Кинжал Клеопатры

– У меня достаточно друзей, – процедила она, отстраняясь, чтобы уйти. Но, прежде чем она успела сделать шаг, он схватил ее за запястье и притянул к себе.

– О, не думаю, что у кого-то может быть слишком много друзей, – произнес он, его лицо было так близко к ее, что она чувствовала запах его лаймового лосьона после бритья. – Никогда не знаешь, когда они пригодятся. – Прикрыв глаза, он наклонился ближе, как будто хотел ее поцеловать. В этот момент Элизабет услышала звук приближающихся шагов и голоса, доносившиеся с той же стороны. Кто-то направлялся к ним со стороны вестибюля – судя по всему, двое мужчин. Элизабет воспользовалась моментом, чтобы отстраниться, но Саймон крепко держал ее за запястье, наклонившись вперед, чтобы прошептать ей на ухо:

– Помни, что я сказал – никогда не знаешь, когда тебе понадобится друг. – Отпустив ее, он рассмеялся и быстро поднялся по лестнице, тихо насвистывая.

Чувствуя, как к щекам приливает жар, Элизабет потерла запястье и встряхнулась, прежде чем продолжить свой путь вниз в вестибюль. Двое мужчин, которых она слышала ранее, приподняли шляпы, проходя мимо. Она коротко кивнула в ответ, не в силах выдавить улыбку. Ее лицо горело – не от стыда, а от гнева. Она поклялась не спускать глаз с Саймона Снида, даже когда прокручивала в уме его слова, рассматривая приглашение в рамках скрытой угрозы. Он, конечно, был не из тех, кого хотелось бы иметь в качестве врага, однако она чувствовала, что он мог бы быть полезен как «друг», если бы только она могла играть с ним так, как он пытался играть с ней.

Оказавшись снаружи, Элизабет сделала глубокий выдох. Хоть воздух в августе в Нью-Йорке был далеко не самым чистым, ей было приятней вдыхать его, нежели чем делить воздух с таким человеком, как Саймон Снид. Через дорогу, на западном углу Энн-стрит и Бродвея, люди входили и выходили из часовни Святого Павла, и так было весь день напролет. Она повернулась, чтобы взглянуть на пятиэтажное здание редакции «Геральд» позади нее, с высокой мансардной крышей и белым мраморным фасадом. Построенный во французском стиле времен Второй империи[7], он был детищем Джеймса Гордона Беннетта-младшего – сына знаменитого основателя газеты «Геральд». Он купил участок бывшего Американского музея Барнума, чтобы построить элегантное чугунное здание с утонченными мансардными окнами и богато украшенной металлической отделкой.

Обычно Элизабет нравилось любоваться им, однако в данный момент она была в дурном настроении, расстроенная ограничениями, налагаемыми на ее пол. Она прекрасно понимала, что будь она мужчиной, ее не заставили бы освещать вечеринку в саду вместо возможного случая убийства. Быстро шагая на север по Парк-Роу, известном как Издательская улица (или Печатный двор, названный в честь улицы в Лондоне), она миновала небоскреб знаменитого журнала «Таймс», офиса газеты «Трибюн» с часовой башней, маленькое здание «Штатс-цайтунг» и завернула за северный угол здания редакции «Уорлд», круглый купол которого повторял купол городской ратуши через дорогу.

Элизабет подумала было поймать кеб, но решила вернуться на железнодорожную станцию в центре города, надеясь мельком взглянуть в окна квартиры, где она видела, как напали на женщину. Она думала, что сможет рассмотреть то место.

Глава 3

Элизабет села на поезд до 28-й улицы, пройдя два квартала до дома своих родителей. Городской особняк во французском стиле шато находился всего в четырех кварталах к югу от дома Асторов, и хотя его отделка не была такой роскошной, как часто фотографируемый особняк Асторов, он тем не менее выглядел достаточно величественно, отчего каждый раз, входя в него, Элизабет чувствовала, будто ее жизненные ценности принижаются.

