорил он о контакте с инопланетянами, исчезли; прежняя суровость вернулась на изрезанное глубокими морщинами служивое лицо. — Сейчас ты узнаешь главное в нашей работе. Москва — это тебе не зеленые человечки. Перед нею меркнут все звезды, и не одни генеральские. Узнаешь, что почем. Всыпят невзирая. Поехали, — и он обреченно поднялся.

Когда Харрасов и члены оперативной группы вошли в генеральский кабинет, во главе стола сидел представитель из Москвы, а сам Коршунов с красным, как вареный рак, лицом притулился, съежившись, сбоку. После того, как вошедшие расселись за длинным примыкающим к стене столом, он встал и обратился к ним.

— Господа офицеры. Распоряжением председателя комитета руководителем операции «сосенки» назначен генерал Короедов Петр Валентинович. Прошу, так сказать, любить и жаловать.

После этого он прошел в конец стола, тяжело сел последним в ряду и ослабил узел галстука.

Московский генерал не торопился. Он допил давно остывший чай, вытер носовым платком ладони, глубоко вздохнул, встал и прошел к столу заседаний. Не садясь, он также неторопливо и пристально оглядел присутствующих.

— Подведем итоги, господа офицеры. Поговорим о фактах, которые имеют место, поговорим беспристрастно, как водится или, скорее, как должно водиться, без эмоций. А факты, как ни прискорбно, таковы: башкирское управление контрразведки стало гнездом шпионов. Используя собственную сеть, в том числе и уголовные элементы, на территории республики, последние похитили одного из тех, кто знает пришельцев, пытали его, и что они узнали при этом нам неизвестно. Пришельцы освободили мальчика и сгинули. Найденный жучок позволяет предполагать, что по их следу идут. И идут сами знаете кто. За преступное благодушие генерал Коршунов отстранен от должности, его дело будет рассматривать особый трибунал комитета. Мне же поручено исправить ситуацию. У нас есть только один путь — это использовать семью Михайловых. Полагаю, что мальчик знает больше всех, с ним необходимо поговорить как можно быстрее. К сожалению, семья, скажем так, забаррикадировалась, отключила телефон, и установить с ними благоразумный контакт не представляется возможным. Поэтому приказываю вместе с приданым спецназом произвести задержание мальчика и доставить его сюда. Приказы, как известно, не обсуждаются.

Едва закончил московский генерал, неторопливо поднялся Харрасов.

— Я категорически против. Мальчик травмирован. Любые наши насильственные действия вызовут непредсказуемую реакцию и способны повлиять на его психику. Нам необходимо действовать мирно, средствами убеждения. Это первое. Второе: любые насильственные действия в отношении семьи Михайловых, как мы уже дважды убедились, способны вызвать вмешательство пришельцев или точнее таинственной силы, потому что мы не знаем, что они такое. Это вмешательство, как показывают те же факты, не кончается добром. Исполнение Вашего приказа, товарищ генерал, приведет к гибели тех, кто будет его исполнять. Вы посылаете людей на смерть, чтобы они вызвали огонь на себя. Любое мирное соглашение с пришельцами после этого исключается.

— Я что сюда, в игрушки приехал играть? — вспыхнул московский генерал. Вот, — швырнул она на стол бумажку, — депеша, полученная из Уфы резидентом ЦРУ: «Пришельцы обнаружены, идем на контакт». Читайте и вдумайтесь: в нашей стране, в вашем, черт побери, городе шпики обошли нас в главном на сегодняшний не просто век, но истории — в контактах с иноземной цивилизацией. Государственные интересы — все более возбуждаясь продолжил он, — на этот час состоят в том, чтобы исключить контакт пришельцев с иностранной разведкой, неважно какой ценой. Не мне объяснять вам, капитан, очевидное. Вы сами вместе с вашим генералом отрезали возможность нашего мирного контакта. Не мне также напоминать вам о присяге, которую вы давали родине, вступая в ряды чекистов.

