Степан. Повесть о сыне Неба и его друге Димке Михайлове

— Отлично. У меня есть именно то, что вы ищете. Паспорт у меня с собой, а сам щенок, к сожалению, за городом, на даче. Если изволите, я могу его привезти.

— Далеко?

— Нет, что вы. Фомичевские сады за Булгаково.

— Ну что с вами поделаешь? — Усмехнулся Костик. — Пожалуй, съезжу. Когда вам удобнее и как мне вас найти?

— Часов в одиннадцать — полдвенадцатого утра, сразу за деревней. Я буду ждать на серой волге. Если вас это действительно не затруднит?

— Ну что вы. Договорились.

— До свиданья.

На этом разговор был закончен. Условные слова «великодушно», «если вас не затруднит», подтверждали, что звонивший был именно тот, кому предназначалось объявление. Костик никогда не интересовался, кого и какую страну представлял этот человек, но он точно знал, что без этого человека и тех, кто за ним стоял, он никогда не поднимется выше своего теперешнего положения — секретаря, помощника или холуя, как порой называли его за спиной, — при всесильном по мелкотравчатым провинциальным меркам Николая Карелина. Здесь сверкали другие и намного более радужные горизонты, в сравнении с которыми даже Москва теряла свой блеск.

На другой день в Фомичевских садах встреча состоялась. Пока какой-то беспородный пес, привязанный за веревку к забору, — гремучая смесь дворняжек, шпицев и пуделей — изображал постороннему взгляду ротвейлера королевских кровей, двое мужчин прохаживались, время от времени посматривая в его сторону, и мирно беседовали. Собеседник — неприметный, невыразительно одетый пожилой мужчина — сначала внимательно выслушал рассказ Костика, похвалил за использование в качестве буфера Сливака. Потом передал ему маленькую коробочку, в гнездах которой лежали неприметные «камешки», а на самом деле особо чуткие «жучки», способные уловить шорох в десяти шагах и передать этот шорох обычному автомобильному приемнику на расстояние до одного километра. И на прощанье сказал:

— Прежде всего, будьте осторожны. Пока ваша задача остается старой — от лица Карелина стать депутатом Думы. Пусть верит, что вы служите ему, а там… Птицу в клетке держать негоже. Мы вам поможем взлететь, Константин, поверьте. У нас долгосрочные интересы в России. И нам нужны здесь свои люди. Естественно не внизу, а наверху. Что касается чуда, о котором вы говорите? Доложу наверх. Я, как вы понимаете, такие вопросы не решаю. Держите руку на пульсе событий. В крайнем случае, используйте запасную связь. Наши люди на вас выйдут.

На этом мужчины, потрепав виляющего хвостом щенка по загривку, расстались. Камешки из коробочки были аккуратно уложены Костиком под коврик багажника, словно случайно закатились туда, а сама коробочка выброшена в кусты.

Следствием этого разговора, а может быть и не его одного, стало то, что два американских спутника-шпиона как бы случайно сменили свою орбиту, отчего в зону наблюдения их приборов попал Южный Урал. Русская космическая разведка незамедлительно доложила об этом заинтересованным ведомствам. Очередная шифрограмма легла на стол генерала Коршунова.

Так еще одна сила начала плести сети в городе Уфе.

Все замерли в ожидании.

А тем временем, пока шли упомянутые незримые события в Уфе, источник происшествия пребывал совсем в другом месте. Прав был внуколюбивый шаман. Спустя два дня после справедливой кары в джипе в квартире Кудрявцева раздался телефонный звонок и женский голос произнес:

— Здравствуй, Юра. Ну, как ты там?

— Хорошо, Ксюша. Честно говоря, очень даже хорошо. А вы с Витькой как поживаете?

— Да так… — протяжно и невесело ответила женщина. — Честно говоря, потому и звоню. Просто не знаю, что делать.

— Говори, сестренка. Поверь, я может единственный на свете, кто многое может.

— Что это ты расхвастался?

— Долго рассказывать, Ксюшенька, да и не телефонный это разговор. Что же все-таки?