Войдя в мраморное фойе, украшенное сверкающими люстрами и застекленными шкафами, заполненными старинной китайской керамикой, Элизабет услышала знакомые звуки рояля, доносившиеся из гостиной. Ее мать играла произведение Бетховена. Элизабет узнала быстрое исполнение невероятно сложной композиции «Патетическая соната», поскольку не раз пыталась справиться с ней сама. Однако ее мать довела технику исполнения до идеала благодаря природному таланту: каждая нота была жемчужиной точности и красоты, сверкающими капельками в струящемся фонтане совершенства.

Катарина ван ден Брук обладала таким даром, который вызывал зависть у музыкантов более заурядного таланта. Будучи представительницей последней категории, Элизабет давно перестала испытывать что-либо, кроме удивления способностям своей матери, не говоря уже о ее дисциплине и преданности делу. Пожалуй, это была единственная черта характера ее матери, которой она искренне и открыто восхищалась. И еще, конечно, ее красотой: неземной, неоспоримой и захватывающей дух. Что всегда впечатляло Элизабет, как и всех, кто встречался с ней: ее мать была способна удивить окружающих безразличием к своей внешности. Хотя Элизабет прекрасно понимала, что это всего лишь продуманный образ. Катарина прекрасно знала, как ее внешность влияет на окружающих, и весьма уместно использовала ее в своих интересах.

Внезапно музыка фортепиано прекратилась. Вслед за легким стуком каблуков по полированному паркету появилась стройная фигура ее матери в открытом дверном проеме. Лишенное макияжа и обрамленное прядями золотистых волос, ее лицо было настолько прекрасным, что у Элизабет перехватило дыхание. Сила красоты ее мамы всегда немного шокировала. Одетая в платье медового цвета с кремовым французским кружевом в области декольте, подчеркивающее ее светло-карие глаза, Катарина ван ден Брук выглядела по меньшей мере на десять лет моложе своих сорока двух лет.

– Элисабет, дорогая, какой приятный сюрприз! – воскликнула она, бросаясь к Элизабет с присущим ей энтузиазмом и целуя ее в обе щеки. Она произносила имя своей дочери как «Эй-лис-а-бет», хотя оно было английским, а не голландским. Дать такие имена своим дочерям, которые могли бы сойти за английские, была идея отца Элизабет. По его словам, они соответствуют духу будущего города, а не его прошлому. Голландские колонисты проявили подобную практичность, когда передали Манхэттен англичанам во избежание кровопролитной войны.

Катарина отступила назад, чтобы разглядеть свою дочь.

– Ты похудела, – промолвила она, нахмурившись. – Ты плохо питаешься.

Элизабет улыбнулась. Мама постоянно сетовала по этому поводу с тех пор, как Элизабет переехала в Вассар. Хотя она отнюдь не была тучной, тем не менее Элизабет всегда была немного полнее своей стройной мамы. И все же Катарину вечно беспокоило, что Элизабет слишком худая, даже после того, как та набрала нормальный вес в первый год обучения в школе.

– Я питаюсь довольно хорошо, – ответила Элизабет. – Ты чудесно исполнила Бетховена, – добавила она, быстро меняя тему.

Ее мать отмахнулась от комплимента, вскинув руку.

– Я все еще пытаюсь довести до высокого уровня технику арпеджио[8] на левой руке.

– По мне, так все было великолепно.

– Говоришь, как твой отец. А он далеко не музыкант, ты и сама знаешь.

– В таком случае ты сыграла просто ужасно.

– А вот язвить не нужно. Я как раз собиралась выпить чаю в северной гостиной – присоединяйся ко мне. – В доме ее родителей были не только северная и южная гостиные, но и роскошная столовая, вмещавшая до пятидесяти человек, а также большой бальный зал.

– Боюсь, я не могу…

– Нора как раз собиралась накрывать на стол. Я просто скажу ей, чтобы она принесла еще одну чашку.

Нора О’Доннелл была их горничной из Ирландии – замкнутой и обидчивой девушкой, которую ее мать непостижимо любила, считая бесценной. Элизабет знала, что Нора обкрадывает ее родителей, но, видя бедственное положение иммигрантов из Ирландии, Элизабет ничего не рассказала.

– С сожалением должна сказать, что не могу остаться. Пожалуйста, не беспокой Нору из-за меня.