— Не взвинчивайтесь, товарищ генерал, а то вам самому станет страшно. Это мы уже проходили — про высшие интересы, до сих пор расхлебываем. Я в такие игры не играю.

С этими словами Харрасов достал служебное удостоверение, положил на стол, прикрыл сверху табельным пистолетом и, провожаемый взглядами, вышел, хлопнув на прощание дверью. На выходе из здания дорогу ему преградил дежурный офицер.

— Капитан Харрасов, вас приказано не выпускать из здания.

— Арестуешь, что ли, Коля. Ну, попробуй.

— А чего тут пробовать. Пока никого нет, — офицер огляделся по сторонам, — двинь-ка ты меня по скуле, Ильдар, да как следует, чтоб достоверно было. А сам чеши куда хочешь.

— Надо же, мечта исполнилась. — И с этими словами из всех сил двинул злой до чертиков Харрасов по скуле своего давнишнего и удачливого соперника по боксерскому рингу, так что тот без всякого притворства рухнул на пол, не меньше чем на несколько минут потеряв сознание. А капитан и был таков.

Спустя некоторое время он был дома. Жена полусонная тепло и ласково обняла его, ничего не спрашивая, накрыла стол, вскипятила чайник. Смотрела на него глазами глубокими и счастливыми от того, что видела мужа, совсем запропастившегося на работе в последний месяц. Однако и до нее вскоре дошло, что случилось что-то нехорошее.

— Ильдарка, Ильдарка, что с тобой? У тебя глаза невидящие.

Молча посадил Харрасов хрупкую жену себе на колени. Раскачиваясь, стал петь ей песенку

— Тэнгэ тынлык. Агаслыкта

Хандугас моно.

Куктеме ерземе данлай.

Кэм белэ уны.

Йырлаймы куктэ балкыган

Кояштын нурын

эллэ айга арнагармы

Хандугас йырын?

Эллэ арналганмы ул йыр

якты йондозга

йэрэп яткан яландарга

хэтфэ болонга?

Мин белмейем.1

Еще пуще взволновалась жена, стиснула пальчиками лицо мужа.

— Ильдарка, миленький, да что же ты?

— Когда-нибудь, Айгуленочек, я расскажу тебе сказку о волшебном мальчике. Которого люди хотели спрятать в свою клетку, чтобы он служил им и был у них на посылках. Но когда это будет, я не знаю.

Долго сидели они, прижавшись друг к другу, но раздался звонок в прихожей, и, когда открыл Харрасов дверь, генерал Коршунов стоял на пороге.

— Ну что, капитан, примешь бывшего начальника?

— Вы то что ушли, Геннадий Иванович?

— А я не ушел, — Коршунов вошел в квартиру. — Генералы дверью не хлопают. Тебе что, был капитаном ФСБ, станешь лейтенантом ВОХР, падать то чуть-чуть, почти не больно. А мне без штанов с лампасами никак нельзя. Годы не те, здоровье, да и жена молодая, сам знаешь, то одно требует, то другое.

— Неужели отпустили?

— Плохо мне стало, Ильдар. Аккурат после твоего ухода, — проникновенно проговорил генерал, прижимая руку к груди. — Сердце сдавило, сознание помутилось, на полу оказался. Пришлось врача вызывать. Подмигнул я ему, когда он надо мной наклонился, понял сразу что к чему докторишко — даром что ли кормил бездельника. На носилки меня погрузили и в машину, чтобы в больницу оставить. Ну, в машину я уже сам влез, по дороге вот лекарство купил. — Тут генерал достал из знаменитых штанов бутылку водки. — Как, хозяйка? Не будешь против?

Спряталась Айгуль за широкую спину мужа и встревоженная и счастливая одновременно — пусть и неприятности, как она догадалась, зато муж рядом. А тот сморщил нос: «Как в кабинете, так коньяк пить, а с капитаном и водка сойдет?»