— Да что говорить то…, — и женщина начала свой рассказ.

То была единственная и младшая сестра Кудрявцева. Жила она в их родном городке Бирске. Вышла замуж, да неудачно, не сошлись, как принято ныне говорить, характерами. Муж сгинул неизвестно где и как, а она одна растила сына, который заканчивал в этом году школу. Про него то и повела она речь.

— Боюсь я за него, Юрка. Связался, не знаю даже с кем. Сам видишь, какие нынче времена и кто сейчас на плаву — бандиты и проститутки геройствуют. По ночам пропадает, что куревом от него несет — я уж молчу, выпивать начал. Начну расспрашивать — «Ништяк, мол, мам, все нормалёк», — а глаза больные, застывшие. Беду я чую, Юрка. Страшную беду.

— Не паникуй, Ксюша. Все мальчишки через такое проходят: девочки, вино, хулиганство. Меня хотя бы вспомни. Давай сделаем так. Я завтра приеду к тебе. Приеду не один, с другом, и мы решим все твои проблемы. Все обойдется, поверь, все действительно обойдется. С едой мы тебя не обременим, а вот место нам приготовь.

Они поговорили еще о том, о сем: что старый их родительский дом требует ремонта, что надо бы покрасить могилы родителей на кладбище, что хорошо бы Витьке поступить в институт в Уфе, тем более, что жить он мог бы не общежитии, а у Кудрявцева. Готовясь к поездке, Юрий Александрович поехал в один из лучших в те годы продуктовый магазин «Ниагара», ныне, как и многое другое в нашей жизни, павший в Лету, набрал всевозможных деликатесов от оливок до торта и колбас, загрузился на Колхозном рынке испанским виноградом, яблоками, грушами и другой экзотической прежде зеленью. Вечером он тихо сидел у окна и смотрел на засыпающий город, и невдомек ему было, что на другом краю этого города также безмолвно, но обуреваемый совсем другими мыслями, смотрел в окно капитан Харрасов, лишь в этот день приступивший к новым обязанностям.

Утро следующего дня было ясным и солнечным. Копошились воробьи на обочине дорог, под легким ветром шелестели листья тополей, провожая белую четверку, хлопотливо спешил к остановкам автобусов служивый люд, и чистый, не закопченный еще угарными газами автомашин воздух манил за город, на природу, к речке. Дорога навевала раздумья, и освобожденный от необходимости управлять машиной, Кудрявцев предался размышлениям, которые трудно было назвать веселыми.

Новая действительность, в которой он оказался, пугала и манила его. Манила легкостью и возможностью осуществления любых желаний, пугала безмерностью власти. Как и Дима, в то утро он приезжал к злосчастному джипу, слушал разговоры все еще толпившихся вокруг людей, и хотя пострадавших давно вынесли и увезли, очевидцы авторитетно описывали подробности увиденного. Трупов было уже пять или шесть, куски вынесенных тел перевалили за десяток, выражения «чеченская мафия», «азербайджанские торговцы», «стрелка», «разборки» шелестели среди толпы, заставляя глаза слушателей блестеть и округляться как при базедовой болезни. Впервые в то утро он ощутил могущество доставшейся ему доли и испугался. Испугался не последствий своих желаний, но самих своих желаний, той легкости, с которой вырвался из его уст приказ убить. Жалеть было некого, и те, кто пал, получили заслуженное. Но свое непроизвольное, без тени сомнения и размышления «убей», словно нельзя было поступить иначе, найти другой выход из положения, и беспрекословное исполнение этих его слов неземной всемогущей силой — все это смущало Кудрявцева и наполняло страхом за самого себя и за то, что он может принести людям. В то утро он дал себе слово, что, коль даровано ему то, что он назвал «Степаном» использовать только в исключительных случаях и десяток раз подумать, прежде чем высказать свое желание.