Катарина вздохнула.

– Мне правда очень хотелось бы, чтобы ты наняла горничную. Твой отец с радостью бы оплатил ее работу.

– Раз в неделю владелец Стайвесанта приглашает уборщицу по очень разумной цене.

– Ну, по крайней мере, это приличное место для проживания. Хотя, должна сказать, мне нет дела до некоторых отбросов общества в том районе.

– Там я в полной безопасности, мама.

– Раз ты так говоришь, – с сомнением ответила Катарина. – Но если ты не можешь остаться на чай, то зачем тогда пришла?

– Я лишь зашла, чтобы одолжить платье.

– Для чего?

– Главный редактор моей газеты поручил мне осветить вечеринку в саду у Асторов…

– У Асторов?

– Да.

– Сегодня? В их особняке на Пятой авеню?

– Начало меньше чем через час.

Ее мать горестно усмехнулась.

– Без сомнения, это будет грандиозный прием. – Выражение тяжелой потери промелькнуло на ее лице. – Не понимаю, почему миссис Астор – как она просит себя называть – не считает семью ван ден Брук одной из «Четырехсот». Жаль, что твоего отца это особо не волнует. Уверена, будь все иначе, мы были бы в списке гостей.

Элизабет одновременно разозлила и тронула попытка матери сохранить лицо. Так называемые «Четыреста» были списком людей, которые имели влияние в светском обществе, представляя собой элиту Нью-Йорка. Ходили слухи, что список был недостоверным. Что такого документа не существовало. И что число «четыреста» просто отражало количество людей, которые могли собраться в бальном зале дома миссис Астор.

– И все же зачем ты пришла сюда? – спросила Катарина.

– Как можешь видеть, мне не хватает подходящего наряда, – ответила Элизабет, указывая на свое довольно скромное зеленое платье и сшитый на заказ жакет в тон. – У меня есть несколько платьев в моей квартире, но они не подходят для данного мероприятия.

Ее мать кивнула.

– В этом наряде ты будешь как белая ворона в доме Асторов. В конце концов, твоя колонка в газете освещает все светские хроники.

Элизабет вздохнула.

– Не представляю, кто вообще читает эту колонку.

– Вероятно, другие женщины.

– Скорее, глупые и поверхностные, у которых слишком много свободного времени.

Катарина скрестила руки на груди.

– Кто бы говорил – ты обязана своей работой высокому положению своей семьи, и тебе это прекрасно известно.

– Я не горжусь этим. По правде говоря, я…

– Ты не была такой гордой, когда пользовалась нашим влиянием.

– Мне пришлось, если таким образом я смогу принести пользу миру.

– Тем не менее сейчас самое главное – чтобы ты оделась должным образом для этого поручения, – на лице ее матери появилась высокомерная улыбка.

– Все знают, что у тебя самые красивые платья в городе, – заявила Элизабет, заменив лесть правдой, а именно тот факт, что у нее не было времени заскочить домой в Стайвесант, чтобы переодеться.

– Я не слышала такого, – ответила Катарина. – Но я посмотрю, что можно тебе предложить.

Она развернулась и грациозно выскользнула из комнаты как раз в тот момент, когда Нора вошла из двери, ведущей на кухню, неся сверкающий серебряный чайный сервиз. Когда она увидела Элизабет, то попыталась изобразить на лице подобие улыбки. Это было похоже на то, как лава пытается течь обратно в вулкан, и все же девушке наконец удалось слащаво и самодовольно ухмыльнуться.

– Доброе утро, мисс, – поздоровалась она, делая реверанс. – Не знала, что вы придете.

– Я и не планировала, Нора, но вот она я. Как поживаешь?

