Главред: назад в СССР 3

— Понимаю, Евгений Семенович, — строгая парторгша растаяла. — Вы уж будьте собранным… Время сейчас непростое, нельзя распускаться.

— И не говорите, — серьезно кивнул я. — Так, давайте вернемся к «Правдорубу» и вашим соображениям.

— Конкретных соображений пока нет, — пожала плечами Громыхина. — Есть только предположения. В частности, я бы на вашем месте присмотрелась к Никите Добрынину. У него прадед был местным священником. Служил в Успенском соборе, который уничтожили в тридцатые годы.

— И что? — удивился я. — У нас, конечно, светское государство, но иметь родственника-священнослужителя не преступление. Разве это аргумент?

— Это еще не все, Евгений Семенович, — снисходительно улыбнулась Громыхина. — Прадеда Никиты арестовали за антисоветскую деятельность — как раз из-за ситуации с храмом. Звали его Амвросий, в миру Кирилл Голянтов…

Знакомая фамилия, вот прямо сегодня ее слышал. Точно!

— Отец Вадима Голянтова, действующего священника, который считается неблагонадежным, — закончила Громыхина. — Это родной дядя Никиты по матери. Вы не знали?

— Как-то вот не довелось… — от неожиданности у меня язык начал заплетаться. — Наверное, забыл. Но ведь Никита, насколько я знаю, комсомолец?

— Совершенно верно, — кивнула парторгша. — Причем характеристики у него хорошие. Но в связи с открывшимися обстоятельствами… Вы понимаете, — Громыхина выразительно показала глазами на экземпляр «Правдоруба». — Всякое могло случиться в молодой горячей голове. Комсомол комсомолом, знаете ли, но тут семейная память.

— Я учту, Клара Викентьевна, спасибо, — сосредоточенно кивнул я. — И если еще что-то узнаете… Сообщите, пожалуйста, мне. Разумеется, неофициально.

Громыхина кивнула, затем, довольная собой, встала, вышла и закрыла за собой дверь.

* * *

Рабочий день подходил к концу, но у меня из головы так и не шел разговор с парторгшей. Ее слова о Никите и его репрессированном прадеде… Мог ли этот факт стать спусковым крючком и заставить парня участвовать в антисоветском самиздате? Теоретически — да. Но, если честно, причина, как любил говорить один мой друг из прошлой жизни, на тоненького. Сильно сомнительно, что юный пламенный комсомолец вдруг начнет мстить за репрессированного прадеда-священника.

А вот то, что Вадим Голянтов, он же отец Варсонофий, тоже родственник Никиты — это гораздо интереснее. Проще будет мосты наводить с оппозицией града сего. Правда, дядя племянника-комсомольца, скорее всего, не жалует. Да и по ту сторону, полагаю, отношение не лучше. Но все-таки уже что-то. Не удивлюсь, если Аэлита Ивановна Челубеева, она же Кандибобер, четвероюродная сестра нашего Бродова. Город-то маленький, все возможно…

Кстати, о Бродове. Интересно, почему его так завел материал «Правдоруба» о репрессиях? Тоже кто-то из предков попал в жернова государственной машины? С другой стороны, у меня вот тоже в роду были пострадавшие от советской власти. «У меня» — в смысле у Кашеварова, хотя у того, кем я был в прошлой жизни, тоже наверняка нашлись бы такие родственники. Просто я, к сожалению, этой темой, будучи Женькой Кротовым, не интересовался. А жаль. Но не обо мне сейчас речь, а о том же Бродове и, возможно, других журналистах, тайно сотрудничающих с «Правдорубом».

Как бы то ни было, я никого не собираюсь наказывать и сразу бежать в КГБ. Если, конечно, не произойдет ничего опасного или хотя бы угрожающего. Для начала мне нужно лучше узнать тех, с кем работаю и с кем буду вместе делать новую советскую прессу. Не зря говорят: предупрежден — значит вооружен.

— Евгений Семенович, можно? — в кабинет, вежливо постучав, заглянула Зоя Шабанова. — У меня возникли кое-какие вопросы, и я хотела их с вами обсудить. Или мне попозже зайти?

Скромность никуда не ушла от девушки, хоть она теперь и редактор новой вечерней газеты. Люблю таких людей — что на уме, то и на языке. А еще на лице.

— Заходите, Зоя, — я вежливо махнул рукой, предлагая сесть. — Рассказывайте.

