Смута. Том 2

И когда уже казалось, что «никогда ничего не случится», на дороге появились всадники, а за ними — сразу три автомобиля, да не простых, а полугусеничных.

Фыркая мощными моторами, покатили прямо к строю батальона.

Остановились.

И все александровцы как один, неважно, из самого ли корпуса, или из юнкеров, или даже из примкнувших в последнюю неделю военгимназистов, грянули «Боже, царя храни».

Без оркестра. A capella.

Адъютант распахнул дверцу машины. Государь тяжело поднялся во весь рост, спустился на землю. В руках он держал что-то вроде большого зонта (очень большого зонта). За ним следом сошли наследник-цесаревич Николай Александрович, брат его Михаил, а из второго автомотора, почти упёршегося носом в первый, одна за другой выходили девушки, но не разряженные, не в платьях, а в строгих накидках сестёр милосердия с красными крестами на белых косынках.

Фёдор подумал, что вот прямо сейчас он провалится сквозь землю.

Великие княжны скромно остановились. Государь же с сыновьями шёл прямо к замершему строю александровцев.

Остановился он прямо напротив Фёдора — бывшие кадеты составили первую роту батальона. Выпрямился, расправил плечи — однако Федя видел, как сдал Государь. Ввалились глаза и щёки, и во всём, даже в осанке, ощущался какой-то надлом; Государь боролся с ним как мог.

И сейчас, стоя перед строем поющих гимн мальчишек и юношей, он словно бы вновь стал прежним, как на портретах да старых фото — времён турецкой войны.

Две Мишени, отбивая шаг, встал во фрунт, вскинул руку к козырьку, доложил звенящим голосом, словно и не боевой генерал, из одного лишь странного упрямства носящий погоны полковника, но зелёный прапорщик, только-только из юнкеров.

Государь кивнул.

— Вольно, сыны мои…

Совсем не уставные слова прозвучали. Слова не императора, но и впрямь усталого, жизнью битого отца семейства.

— Вольно, храбрецы. Давно собирался к вам, да негоже с пустыми руками являться, а скоро только сказка сказывается. Но вот и готово то, с чем и царю не стыдно перед такими героями появиться. Недолго вам в батальонах ходить, ныне и присно будет вам имя — Первый отдельный стрелковый государя Александра Третьего полк. Александровцами вас и так кличут; значит, таково и имя ваше будет. И вручаю вам знамя. Не простое — внучки мои, считай, всю зиму над ним спины гнули, пальцы иглами кололи. Самолично вышили…

Цесаревич с великим князем Михаилом помогли отцу снять серый чехол.

Потёк светло-коричневатый, словно икона, нежный шёлк. Дрогнул, распустился, замер.

Глянул на застывшие шеренги батальона — впрочем, уже полка! — образ Спаса Нерукотворного. Строго глядят глаза, нимб распустился дивным цветком; поверху знамени вышито «Съ нами Богъ», а понизу — «Вѣра и Вѣрность».

Государь говорил ещё. О том, что они, александровцы, теперь все, считай, его крестники. О том, что они не посрамят ни имени своего, ни тех, кто пал в борьбе и кто уже с небес смотрит на товарищей своих, продолжающих бой.

А потом Две Мишени, опустившись на колени, поднёс к губам шёлк знамени, высоко его поднял; грянуло многоголосое «ура!», а у Фёдора Солонова защипало в глазах.

— Но это не всё. — Государь сделал знак цесаревичу. Тот кивнул, шагнул к Аристову, державшему новый стяг.

— Спасение августейшей семьи первой ротой александровцев — за подвиг тот причисляется полк ко гвардии и носить будет на знамени своём ленту ордена святого Георгия…

Чёрно-золотая лента, свернутая причудливым бантом, прикрепляется к древку. На одном конце — кованый вензель государя, на другом белый Георгиевский крест. И надпись — положенным полууставом: «За спасенiе Государя, 29 октября 1914».

И вновь — троекратное «ура!».

…А потом Фёдор сам не помнил, когда прозвучала команда «вольно!», уже после того, как прошли церемониальным маршем мимо императора и его близких; помнил только, когда рядом с ним вдруг оказалась великая княжна Татиана — и они пошли рядом, у всех на виду, туда, где накрыты были столы под белыми скатертями, и дымились самовары, и стояли корзины с белыми калачами, с печатными пряниками да иными заедками.