— Ну его, заморский компот, Ильдар. Нам с тобой сейчас надраться надо. А коньяк за мной. Поверь, еще не вечер. Расправит еще крылья генерал Коршунов.

Долго сидели в ту ночь генерал с капитаном на кухне. Пили потихоньку водку, закусывали чем бог послал, точнее что приготовила на скорую руку Айгуль. Разговаривали по душам, делились сокровенным. И время от времени посматривали в окно, в ту сторону, где жили Михайловы.

Ночь и тишина царили в той стороне, где жили Михайловы. И в этой ночи и тишине происходила таинственная возня. Не возле самого дома и в доме, но на подступах к нему возникали и пропадали во тьме группки людей, подъезжали автомобили, словно случайно забредший во двор милицейский патруль шуганул влюбленные парочки в кустах и на скамейках, что слушали соловьев, поглаживая друг друга. Внезапно потухли электрические фонари. Слесарь соседнего дома, примыкающего к двухподъездной девятиэтажке, где жила семья, был среди ночи поднят на ноги и ошалело и испуганно открыл люк на крышу, куда в черных трикотажных масках на лицах поднялись несколько мужчин. Самого сторожа вывели во двор и посадили в неприметно притулившийся во дворе автомобиль под присмотр водителя. Спустя некоторое время можно было видеть, как, пригнувшись, зловеще черные силуэты шмыгнули по плоской крыше, повозились у бетонного колпака над подъездом и затем, растягивая веревки, нависли над краем дома. Спустя некоторое время еще несколько силуэтов, пряча под плащами что-то тяжелое, вошли в искомый подъезд, поднялись, стараясь не шуметь, на четвертый этаж и остановились у квартиры номер тринадцать. Еще какое-то время нависшие на крыше и те, кто стоял у двери, шепотом переговаривались по рации и, наконец, получив сигнал, приступили к действиям.

Первыми начали высотники. Четверо мужчин орлами бросились в ночную тьму, скользя вниз по канатам, и одновременно ногами вперед рухнули в оконные проемы. Оглушительный звон разбитого стекла дал сигнал стоящим у дверей, и зычные удары кувалды и лома, вытащенных из-под плащей, по металлической двери довершили начатое: дом заполошился, засветились окна, распахнулись двери. Громкие крики «Что случилось», да «Вы что, с ума посходили» раздались отовсюду, но спешно въехала во двор машина с огромным рупором на кабине, откуда громогласно прозвучало: «Тихо граждане. Идет спецоперация. Оставаться всем на своих местах». Не тут то было. «Чеченцы в доме. Бомбу подложили», — раздался провоцирующий крик, и граждане вместо того, чтобы оставаться на своих местах, кто в чем, хватая детей, кошек и пожитки ринулись из квартир вниз по лестнице, сметая все на своем пути.

Там же, куда сквозь разбитые стекла ворвались спецназовцы, творилось не менее невообразимое. Разбуженные звоном и грохотом вскочили со своих постелей испуганные женщины, но грубо отшвырнули их в сторону бравые специалисты по антитеррору, вырвали из-под одеяла ничего не понимающего Димку, прижали заготовленную вату с хлороформом ко рту и понесли в коридор. Дверь была уже выбита. Вместе с толпой жильцов, пробивая путь не столько силой, сколько пугающей внешностью, выбежали они во двор, нырнули в поджидавшую машину и понеслись прочь. Сбились в кучу испуганные женщины разгромленной квартиры, разрыдались навзрыд. Несмело возвращались в квартиры разбежавшиеся жители.

Спустя несколько часов пришел в себя одурманенный мальчик. Зашевелился, открыл тяжелые веки. Люди в белых халатах стояли, склонившись над ним.

— Ну, слава богу, произнес один. — Наконец-то. Переборщили служивые. Много ли ему надо, мальчонке, хлороформу. Ты как, — похлопал он Димку по щеке, — говорить можешь?