— Я обдумала обе статьи, — девушка раскрыла блокнот, поправила очки. — Это сплошные эмоции, нам будет легко их рассеять…

— Зоя, Зоя, — я покачал головой. — Не попадайтесь в ловушку, которую нам заготовили. Помните, о чем мы говорили на планерке? Людмила Григорьевна не только рассказывает о признании продразверстки чересчур жесткой мерой, но и выбивает почву из-под ног противника. И Аркадий Былинкин со своими революционерами и героями гражданской войны… Вам нужно так же.

— Но ведь здесь совершенно глупые страшилки! — девушка возмущенно тряхнула головой, ткнув пальцем в уже изрядно помятую листовку на моем столе. — Полное бесплодие всех женщин СССР! Опасные мутации! Новые бактерии, которых не берут антибиотики! Нужно просто написать, что это антинаучно!

— А вам ответят, что вы прикрываетесь заумными формулировками, — безжалостно рубанул я. — Вот у жены друга племянника дед… — я даже воздух весь выпустил, выговорив эту сумасшедшую конструкцию. — У него зять служит под Чернобылем, так вот он рассказывал, что целую роту ночью по-тихому вывезли. Те за ужином позеленели всего лишь, кто-то чихнул… А всех остальных — в карантин. И его туда же.

— Невозможно. Столь быстро развивающий вирус моментально убил бы носителя. Если же рассматривать возможность радиационного заражения, то опять же скорость воздействия должна быть последовательной, иначе…

— А вам ответят, что сами трупы видели, — я улыбнулся, слушая, как искренне удивлялась девушка.

— Но так ведь можно любой бред приплести, — Зоя растерянно потерла лоб. — Всего же не предусмотришь!.. Как быть тогда?

— Смотрите, Зоя Дмитриевна, — я аккуратно потрепал отчаявшуюся девушку по руке. — Сильная сторона этого Смелого в том, что он использует дремучие человеческие страхи. Они простые, понятные, а потому легче воспринимаются на веру. И вот вам первый совет: не отступайте от изначального плана, что мы с вами обсуждали. То есть привлекайте экспертов, приводите формулы… Но делайте это так, чтобы понятно было даже самому суеверному деду из глубинки. Не стесняйтесь переспрашивать, просите объяснить на пальцах… Только простой у вас должна быть исключительно подача, понимаете? Это главное. Сами факты — научно подтвержденные. И вишенка на вашем тортике — уничтожьте самого крикливого соперника. Я сейчас говорю про Смелого. Того, кто написал этот безграмотный листок. Создатели «Правдоруба» выглядят серьезнее, и мы дадим им шанс на честную дискуссию. А Смелого нужно приравнять к его тезисам — показать его таким же дремучим и глупым. Вот, например, он пишет: «только в совке до сих пор доверяют атому». Если убрать это оскорбительное словечко… Смысл в том, что наша страна, мол, настолько отсталая, что пляшет на горящем реакторе, пока все остальные страны улепетывают на безопасное расстояние.

— А разве не так? Ну, если говорить его языком…

Зоя смутилась от собственной неожиданной резкости, но не стала отворачивать взгляд и смотрела сейчас мне прямо в глаза. А ведь она искренне пытается разобраться, хочет понять для себя, а не только для того, чтобы написать в статье. Что ж, поможем.

— Почему несмотря на Чернобыль в Чехословакии в сентябре этого года запустили второй блок на Дукованской АЭС? — к счастью, это произошло совсем недавно, и я видел новость то ли в программе «Время», то ли в «Международной панораме».

— Но ведь это Восточный блок, наши союзники, — возразила девушка. — Хотя…

На ее лице отразился ускоренный мыслительный процесс, и вскоре она уже довольно улыбалась. Кажется, Зою осенила идея.

— «Фламанвиль» во Франции! — воскликнула она и, засмущавшись, прикрыла рот ладошкой. — В начале декабря первый блок запустили, даже перед стартом нашей КАЭС в Удомле.

— Вот видите! — улыбнулся я. — Кстати, вы это откуда знаете?

— Это мне ваш друг Николай Осокин информацию предоставил, — пояснила Зоя. — Когда мы с экспертами общались… Мне просто не пригодилось, я же про безопасность реакторов ВВЭР писала вместо РБМК. Так, там же что-то еще было…

Она смешно наморщила лоб, затем тряхнула головой и принялась что-то судорожно искать в блокноте. Затем нашла, откинулась назад на стуле, заулыбалась.