Он думал также о том, что ждет человеческий мир с появлением «Степана» — этого подарка или ящика Пандоры небес. О том, что природа не знает снисхождения, и если даже мальчишка твердит, что бог никого не любит, то не ему ли, Кудрявцеву, знать, что даже равнодушие богов лучше их внимания. Что не может он, вызвавший их интерес, стать им препятствием. И каким бы высокими мотивами не оправдывали ушедшие боги свое внимание к маленькой Земле, дорого обойдется людям такая любовь. Полный этих невеселых мыслей, он смотрел на проплывающие мимо установки химических и нефтеперерабатывающих заводов, и вчерашним днем истории и планеты казались ему и эти вышки, и дорога, по которой он ехал. И новое в туманной дымке время, которое несло людям существо, сидящее рядом за рулем автомобиля, виделось ему отнюдь не за далекими горами.

Между тем, миновав последний КПМ на выезде из города, Степан низко припал к рулю, и бедная машина, заскрежетав давно потерявшими девственность подвесками, понеслась, не чуя под собой колес. Скрипели стойки и дверцы, визжали шины, шарахались как от чумы и вправо и влево и попутные и встречные машины, стрелка спидометра намертво прилипла к последнему на ее пути штырьку, и, казалось, вот-вот его согнет. Вытаращив до изумления глаза, вцепившись в сиденье обеими руками, Кудрявцев лишь спустя несколько минут смог принудить к повиновению свой приоткрытый рот и заорал, что было мочи. «Ты что, псих, офанарел. Сбавь скорость. Кому говорю, сбавь, черт тебя подери». Четверка еще какое-то время неслась по инерции, потом словно нехотя замедлила ход и поехала, как все.

— Какой русский не любит быстрой езды, командир, — оправдываясь, виновато заговорил Степан. — Поверь, с тобой, когда я рядом, никогда ничего не случится.

— Ну-ну, береженого бог бережет. Стар я уже для всяких фокусов. К тому же, чует мое сердце, не след нам высовываться, а при такое езде гаишники обязательно остановят.

— Гаишники…?

— Дорожная милиция. Следят, чтобы правила движения соблюдали. А ты несешься как пуля.

— Выкрутимся, где наша не пропадала.

Долго они потом не разговаривали. Лишь в районе городка Благовещенска, мимо которого проезжали, Кудрявцев попросил Степана остановить машину, и, уставясь в окно на ложбину справа от дороги, заросшую кустарником и травой, долго, светло и печально улыбаясь, рассказывал, что некогда здесь был удивительный пруд с хрустальной и прозрачной как слеза водой. Что когда он сам был маленьким-маленьким и ходил в детский садик, родители на лето привозили его сюда. По утрам с холма, где стояли домики дачи, он с другими детишками по траве кубарем скатывался вниз, и под зорким взглядом воспитательниц они барахтались в купальне, как воробьи в лужах.

— Но и тогда я ходил своими тропинками. Один, без никого. У меня была дырка в заборе, и я убегал и ходил по лесу, по полю. Здесь я впервые увидел настоящую змею. Это была медянка, маленькая змейка, и я сначала подумал — какой большой червяк. А потом догадался, что это не червяк, а змея, испугался и убежал. А еще на чердаке на даче жили летучие мыши. Они висели как груши, и было тоже очень страшно.

Прошлое всегда, как сказка. До сих пор у меня перед глазами этот пруд, сосны на берегу и черная тень от них на светлой воде.

Молчал его слушатель, потому что не мог ни возразить, ни поддакивать, и только мотал, наверное, на какой-нибудь свой таинственный ус человеческие слова и чувства. Видя печаль своего друга, он снова рванул машину в карьер, и неприятности не заставили себя долго ждать. Километрах в пяти-десяти от исчезнувшего пруда полосатая палочка инспектора дорожной милиции прервала их путь. Смущенный Степан, не глядя на соседа, потер ладошки, пробормотал: «Ничего, обойдется», — и вышел из машины навстречу подходящему инспектору. Внешность его при этом, вернее манеры и жесты, претерпели столь необычные изменения, что Кудрявцев в очередной раз обомлел и невольно обернулся назад, готовый к очередному цирковому представлению.