— Вот и встретились, Фёдор Алексеевич…

— Вот и встретились, ваше высочество…

— Татиана. Просто Татиана.

— Тогда и я просто Фёдор.

Смотрел ли кто на них, нет — Федя сказать не мог. Только никто к ним не подступился, никто не помешал, а они двое всё говорили и никак не могли наговориться. От Юзовки и пленного Антонова-Овсеенко до Икорца и последних боёв. О том, как прорывались к восставшим под Миллерово. Как дроздовцы хотели расстрелять пленного комиссара и как Две Мишени не дал им этого сделать.

Обо всём рассказывал Фёдор Солонов, и слова его текли вешними водами, легко, свободно, словно от века так было.

И Татиана говорила тоже — о том, как днюет и ночует с сёстрами в госпитале, как учится на ходу у лучших докторов и многое уже сама может, хоть и не сиживала на лекциях медицинского факультета.

— Ничего, — сказал Фёдор. — Кончится война — и не придётся вам по палатам госпитальным маяться…

Татиана вдруг словно угасла, погрустнела, вздохнула.

— А я вот не хочу, — шепнула вдруг. — Знаю, грех это великий… сама Господа молю да Богородицу, что ни вечер, за нашу победу. А только в госпитале, с ранеными — нужна я им, не княжна великая, а сестра, сестрица, что помощь подаст. Вот это правильно, вот это хорошо. А на балах плясать… нет, как отрезало. Сестры смеются, мол, в монашки собралась, Татиана? А я не в монашки, я во врачи собралась. Ну и что, пусть сейчас там почти одни только мужчины… Я не хуже смогу…

— Сможете, — убеждённо сказал Фёдор. — Обязательно сможете! Только так и никак иначе!

Конечно, сможет, вдруг подумал он. Сможет, всё сумеет, сдюжит — потому что не будет лежать в той яме жуткой, как там, как у тех.

И — неловкое молчание. Только тут Фёдор вдруг осознал, что слишком многие пристально смотрят на них — и друзья-товарищи, и великие княжны, сёстры Татианы Николаевны, и наследник-цесаревич, отец её, и даже сам государь.

И она поняла это тоже, щёки заалели, сделавшись словно красный крест на белой косынке.

— П-простите, Фёдор… — пролепетала, пальцы судорожно переплелись. — Я… мне надо…

— Конечно, Татиана Николаевна, — Фёдор слегка поклонился. — Я тоже… пора мне…

Ему было совершенно не «пора», но требовалось же что-то сказать!

— Пишите мне, — шепнула Татиана на прощание.

Федя лишь молча кивнул.

Друзья встретили его понимающими взглядами, а бесхитростный Севка Воротников от души хлопнул по спине, да так, что далеко не слабосильный Фёдор едва устоял.

— Ну, Слон, ну, молодца! Значится, покуда я тут по гимназисточкам, ты, значит, по великим княжнам собрался!..

— Заткнись, Ворот, — огрызнулся Федя. — Чушь не неси!..

Надо отдать Севке должное — был он при всей своей силе совершенно незлобив, даже и не подумал обижаться на приятеля.

— Ладно-ладно, не буду, не серчай.

— Да, вот именно, не надо, — встрял Лёвка Бобровский. Но взгляд на Фёдора кинул такой многозначительный и с уважением, мол, «ну, даёшь, бродяга!».

А понимающий всё Петя Ниткин промолчал. Только вздохнул тяжело.

…И после вручения знамени всё и началось.

Невдалеке, к юго-западу, тяжко гремела артиллерия. Орудий красные навезли много, били они часто, недостачи снарядов там явно не испытывали.

Новоназванный Александровский полк только формально успел разделиться на 1-й и 2-й батальоны, людей особо не прибавилось; а теперь уж и подавно было не до переформирований.

Две Мишени повёл александровцев ближе к грохочущему фронту. Однако именно что «ближе», а не на него самого. Остановились в очередном крохотном городишке с единственной главной улицей, где стояли каменные дома, и тут полковник Аристов велел укрепляться, да не как раньше — окопы по окраине, а занимать подвалы, строить глубокие блиндажи в четыре-пять (а лучше в шесть) накатов, сколько хватит брёвен; готовить сектора обстрела для пулемётов, ориентиры, составлять огневые карточки и так далее, и тому подобное, понятное лишь человеку военному; человек же партикулярный вполне удовлетворится общими словами «зарываться в землю».