От огромной усталости и отчаянья молчал Димка. Еще и суток не прошло, как вот также лежал он, приходя в себя, у бандитов. Закрыл глаза. Так хотелось верить, что все это — сон. И эти люди в белых халатах над ним, и тот шум и крики в доме, которые смутно вспоминались ему, — всего лишь страшный сон, который сейчас пройдет, стоит лишь зажмурить глаза, встряхнуть головой и перевернуться на бок. И он так и сделал: зажмурил глаза, встряхнул головой и хотел было повернуться на бок, но руки и тело его, на которые он в дурмане не обратил внимание, уперлись во что-то длинное и узкое, не дающее шевельнуться. И он начал понимать, что происходящее не сон.

— Мама, — одеревеневшие от наркоза и разбитые вчерашним днем в кровь губы еле шевелись.

— Дай ему понюхать нашатырь, — произнес еще один голос сбоку

Резко пахнущее оказалось в Димки под носом, он дернул головой и широко раскрыл глаза.

— Мальчик, не бойся, — говорило склонившееся над ним мужское лицо. — Ты должен рассказать нам о тех двоих, что вытащили тебя вчера из подвала. Кто они? Где они (тут голос замялся) живут? Это нужно для нашей родины мальчик. Для нашей с тобой страны.

Хотелось спрятаться и забиться в угол. Как в далеком счастливом дошкольном детстве, когда еще был жив отец. Хотелось спрятаться под кровать, под диван, в шкаф, затаить дыхание, сидеть, не шелохнувшись, чутко ловить каждый шорох и гадать, где ходит тот, кто его ищет. И с громким визгом бросаться на шею отцу, когда тот его найдет, и кричать: «Нечестно, нечестно. Давай еще».

— Молчишь. Ну ладно. Нечего рассупониваться, доктор. Времени нет. Коли, что положено.

— Подождем лучше, ребенок ведь еще.

— Этот ребенок слишком много знает, Валерий. И здесь не больница. Здесь действует не клятва Гиппократа, а другая, Не дури. Вкалывай сыворотку правды.

Все еще очумелый, ничего не соображающий Димка смотрел, как мужчина в белом халате, что стоял слева от него, повернулся к стеклянному шкафу, достал оттуда пузырек с прозрачной жидкостью, воткнул в него шприц и, держа на весу, стал наполнять его. Страх заполнил Димкино сердце. Вспомнился вчерашний вечер, слова в автомобиле, и, еле шевеля губами, он зашептал: «Степан, Степан, помоги».

— Постой, — остановил первого тот, что стоял справа, — он что-то говорит. — Он наклонился над Димкой. — Что ты говоришь, пацан. Повтори.

Невидяще смотрел Дима сквозь него. «Степан, пожалуйста», — шептали разбитые губы.

В далеком доме в Черниковке зашелестела пустота, вырос знакомый силуэт, наклонился над спящим Кудрявцевым, «Юрий, Юрий, проснись», — затряс его за плечо. И тот, когда осмысленно заморгал глазами, услышал.

— С Димой несчастье, Юрий. Его забрали в ФСБ, держат в камере, сейчас хотят пытать, чтобы он рассказал о нас. Я иду спасать его, а ты мчись в ту сторону. Я найду тебя сам.

Даже не умывшись, набросив на голое тело рубашку и надев брюки, выскочил Кудрявцев из дому и помчался на машине в старую часть города.

Вошла игла шприца в левое Димкино плечо, которое удерживал стоящий справа, однако не успел надавить на поршень фээсбэвский эскулап. Огромная фигура выросла за его спиной, отшвырнула прочь так, что рухнул он на пол вместе с разбитым стеклянным шкафом. Дрожащей рукой полез в кобуру под мышкой за пистолетом второй мучитель, но обхватили его за горло нечеловеческие пальцы, поднесли, оторвав ноги от пола, к лицу с налитыми свирепостью глазами и отшвырнули прочь с такой силой, что безжизненным красным пятном сползло по стене то, что только что было человеком. Лопнули кожаные ремни, державшие Димку. Бережно поднял мальчика гигант, прижал к себе: «Все хорошо, все будет хорошо. Тебе никто ничего не сделает», — и понес прочь.