Весь как-то сжавшись и высохнув, водитель суетливо подбежал к подходящему милиционеру, браво вытянулся перед ним и, не ожидая запроса, протянул документы. Привычный порядок поведения инспектора был нарушен, но, тем не менее, он, взяв права и техпаспорт, как всегда махнул ладонью к фуражке и пробормотал.

— Прапорщик Абвгдейкин. — После чего уставился в бумаги и продолжил. Что же вы, Степан Уинсинович (это слово ему далось с трудом, он даже хмыкнул: «надо же»), — нарушаете.

— Никак нет, товарищ лейтенант — лихо и придурковато, заодно повысив прапорщика в звании, ответил нарушитель, — еду строго по правилам. Никого не обгоняю, скорость не выше положенной.

— А какая положена?

— Согласно правилам на автотрассах вне городов не выше девяноста километров в час.

— А в зоне действия ограничения скорости?

— Никакого ограничения нет.

— А знак, там, за пригорком?

— Никакого знака нет, товарищ лейтенант. Что я, слепой, знак не вижу? — раздался обиженный ответ.

— Чего он там, Ринат, — из стоящего неподалеку автомобиля инспекторов донеся ленивый голос полуспящего напарника прапорщика.

— Да вот, знака, говорит, нет.

— Надо же. Еще один умник нашелся. Съезди, покажи, я пока покемарю.

— Придется проехать, товарищ… — сержант снова взглянул на корочки прав …Алмазов. И ответить по всей строгости, как говорится.

— Разве ж я против, товарищ лейтенант. Надо, так надо. Но именем своей бабушки (тут Кудрявцев хмыкнул и отвернул лицо, чтобы скрыть улыбку) клянусь, нет там никакого знака.

Сержант уселся на заднее сиденье четверки позади Кудрявцева, и, развернувшись, машина покатила назад, пока по команде сержанта: «Ну-ка, остановись», не замерла на обочине дороги. Все еще не торопясь, вразвалочку, милиционер лениво перешел шоссе и обомлел.

Знак-кормилец исчез. Еще час назад, заступая на дежурство, видел он его горделивый и круглый лик. Красное кольцо отражалось в лучах восходящего солнца, ласков был белый цвет, и милая сердцу цифра «50» обещала аналогичные денежные купюры. Все также зеленела вокруг трава, высились кустики акаций, ни одного злокозненного и злонамеренного следа не виделось там, где он прежде возвышался, но торчал, едва возвышаясь над землей (видел бы капитан Харрасов этот срез), кусок трубы, и не было, куда ни кинь взгляд, самого знака.

От всего этого потерял, как говорят китайцы, лицо грозный страж дороги. Забегал он, шаря глаза и руками по земле, метров на пятьдесят обрыскал все вокруг, потерял фуражку и долго искал ее. И лишь потом присел на корточки на обочине и загрустил. Он думал о том, что с помощью этого знака и еще двух-трех других он купил себе машину, что строительство загородного дома теперь надолго задержится, а еще сыну нужны деньги на учебу в институте, да мало ли что еще. Он думал и про начальство, которое не уменьшит мзду с подчиненного, узнай правду, и не просто по головке не погладит, но, глядишь, и вышвырнет незадачливого сержанта вон из рядов славной самоокупаемой дорожной милиции. И пришел он к твердому мнению, что знак надо заново установить самим. Что скрыть нужно этот ляп, в котором если и будут искать виновных, то только в его и напарника лицах.

Как побитый пес влез в автомобиль, так и не надев фуражки и вытирая беспрестанно потный лоб, и всю обратную дорогу грозно и жалко бормотал: «Ну, гады, ну берегись…. Найду. Непременно найду…». Не попрощавшись, вышел около своего служебного жигуленка, и, отъезжая, долго еще Кудрявцев наблюдал, как горячо и бестолково объяснял он товарищу происшедшее.