— «Суперфеникс»! — протянула она. — Это тоже АЭС во Франции. В восемьдесят втором году ее даже атаковали из реактивных гранатометов! Нападавшие остались неизвестными[4], но главное — атака не помешала запустить станцию! А после Чернобыля ее и вовсе могли закрыть, но нет!

— Может, еще что-то? — хитро прищурился я, добавляя Зое уверенности.

Она снова заглянула в блокнот.

— Брокдорф, Западная Германия, земля Шлезвиг-Гольштейн! — довольно произнесла она. — Станция называется KBR[5]. Запущена в октябре этого года. Снова после Чернобыля!

— Теперь понимаете, Зоя? — я развел руками. — Значит не только в «совке»… Западный мир спокойно запускает реакторы, и наш Смелый ткнул пальцем в небо. Уверен, вы легко найдете и другие слабые места в его писанине. Дерзайте!

Зоя ушла, окрыленная нашим разговором, а я, посмотрев на часы, решил в оставшееся время кое с кем поговорить. Если его, конечно, не отпустили и он не стартанул куда-нибудь в направлении Западной Европы.

Впрочем, нет. Я сам недавно отмечал твердость позиции этого человека, так что и самому нужно быть последовательным. Начну с него, потом выйду на остальных интересующих меня личностей.

— Добрый вечер, Евсей Анварович, — поприветствовал я чекиста, когда меня переключили на его кабинет. — У меня к вам дело.

— Рассказывайте, Евгений Семенович, — добродушно ответил Поликарпов. — Очередная идея пришла в вашу светлую голову?

— Пока идея все та же, — ответил я. — Разрешите мне неофициально поговорить с Алексеем Котенком? Думаю, я смогу найти с ним общий язык. Но мне нужны от вас гарантии.

— Я внимательно слушаю, — сосредоточенно сказал чекист.

Теперь главное все правильно объяснить.

Глава 5

Рабочий день уже завершился, и я не стал заставлять водителя ждать меня. Попросил высадить у отделения милиции и спокойно ехать домой. А я уж потом сам доберусь на автобусе. Разрешение на разговор от Поликарпова у меня было, примерный план тоже. Непонятной оставалась только возможная реакция Котенка, но я твердо решил добиться своего.

— О, Евгений Семеныч! — в коридоре мне попался Апшилава. — Какими судьбами к нам?

— Да знакомого проведать пришел, — я улыбнулся и протянул ладонь для рукопожатия. — Сидит тут один, скучает.

— Понятно, — ухмыльнулся Эдик. — А я уж думал, Величук пошутил… Говорит, Котенка нужно в отдельную комнату для допросов, какой-то важный тип приедет из КГБ. Сам полковник Смолин лично звонил, инструктировал. Так это ты, что ли?

— Нет, товарищ следователь, полковник имел в виду меня, — послышался знакомый голос, и мы с Апшилавой, синхронно обернувшись, увидели Поликарпова. — Где задержанный Котенок?

Чекист предъявил Эдику развернутое удостоверение, чтобы не было вопросов, и следак вытянулся в струнку.

— Пойдемте, — кивнул он. — Дежурный его уже привел из КПЗ, так что сидит, дожидается.

— Постойте, Евсей Анварович, — я недоуменно смотрел на Поликарпова. — Мы же договорились?..

— И все по-прежнему в силе, — сдержанно улыбнулся чекист. — Пообщаемся с Котенком вместе, вы же понимаете, что речь идет о государственной безопасности…

— Евсей Анварович! — я начал раздражаться, и Поликарпов, недовольно взглянув на меня, повернулся к растерянному Апшилаве.

— Товарищ, оставьте нас, пожалуйста.

Эдик понимающе кивнул и, объяснив, как нам найти комнату с Котенком, спешно удалился. А я, едва Апшилава скрылся за углом, тихо заговорил с чекистом.

— Евсей Анварович, разговора не будет, если мы пойдем вместе. Нашему подопечному не нужен еще один допрос, неужели вы не понимаете?

— Кашеваров, — устало вздохнул Поликарпов. — Вы всерьез думаете, что вам разрешили бы разговор с Котенком без присутствия кого-то из комитета? Скажите спасибо, что это я, а не кто-то, кому плевать на вас и на Котенка.