От удара ноги улетела вырванная вместе с кирпичной кладкой бронированная дверь. Закричали голоса в коридоре, послышался топот, раздались хлопки выстрелов. Но гасли пули тех, что стреляли сзади, в спине гиганта, и падали навзничь бестолковыми истуканами, хлопаясь затылками о бетонный пол те, кто выбегал навстречу, словно наталкивались на невидимую стену. Сквозь решетки и двери, стены и окна, ломая и повергая в прах железные прутья и стены на своем пути, вырвался на улицу посланец неба с бережно прижатым к телу мальчиком, повергнув напоследок навзничь четырехметровые кованые ворота. В одной из стоящих неподалеку машин — серой волге — разбил он стекло, открыл заднюю дверь, осторожно положил вялое Димкино тело на заднее сиденье, шепнул: «Держись мальчик. Уж как-нибудь держись», сам сел за руль и помчал прочь.

В лучших традициях тупых американских блокбастеров неслась погоня по улицам города. Вой сирен заполнил благочестивое утро, взлетали и взрывались в воздухе автомобили, испуганные пешеходы разбегались, куда глаза глядят, или, застигнутые врасплох, прятались за фонарные столбы, два-три из которых все же оказались сметенными. Разъяренная свора преследователей от ФСБ демонстрировала чудеса храбрости и выучки, но славный дорожно-патрульный полк показал свою полную профнепригодность. Брошенные наперерез машине, несущейся под сто пятьдесят километров в час, разбегались как тараканы от света мужественные составители протоколов на мирных нарушителей правил дорожного движения, хотя, следует признать, один из них взмахнул было полосатой палочкой перед глазами несущегося Степана, но то был его последний взмах.

Кружа и петляя, пронеслась свора машин по улицам Ленина, Маркса, Социалистической, Коммунистической, Революционной, вырвалась, как на простор, к площади перед центральным рынком и, завывая сиренами, грохоча автоматными очередями, время от времени теряя разбитых соратников, понеслась к широкому проспекту Октября. В районе сельскохозяйственного института спешно выстроились гаишные машины, перегораживая дорогу, владельцы которых от греха подальше попрятались на обочине, безнадежно выставив пукалки-пистолетики против воли небес. Но обошел их слева Степан: использовав, как трамплин один из автомобилей, пронесся он над ограждением «лукойловской» заправки, снес по пути две бензиновые колонки и в зареве пожара понесся дальше.

В районе центрального универмага спешно готовилась следующая засада. Также выстраивались машины, разбегались милиционеры, обреченно выходили вперед в касках и бронежилетах спецназовцы, не успевшие еще опохмелится после успешного штурма этой ночью Димкиной квартиры. Но спутал их планы и сберег их жизни Степан. Внезапно развернув машину перед строем, понесся он назад, прижимая к правой стороне дороги, поравнялся с белой четверкой, стоящей на обочине, заорал, что было мочи: «Ко мне, Юрий. Сюда». Подбежал Кудрявцев, нырнул к Димке на заднее сиденье, только и произнес: «Ну, вы даете, ребята!», как машина рванула с места и, свернув направо, отчаянно, как загнанный зверь, понеслась в сторону Затона — городского пригорода — прочь из Уфы.

Казалось, здесь их не ждали. Две милицейские машины перегородили было мост над рекой Белой, но разлетелись в разные стороны от мощного удара. Одна из них, сломав ограждение, улетела на стоящий внизу резервуар с бензином, так что еще один факел стал указывать путь беглецов.