К слову, той же ночью в гараже вырезали два друга-гаишника круглый лист жести, покрасили его, как положено, приварили к куску трубы и в следующую ночь поставили на место исчезнувшего. Знали бы они, что, доложи начальству о пропаже и предъяви срез упомянутой трубы, скорее не нагоняй, а повышение в звании коснулось бы их. И, глядишь, не пришлось бы им отныне мотаться в зной и холод по шоссе и проселкам, а сидели бы они в теплых кабинетах; и не в маломерные карманы, а в бездонные ящики столов складывали бы придорожную дань от своих шустрых подчиненных.

Опять смеялся Юрий Александрович, опять после смеха загрустил: «Так им и надо, конечно. Но почему мы все такие?».

Дальше они ехали без приключений, строго по правилам и не торопясь. Между тем местность, по которой они проезжали, было одной из красивейших в Башкирии Холмы и увалы Благовещенской возвышенности возле села Удельно Дуваней с его известным родником близ дороги круто спадали в долину реки Белой. Места эти испокон веков славились обилием лесных ягод, так что через месяц-полтора можно будет увидеть, как словно муравьи заползают люди на коленях и корточках по холмам и перелескам, возвращаясь к машинам и подводам с обильной добычей. Рыночек у упомянутого родника, на крутом спуске дороги уже с утра был заставлен нехитрой домашней снедью, разносолами, вялеными и свежими лещами, карасями, что поставляла обильная река и старицы близ нее. Невольно остановившись и выбрав пару рыб в подарок сестре, Кудрявцев славно перекусил чебуреками в придорожном кафе, где не считал зазорным кормить гостей и президент республики, хотя слава эта в далеком прошлом.

Миновав широкую долину с ее многочисленными озерами, дорога далее вознесла их на Бирское плато с первыми предвестниками дремучих Павловских лесов, где кабаны и волки еще пугали порой незадачливых собирателей грибов и ягод. И вскоре, после того как лес раздался, на холмах вдали показался славный город Бирск. Надо сказать, город этот намного старше Уфы и долгое время с нею соперничал. Говаривают, что и возвысилась то Уфа благодаря взятке, что всучили пронырливые уфимские купчишки устроителям великого железнодорожного пути, когда тянули ее в последние годы царской власти от Москвы до Владивостока. Якобы за хорошую мзду проложили тогда рельсы не по вековому пути из Руси в Сибирь, что пролегал через Бирск, а через никому не ведомый городишко на слиянии трех рек Предуралья. И только на заброшенных поселковых дорогах вблизи Бирска можно еще встретить один-два сохранившихся каменных моста старого тракта, помнивших стук колес кареты Екатерины Великой в пору ее путешествия на Урал.

Сестра выбежала из дома, увидев у калитки знакомую машину. Смущенно и радостно они улыбнулись, обнялись. Юрий Александрович представил своего товарища: «Ты, Ксюша, о нас особо не беспокойся. Мы со Степаном в задней комнате устроимся. Раскладушку, да постельное белье приготовь, а обедать мы будем в городе. Да, Степан, а гостинцы-то забыли? — Обернулся он к товарищу». Тот поспешил назад, и огромные пакеты снеди вскоре вывалили свое содержимое на стол.

— Юрка, ты с ума сошел. Откуда у тебя такие деньги? Ты что, бандитом стал?

— А что, похож?

— Вроде нет. Да сейчас разве разберешь. Вон наш директор, тихий и смирный, а предприятие до ручки довел и на Кипре теперь загорает.

— Нет, Ксюша, изобретение я важное сделал по военной части. Секретное. Отсюда и деньги, и вот это, — кивнул он на заваленный продуктами стол. — Между прочим, Степан мой охранник. Мужик он серьезный и важный, с ним лучше не связываться.

В подтверждение этих слов Степан, как и было ими в дороге условленно, отогнул полу пиджака, так что увидела Ксения пистолет внушительных размеров в кобуре и даже как-то заробела перед братом.

— Что касается твоего директора, — продолжил Юрий Александрович, — то поверь, придет ему срок, да и другим. Ответят.

— В какой только жизни придет, и в какой ответят, — горестно заметила сестра.