Правда, на сей раз зарывались в неё александровцы так, как никогда раньше.

Городок звался Зосимов, и мирных обывателей его Две Мишени велел выселять куда подальше при первой возможности. Обороняться тут и впрямь было удобно — справа речка Зосимовка с широкими топкими берегами, цепи высот с крутыми, обращёнными на юг и юго-запад склонами, большая дорога, что вела к Воронежу. Дальше на восток — Зосимовская заповедная пуща, где лес не рубили, а лишь «подчищали».

В общем, ни обойти, ни объехать. Или можно, но стоить это будет уйму времени и сил.

Городской голова явился было к полковнику Аристову протестовать — мол, что за «самовольный снос частных строений»? Что значит «а если красные придут»? Придут, не придут, то ещё бабушка надвое сказала, а косить надо прямо сейчас, а у пчёл в разгаре медосборы, а скоро уже и озимые жать нужно!

Кончился разговор тем, что голову посадили в подвал на хлеб и воду. Бани, риги, сараи, отдельные срубы размётывались по брёвнышку, до пояса раздетые александровцы таскали материалы, без устали махали лопатами. Кое-кто из местных вызвался помочь, но запросил двойную плату. Две Мишени помянул нечистого, но заплатил, почти опустошив полковую кассу.

Канонада гремела совсем уже близко. А потом, к вечеру — прелестному, волшебному летнему вечеру на русском Черноземье, — стихла, словно утомившись.

— Завтра начнётся. — Аристов собрал начальников рот и старых, бывалых александровцев, то есть и Федю Солонова, и Петю Ниткина. — Соседей слева у нас нет, только справа немного — две роты марковцев. Задача простая — удерживать Зосимов до последней крайности, притянуть к нему как можно больше красных, заставить их штурмовать его снова и снова…

— Трудная задача, Константин Сергеевич. — Полковник Яковлев, начальник второго батальона, задумчиво водил карандашом по крупной карте-верстовке. — Неприятель упорен, настойчив, да и лес с болотом не то чтобы совсем уж непроходимы. Я с нашими кадетами прошёл бы.

— Вот потому, Семён Ильич, мы и создадим летучую команду. Пора собственной кавалерией обзаводиться, чем мы хуже улагаевцев или келлеровцев?

Сдержанные улыбки.

— Летучую команду — это можно. Дать им ручных пулемётов, гранат, патронов побольше…

— А в пуще — мин наставить! — подал голос Петя Ниткин. — На всех тропах! Мин у нас мало, но на такое дело хватит. Будут потом вперёд ползти медленно-премедленно!

— Запасы уже доставляют, хотя это и старый вариант мины Карасёва, времён ещё японской войны, — кивнул Две Мишени. — На вопрос, почему не сделано заранее, отвечу сразу — тут у красных хватает осведомителей.

Но отступать из Зосимова мы не можем. Фронт наш, как теперь всем понятно, прорван. Большевики идут прямо на юго-восток, отрезая всю нашу воронежскую группировку. Наступают глубоко, цель амбициозная — выйти к Миллерово, замкнуть там кольцо; встречный удар наносят через Вёшенскую с северо-востока. Пехоты у них хватит. Конница хуже нашей, но зато её много. «Красные казаки», чтоб их…

Чернявин, новоназначенный начштаба полка, только скорчил презрительную гримасу.

— Красные казаки, да… А наши орлы из гвардионцев их по-прежнему в грош не ставят.

— Не сталкивались потому что нос к носу по-настоящему. То тут, то там, вот и «не ставят».

— Ну, у нас конницы нет, так что и гадать нечего, господа. Занимаем траншеи, приданную артиллерию — на закрытые позиции, ориентиры все пристреляны?

Капитан Мякишев, преподававший последние два года в корпусе артиллерийское дело, кивнул.

— Так точно, Константин Сергеевич. Оборудовано пять огневых, сооружены укрытия, подступы пристреляны, таблицы составлены.