– Не могу жаловаться, мисс, – ответила та, ставя поднос на край стола. – Я принесу еще одну чашку…

– Я не останусь, – сказала Элизабет, наслаждаясь тем, как девушка пыталась скрыть свое облегчение еще одним неубедительным выражением лица. Нора О’Доннелл не была одаренной актрисой, но она была ловкой воровкой, крадущей маленькие безделушки из обширной коллекции украшений Катарины. Она всегда тщательно выбирала более дешевые вещи, которые ее хозяйка редко носила. Ее неприязнь к Элизабет, без сомнения, подпитывалась знанием того, что та знала тайну, поскольку не раз видела, как Нора засовывала украденные вещи в свои карманы. Она притворилась, что не подозревает о воровстве девушки, а Нора притворилась, что не знает, что Элизабет ее раскусила. Это была маленькая игра, в которую они играли и в которой Элизабет одерживала верх, что приводило Нору в ярость. Отсюда и ее едва сдерживаемая злоба. Элизабет подумывала о том, чтобы открыто поговорить с девушкой, ее восхищала смелость горничной. Но в то же время ее возмущало безрассудство матери и равнодушное отношение к кражам, происходящим прямо у нее под носом. Вдобавок ее еще больше тревожило то, что она наняла на работу такую вспыльчивую девушку.

– Может, мне принести вам что-нибудь, мисс?

– Нет, спасибо, Нора, все нормально.

Убрав прядь темных волос со лба, Нора вновь присела в реверансе, задержавшись чуть дольше, чем необходимо, чтобы показать свое неповиновение, прежде чем покинуть комнату. Элизабет почувствовала облегчение, когда горничная ушла. Однако она находила девушку довольно симпатичной: у той были блестящие черные кудрявые волосы и чистая белая кожа, хотя ее мать не раз заявляла, что толстые лодыжки Норы выдают ее принадлежность к крестьянам. Катарина ван ден Брук умела ставить людей на место оскорблениями, выдавая их за замечания, тем самым проявляя собственное превосходство. Элизабет считала, что ее мать не осознавала, что ведет себя высокомерно. Элизабет также, несомненно, считала, что если укажет матери на это, то та будет все отрицать, глубоко оскорбленная таким предположением. Ведь она проявляет излишнюю вежливость, и ничего более.

Катарина, как образец светской грации, вошла в гостиную с желтым шелковым платьем в руках. Элизабет видела ее в нем на многих балах и званых вечерах. Это было одно из любимых платьев ее матери, всего на несколько тонов светлее ее золотистых волос, с присборенным шлейфом и волнами из черного кружева на плечах.

– Оно всегда было мне немного велико, – сказала Катарина, кладя платье на диван. – И ты сейчас довольно худенькая, так что, думаю, оно может подойти.

– Ты уверена, что хочешь одолжить мне его? – спросила Элизабет, проводя рукой по глянцевой ткани. – Оно одно из твоих любимых.

– Что за вздор, у меня слишком много платьев. Твой отец с удовольствием покупает их для меня, как бы я ни ругала его за расточительность.

Элизабет улыбнулась. Первое утверждение было правдой. Хендрик ван ден Брук души не чаял в своей красавице-жене и получал огромное удовольствие, демонстрируя ее в нарядах, подобающих жене видного судьи. Что касается протеста ее матери против покупки новых платьев, Элизабет не видела никаких доказательств этому. Она еще не встречала женщину, которая была бы недовольна красивой одеждой в качестве подарка.

– Это очень щедро с твоей стороны, – призналась она и пошла примерять платье. Оно действительно подходило, даже если и было тесным в нескольких местах, однако в комплекте с перчатками и шелковой сумочкой, подаренной матерью, Элизабет чувствовала себя поистине элегантной.

– Возьми мою любимую парасоль, – предложила мама, доставая из прихожей красивый золотой зонтик с отделкой из черного кружева. – Это настоящий китовый ус, а не металл, из которого изготавливают большинство зонтов в наши дни.

– Не стоит…

Хмурое выражение омрачило прекрасное лицо Катарины.

– Даже не думай появляться у миссис Астор без парасоли. Жаль, что у нас нет времени как следует причесать тебя. Стой спокойно, – добавила она, вплетая желтую ленту в каштановые кудри Элизабет. – Вот так неплохо, – сказала она, отступая назад, чтобы полюбоваться своей работой. – Увы, ты несколько выше, чем подобает быть женщине, но с этим ничего не поделаешь. Но не бери в голову – зато у тебя от природы густые волосы, а у леди Астор, как известно, редкие. Она часто носит парики – разумеется, очень дорогие. Она будет тебе завидовать, а в высшем обществе зависть часто маскируется под восхищение.