Запали в душу эти слова Кудрявцеву. Пока накрывала сестра стол, чтобы попотчевать гостей с дороги, сидел он на табурете, обдумывая их, и впервые мысль об использовании подарка небес для воздаяния воцарившейся нечисти по заслугам, для устроения справедливости не только для себя, но и для всех простых людей, забрезжила перед ним во все своем неукротимом и призрачном свете.

Грустить и думать, впрочем, долго не пришлось. Стол был накрыт, Степан под благовидным предлогом осмотреть окрестности для пущей безопасности, исчез, и сестра с братом, мило болтая о новостях, общих знакомых и просто пустяках, дружно навалились на редкие еще в то время заморские, да и отечественные деликатесы. Тонко нарезанные кружки сыро- и просто копченой колбасы, ломти разнообразнейшего сыра из Франции и Италии, гамбургская ветчина — все вызывало «ахи» да «охи» добродушной хозяйки. Покровительственно посматривая на нее, Кудрявцев подначивал: «То ли еще будет, сестренка. Жить теперь будем по-новому». Спохватившись, он вскочил со стула со словами: «Да, совсем забыл», выбежал в прихожую, занес в дом старенький коричневый портфель со сломанным замком и, сдвинув на край стола чашки и тарелки со снедью, опрокинул его содержимое: банковские и просто перетянутые резинкой пачки долларов и рублей рухнули на потертую клеенку. «Ты не думай, — поймав встревоженный взгляд сестры, сказал он — это нормальные деньги. Я просто совершил одно открытие, и бог мне за это воздал. Здесь около трехсот тысяч долларов. На первое время тебе хватит, ну а там видно будет. А чтобы соседям глаза не мозолить, менять доллары лучше в Уфе. Хотя, знаешь что, Ксюша, — осененный новой мыслью воскликнул он, — не лучше ли тебе ко мне в столицу перебраться. Купим тебе новую квартиру где-нибудь в центре, да и я поблизости пристроюсь. Станем свой век доживать и за Витькой приглядывать.

Во время всей этой взволнованной речи сестра, как завороженная, смотрела на кучу денег и лишь когда брат умолк очнулась. «Давай-ка быстренько все это уберем, не дай бог соседки нагрянут» — заполошилась она. И лишь когда портфель с его содержимым (несколько купюр под насмешливым взором братца она все же спрятала на груди — «Чего смеешься, это моя годовая зарплата»), исчез в подполе за кадушкой с солеными огурцами, села на скрипучую табуретку и обречено произнесла: «Страшно».

— Чего страшно то, Ксюш? Это не такие уж и большие деньги, даже не миллион. Но тебе с Витькой хватит. А люди? — в большом городе с такими деньгами тебя не заметят.

— Меняться страшно, Юр. И хочется, и колется. И надоело все это убожество — обвела она взглядом старый покосившийся дом — и страшно уходить из него неизвестно куда.

— Ты привыкнешь — обняв сестру прошептал Юрий. — ты обязательно привыкнешь. У тебя будет чистая и ухоженная квартира из трех или даже четырех комнат. У тебя будет паркет на полу, шторы и занавески как в лучших журналах. У тебя будет испанская и итальянская мебель, кухня из Англии и одежда из самого Парижа. Ты будешь вспоминать как сон, как горький сон этот дом и свою жизнь в нем.

— Знаешь, мы никогда его не продадим, этот дом. Пусть он останется как память о родителях, о детстве. Все-таки мы здесь выросли. А может быть, мы переберемся и в Москву — посмотрю, как пойдут дела. Ты будешь ходить по театрам и выставкам, и мужики будут засматриваться на тебя — ты ведь у нас красавица.

Очарованная мечтами, вызванными словами брата, Ксения туманно смотрела вдаль и видела себя счастливой и беззаботной.

Они еще долго пили чай в маленькой кухоньке, где с трудом можно было повернуться. Они то взахлеб, перебивая друг друга, то скупо и понимая с полуслова, обсуждали города, где можно жить, квартиры, обстановку, тысячу мелочей, из которых состоит повседневная жизнь человека в городе от выноса мусора до покупки бриллиантов. И успокоились, когда спохватились: «А где же Степан»? «Здесь я, здесь, — шумно вошел в домик добродушный гигант. — Не хотел мешать. А вы, Ксения Александровна, — дотронулся он до локтя женщины, — в словах брата не сомневайтесь. Все так и будет, что бы ни случилось».