Казалось, их здесь не ждали, но то было не так. До выезда из города никто действительно не мешал друзьям, и они мчались на привычной им бешеной скорости, распугивая мирные авто, спешащие кто на работу, кто на дачу. Но, миновав последние затонские дома, все стало ясно. От последнего светофора и до последнего КПМ на протяжении метров наверное пятисот, вытянувшись по обе стороны дороги стоял мотострелковый батальон, призванный к ночному досмотру в город.

Их ждали: прятались солдаты за обочиной, за гусеницами транспортеров, прижимаясь щекой к автоматам; нервно шевелись пулеметные башни боевых машин пехоты, уточняя угол обстрела, чтобы ненароком не задеть своих; два легких танка по обе стороны дороги грозно направили стволы своих пушек на середину шоссе. Прохожие разбегались во все стороны от воя сирен, предупредительных выстрелов в воздух и громогласного в динамиках: «Граждане расходитесь. Оставаться опасно для жизни. Граждане расходитесь». Водители и пассажиры легковых и грузовых машин, также бросая все и вся, разбегались прочь; из-за углов всех домов поблизости торчали любопытные мальчишеские носы.

Их ждали. И было тихо-тихо, и небо стало темнеть посредине ясного дня, когда серая «волга», вся разбитая от бесчисленных ударов, подъехала к светофору. И тишина взорвалась: мерно застрочили станковые пулеметы, затюкали молоточками автоматы, недвижно застыли стволы танковых пушек, выжидая, когда машина войдет в выбранный им круг смерти.

«Вот и все», — обреченно подумал пришедший в себя после бесчисленных виражей и столкновений Димка. Он закрыл глаза, прощаясь с жизнью, но жизнь почему-то продолжалась, машина ехала, и зажужжали вокруг невесть откуда взявшиеся пчелы. Тогда он открыл глаза и увидел серую пелену, окутавшую автомобиль, и черные осы-пули, что влетали в эту пелену с противным жужжанием и с тихим шелестом, как горох, опадали на дорогу. Словно во сне вдруг раздались стволы танковых пушек, мимо которых мчалась машина, так что напомнили их дула Димке пионерские горны, и не грозное «бах», а громкое «чмок» раздалось, когда выползли из них, словно из последних сил червяки-снаряды и шлепнулись невдалеке на землю.

И вдруг что-то случилось. Не успев обнаружить себя, снова спряталась радость в Димкином сердце, повеяло холодом, стало страшно. Светлеть стало небо над головой, бледнеть серый покров, что укутывал машину, и в первый и последний раз в своей жизни увидел Димка растерянность на лице могучего Степана, когда обернул он к ним назад искаженное яростью лицо и закричал: «Мои силы кончаются. Ложитесь, ради бога ложитесь. Я не смогу защитить вас». Не церемонясь, швырнул Димку Кудрявцев к себе под ноги, сам навалился на него, и услышал мальчик, как затокали пули, пронзая насквозь металл машины, как дернулось несколько раз мужское тело над ним, и заревел безнадежным воем, словно смертельно раненый зверь, Степан. А еще немного времени спустя все стало тихо.

Преследователи отстали. Солдаты сделали свое дело, постреляли напоследок и на том успокоились; ряды милиции и контрразведки поредели настолько, что и мысли у них не было о погоне. Заехав в ближайший лес, выскочил из машины Степан, распахнул заднюю дверцу, бережно вынес тело Кудрявцева, опустил на траву, прижал его голову к груди.

— Юрий, друг мой. Прости меня. Я сделал все, что мог. Юрий, друг мой, — и гладил при этом безвольные волосы Кудрявцева, и покачивался скорбно над ним. — Я не умею возвращать жизнь, Юрий. Прости меня, мне это не дано. Юрий, Юрий…

Дрогнули закрытые веки Кудрявцева, открылись глаза, еле заметно шевельнулись уголки губ: «Помоги им» — раздались последние слова, и Юрий Александрович скончался.