— Прекрасно, Савва Игнатьевич. Тогда осталось последнее дело…

— Товарищ Шульц! Ирина Ивановна!

Товарищ Шульц оторвала взгляд от очередного донесения, кое-как накарябанного химическим карандашом на обрывке серой обёрточной бумаги.

— Слушаю, товарищ комфронта.

— Что там за чепуха с городишкой этим, как его, Зосимов? Отчего до сих пор не занят?

— Части комдива Ямпольского получили приказ вступить в город и организовать там тыловую базу для нашего движения на северо-восток…

— Это я знаю! — нетерпеливо оборвал её Сиверс. — Почему город до сих пор под беляками?

— Новых донесений не поступало, товарищ командующий. По данным нашей разведки, частей белых в городе нет, лишь небольшой тыловой гарнизон, полурота марковцев, отведённая туда на отдых.

— Эти сведения надёжны? — вновь перебил Сиверс.

— Насколько вообще могут быть надёжны агентурные сведения из вражеского тыла, — Ирина Ивановна пожала плечами. — Множество иных, полученных такими же способами, подтвердились. Расположение батарей и так далее.

— Батареи подтвердились, — словно нехотя кивнул Сиверс. — Однако малое количество трофеев настораживает. Как-то уж больно ретиво белякам всё вывезти удалось. Да и муляжей, макетов пушечных наши тоже сколько-то нашли. Представляете, пара колёс тележных, а вместо ствола оглобля, и в зеленый цвет покрашено!

— Само собой, — очень ровно сказала Ирина Ивановна. — Ничуть не удивлена. Это же азбука артиллерийской маскировки — сооружение ложных позиций. Мы ж не с папуасами воюем, не с дикарями какими. Враг у нас умный, хитрый, образованный. Конечно, пускается на все мыслимые уловки.

— Так куда мы стреляли, что накрывали-то? Настоящие позиции или ложные?!

— Какая-то часть наших снарядов, несомненно, угодила и по фальшивым батареям, это неизбежно. Хотя на моей карте я пометила в нашем секторе прорыва самое меньшее четыре такие вскрытые позиции, если помните, товарищ комфронта. Но вы же меня про Зосимов спросить хотели?

— Хотел, это вы меня своими батареями с толку сбили! Не нравится мне это, Ирина Ивановна, ой как не нравится! Нутром чую. Вот так же было, когда Антонов-Овсеенко на Юзовку дуром полез. Храбрый был человек, честный, истинный большевик — но дура-а-ак, ой, какой дурак!.. И сам погиб, и армию погубил.

Ирина Ивановна быстро записала что-то на листке.

— Вы прямо как Бешанов заговорили, товарищ командующий. Тому, если помните, наше продвижение тоже не нравилось… Но я немедленно отдам распоряжение выяснить, что за обстановка под Зосимовым и в чём причина задержки. Хотя, товарищ Сиверс, сам по себе этот городок, хоть и удобен, что на тракте стоит, большого значения не имеет. Обойдём Зосимовскую пущу с востока, дорогу перережем — и пусть марковцы сидят в этом городишке хоть до морковкина заговенья.

— Мне бы вашу уверенность, товарищ Шульц…

— Моя уверенность опирается на факты и знания, товарищ комфронта. Но если вы считаете, что неосвобождённый Зосимов для нас угроза, мы можем предпринять следующие меры: усилить части комдива Ямпольского резервами — лучше всего из дивизии товарища Щорса. Он хоть и молод, но успел хорошо себя показать, из комбата быстро дорос до комдива; есть и резервный конный полк червоного[2] казачества. Хотя, товарищ Сиверс, я бы всё-таки не стала преувеличивать значение этого городка. Гораздо важнее сохранить темп нашего продвижения в глубь занимаемой белыми территории, перерезать им пути снабжения; окружим их воронежскую группировку — и все на свете Зосимовы наши станут. Расходовать ж резервы на штурмы…

— Вы же сказали — «там полурота марковцев»!

— Марковцы — отборная пехота белых, они и полуротой долго сопротивляться смогут, особенно в городе. А вот почему комдив Ямпольский не докладывает своевременно в штаб о положении дел в его частях — для меня загадка.

— Не любите вы комдива Ямпольского, товарищ Шульц!

— Он не добрый молодец, чтобы его любить, а красный командир.