Словно убаюканная тепло улыбнулась Ксения ему в ответ, и только много дней спустя слова «все так и будет, чтобы не случилось» предстали перед ней во всем их зловещем смысле.

— Ну ладно — хлопнул себя по колену Юрий Александрович. — С одним делом покончили. Где теперь этот юный отпрыск, недоросль и шалопай?

Виноватый взгляд сестры был ему ответом. Но тут, словно в спектакле, где действие ни на миг не прерывается, хлопнула калитка и ломкий мальчишеский бас произнес: «Мам, ты дома? Чья это машина у ворот?»

«Заходи, заходи, к нам Юрка приехал» — вся светясь каким-то испуганным светом, надеждой и страхом эту надежду потерять, воскликнула женщина, распахнула дверь и семнадцатилетний юноша появился на пороге. Вновь были объятия, шумные приветствия, чай на столе и жадный аппетит подростка, который со словами «Ну классно» налетел на колбасы, окорока и прочие лакомства. Между тем по знаку брата Ксения, словно по делам, вышла к соседям, а Кудрявцев плотно усевшись напротив племянника и знаком показав Степану быть под рукой, приготовился было начать обещанный разговор, когда тот сам дал повод к откровению.

— Ты чего, дядь Юр, банк взял?

— Я банки не беру, они сами ко мне приходят.

— Классно. Научишь, — все так же беззаботно и шутя, дожевывая колбасу, произнес подросток.

— Почему не научить. Запросто, если в тюрьму не сядешь?

— Ты чего, дядь Юр? — мальчишка аж поперхнулся. — Типун тебе на язык. На кой ляд мне в тюрьму?

— Как это на кой, — невинно произнес дядя, доставая из кармана пиджака и расправляя на столе лист бумаги. — Как это на кой, ежели заслуженно. Вот, например, 12 апреля ты с Никушиным Виталием, Борзовым Петром и Николаем Гращенко в три часа ночи вскрыли киоск на улице Коммунаров и унесли оттуда один ящик водки, пять блоков сигарет «Соверен», которые потом и продали за тысячу рублей с копейками. В прокуратуре города по факту ограбления заведено уголовное дело за номером 149 дробь 12. Статья УК такая-то, срок от трех до восьми лет. Дальше, 29 апреля в том же составе…

— Ты чего, дядь Юр, белены объелся, — испуганно вскочил мальчишка из-за стола.

«Сесть», — рванул как граната в комнате громкий окрик Степана, сопровождаемый оглушительным ударом широченной ладони по столу, и его фигура, нависшая над пацаном, вдавила того обратно на табуретку. — «Я полковник Алмазов, служба внутренней безопасности ФСБ, друг твоего дяди. И я не позволю, чтобы ты пропал и чтобы у него — кивок в сторону Кудрявцева, — были такие родственники и из-за них неприятности». И в подтверждение своих слов железной рукой обхватив тонкую шею мальчишки, он приподнял его над столом вместе с судорожно прижатой к заду табуреткой и хлопнул об пол. Пацан, хотя и вытаращил глаза, выдержал такой натиск, а вот табуретка сломалась. Но как ни смешна была ситуация, никто не смеялся, Степан и Кудрявцев выдерживали условленную игру до конца. Под стальными взглядами взрослых мальчишка выбрался из обломков. И в довершении разговора не просто пистолет, вроде Макарова, но мощный «магнум», из которого можно убить слона, хлопнув, положил Степан на стол, так что тот вздрогнул в унисон с Витькиной головой, но не сломался.

— Я не шутки шутить приехал, ди-тят-ко, — зловеще по слогам произнес Степан последнее слово. — Я все могу, — пальцем закивал он на бумажный лист на столе, — И все знаю. От меня не уйдешь. А с кодлой твоей я разберусь, да так, что весь город задрожит.