– Мне нет дела до того, чтобы мне завидовали или восхищались…

– А вот тут ты ошибаешься. Лесть – неизменная валюта общества, а зависть – ее алчный кузен. Когда люди завидуют тебе, то притворяются, что восхищаются тобой, дабы сохранить лицо. И это дает тебе власть над ними.

– Я не хочу иметь власть над другими людьми.

Катарина ван ден Брук погладила лицо своей дочери.

– О, моя дорогая, ты слишком молода, чтобы знать, чего хочешь.

Элизабет попятилась, возмущенная снисходительностью матери.

– Я знаю, чего хочу.

– Чего же?

– Чтобы моя сестра вылечилась.

Лицо ее матери побледнело, а губы плотно сжались.

– Все в руках Божьих, – тихо произнесла она.

– Почему ты никогда не говоришь о Лоре?

– Для твоего отца это слишком болезненная тема.

– Ты когда-нибудь навещаешь ее?

– Во сколько начинается мероприятие? – спросила ее мать, пересекая всю комнату, чтобы налить чай из сервиза. – Ты уверена, что не хочешь чаю?

– Нет, спасибо.

– Нора может принести дополнительную чашку. Это не проблема, – добавила она, избегая смотреть на Элизабет.

Видя, что ее мать чувствует себя некомфортно, Элизабет пожалела, что затронула тему болезни сестры. В детстве эти двое были почти неразлучны. Будучи всего на два года старше, Лора была как мама для Элизабет, защищая ее от резких всплесков настроения Катарины. В свою очередь, Элизабет уговаривала свою тихую сестру присоединиться к ней во многих приключениях, которые две маленькие девочки совершали. Катались верхом на лошадях по Центральному парку Нью-Йорка или на пони в сосновом лесу их летнего домика в Киндерхуке.

Лора впервые начала слышать голоса, когда Элизабет училась в колледже. Вскоре последовали параноидальные образы. Ей стало казаться, что кто-то разбрасывает стекла по полу ее спальни, пока она спит. Она отказывалась есть, если не могла наблюдать, как готовят еду, поскольку была уверена, что ее кто-то пытается отравить. Когда Элизабет вернулась на рождественские каникулы во время обучения на втором курсе колледжа, ее мать пыталась скрыть болезнь сестры. Но как только все раскрылось, та сначала преуменьшила состояние сестры, а после вообще полностью отрицала все.

Катарина, которая обладала ледяным взглядом и сохраняла гробовое молчание, выбегала из комнаты в слезах, решительно отвергая попытки отца Элизабет поднять эту тему, когда все ее усилия закрывать на это глаза ни к чему не приводили. Хендрик был беспомощен перед лицом эмоционально неустойчивой жены. Он имел старомодный взгляд на жизнь – смотрел на женщин как на хрупких созданий, которых следует защищать и баловать. Что удивляло Элизабет, поскольку Катарина обладала железной волей и властностью. Тем не менее ее отец обожал свою умницу-красавицу жену с отчаянной страстью, которая напоминала Элизабет Шарля Бовари – без памяти влюбленного мужа Эммы из романа «Мадам Бовари». Эта книга была основным произведением на уроках французской литературы в колледже, и, хотя Элизабет испытывала трудности с французским языком, история ее покорила.

Заметив тревожные симптомы у своей сестры, Элизабет вернулась в Вассар обеспокоенная и озадаченная, но каким-то образом сумела полностью погрузиться в учебу. Когда она вернулась домой после окончания второго курса, невозможно было отрицать, что ее сестра изменилась. Исхудав и побледнев, Лора оказалась во власти голосов, которые могла слышать только она. Иногда они заставляли ее смеяться, но чаще они пугали ее. Элизабет могла лишь наблюдать, как ее любимая сестра все глубже погружается в мир, где никто не мог до нее добраться. Когда-то ходили разговоры о поступлении Лоры в художественную школу, но они прекратились, поскольку ее состояние ухудшилось.