Не менее пяти минут стояла потом в доме тишина, так что Ксения, прислушиваясь к звукам из дому, начала тревожится. Но потом мужчины вместе с перепуганным, потерявшим весь свой залихватский вид Витькой вышли из дому. Бросившейся к ним сестре Кудрявцев сказал: «Ты, Ксюша, не томись. Сейчас разберемся с его знакомыми и вернемся домой. И все станет хорошо. Вот увидишь». Мужчины сели в четверку и уехали, а женщина долго смотрела им вслед, потом села на крылечко и стала ждать.

В кафе на улице Ленина (такие уж были времена, что центральные улицы всех городов и деревень России назывались именем злобного карлика, затеявшего самую кровавую смуту на Руси) было тихо и немноголюдно. Степан пока остался в машине, а дядя с племянником уселись за столиком у окна, заказали чай и, попивая его, изредка перебрасывались словами.

— Дядь Юр, ты не думай, что я какой-то закоренелый бандюган, — волнуясь и оправдываясь, шептал Витька. — Они меня угощали, на дискотеку вместе ходили, ну выпить там, покурить вместе. А потом на «атасе» попросили постоять. Не мог же я отказать, дядь Юр?

— Запомни, Витя. Прежде чем что-то делать, подумай, чем это может кончиться. Если бы ты попался милиции, то неважно, на стреме ты стоял или шуровал в киоске. Сел бы ты в тюрьму, и даже я не смог бы тебе помочь. Матери бы горе навек принес, род бы наш опозорил. Да и жизнь бы свою сломал. Стала бы она — эта жизнь у тебя — как день и ночь: тюрьма да воля, пьянки да лесоповал. Ни просвета, ни радости. Кто туда попал, Витька, не возвращается. Не телом не возвращается, душой пропадает. Вовремя твоя мать спохватилась. Не пустим мы тебя в такую жизнь. А что касается твоих …(он ненадолго умолк, обдумывая слово) «подельников», другого выражения здесь не подберешь, поверь, не друзья они тебе. Не из дружбы, приятельства, доброты или симпатии делились они с тобой сигаретами, вином, деньгами. Заманивали они тебя в свою стаю. Это как прокаженный мстить здоровым людям, стараясь заразить их своей болезнью, сделать подобными себе — гниющими, отверженными, обреченными, так и эти в кавычках «твои друзья» хотели сделать тебя мелким пакостным, злым.

— Они идут, дядь Юр, — прервал его шепот племянника, смотрящего в окно. — Вон те, в куртках.

Проследив его взгляд Кудрявцев увидел трех парнишек, пересекавших улицу, вида одновременно смешного и наглого. Их можно было назвать простыми и обычными ребятами, если бы не громадные не по размеру кожаные куртки, внутри которых вальяжно, судя по лицу, передвигались щуплые плечи, если бы не застывшее высокомерие на еще детских лицах, и неспешная вразвалочку покачивающаяся походка. Не как три богатыря, какими видимо представлялись они себе, на как три богатыренка шли они плечом к плечу через широкую улицу, заставляя ехавшие машины останавливаться. Два-три автомобильных гудка отнюдь не заставили их прибавить шагу, разве что крайний слева поднял руку в популярном, благодаря американским фильмам, жесте — с вытянутым средним пальцем, — демонстрируя свое отношение к окружающим, после чего гудки умолкли: связываться с ним никто не захотел. И святая троица торжественно и безмолвно вошла в кафе.

Только после того, как они уселись, расслабились, с хрустом потянулись все с тем же ленивым и скучающим выражением лица, только после того как по мановению пальца к ним подошла настороженная и недовольная официантка и приняла заказ, взгляд одного из них невысокого плотненького и плохо побритого, остановился на Вите и глаза не то чтобы раскрылись, но мелькнуло в них как бы живое. «Витек, сколько лет, сколько зим. Чапай доселе. Гостем будешь, — громогласно на весь зал пророкотал он и призывно махнул он рукой. — Посидим, покалякаем».