— Он не будет говорить с вами, — я упрямо помотал головой. — Или будет, но вряд ли откровенно. Разрешите мне пообщаться с ним один на один под мою личную ответственность. Ну, не знаю, хотите, я нашу беседу на диктофон запишу?

— Давайте так, — чекист подумал и, по всей видимости, решил предложить мне компромиссный вариант. — Мы беседуем втроем, и если он не идет на контакт, я буду говорить с моим руководством насчет вашей встречи уже тет-а-тет. Согласны?

— Евсей Анварович, — я посмотрел Поликарпову прямо в глаза, искаженные толстыми линзами очков. — Зачем эти сложности? Все равно Котенка бы скоро выпустили, и никто бы не помешал нам с ним встретиться просто так…

— А вот это вряд ли, — оборвал меня чекист и жестом предложил проследовать к комнате для допросов. — В связи с известными нам обоим обстоятельствами все активные диссиденты находятся под негласным наблюдением. Вы же понимаете, что эксперимент экспериментом, но без контроля комитет это все равно не оставит?

— Понимаю, — сухо ответил я, останавливаясь перед неприметной дверью, которую стерег рослый милиционер.

— Вот и давайте не пороть горячку, играя в Штирлица, — Поликарпов смерил меня взглядом, — а будем работать сообща, как и договаривались. Откройте, пожалуйста.

Чекист показал красную книжечку сержанту, и тот, отдав честь, пропустил нас в небольшую комнатенку со столом и привинченными к полу стульями. Вон оно как, значит.

— Тогда просто отдайте мне инициативу в разговоре и не вмешивайтесь, — быстро и тихо, чтобы меня услышал только Евсей Анварович, сказал я. — И подыграйте…

За дальним концом сидел нахохлившийся Котенок, с интересом рассматривающий меня и с подозрением — Поликарпова.

— Здравствуйте, Котенок, — вежливо произнес чекист. — С вами хочет поговорить товарищ Кашеваров. Вы же не против?

— С идеологическим противником? — скрипнул диссидент, сверкнув очками и зубами. — Что ж, дебаты в тюремной камере — это любопытно…

— Не ерничайте, Алексей, — сказал я, усаживаясь на жесткий стул. Черт, как неудобно! Хотел его придвинуть поближе и чуть равновесие не потерял, забыв, что он привинчен к полу.

— Осторожнее, Евгений Семенович, — ухмыльнулся Котенок. — Моя милиция меня бережет — сперва посадит, потом стережет.

И он, довольный собой, засмеялся, откинувшись на своем стуле и брызнув слюной.

— Смешно, — улыбнулся я. — Но я не шутить пришел, товарищ Котенок…

— Гусь свинье не товарищ, — перебил меня диссидент. — Давайте без этих ваших обращений…

— Да я такой гусь, — я прищурился, — что с любой свиньей сойдусь. Дальше будем в остроумии упражняться или к делу перейдем? Меня, вообще-то, дома ждут.

— Так и шли бы, — Котенок отвернулся.

— И пошел бы. Вот только сначала с вами поговорю, — я гнул свою линию. Мы все же не в детском саду, чтобы на слова обижаться. — Итак, Алексей, для начала — я верю, что «Любгородского правдоруба» создали не вы.

— Да? — Котенок продолжал буравить взглядом стену. — И чем же я заслужил доверие редактора районной газеты?

— Тем, что вы идейный, — ответил я. — С вашими взглядами можно не соглашаться, но стоит признать, что вы отстаиваете их последовательно.

— И что? — диссидент все еще не повернул голову.

Я украдкой посмотрел на Поликарпова: он прислушался ко мне и не стал встревать в диалог. Просто сидит рядом и наблюдает за нашим противостоянием.

— А то, — улыбнулся я, отвечая Котенку, — что авторы «Правдоруба» могут действовать исключительно ради денег. Или из собственных политических амбиций. Еще и вас подставили, чтобы убрать конкурента.

Теперь Алексей с интересом повернулся ко мне. В глазах мелькало недоверие, но необходимое зерно уже было посеяно.

— За деньги? — наконец, переспросил он. — За чьи?

— Это выясняется, — я выразительно посмотрел на Поликарпова, и тот серьезно кивнул, как будто бы подтверждая мои слова.

У меня с души камень свалился. Честно говоря, я не предусмотрел того, что чекист пойдет со мной и будет участвовать в беседе. Поэтому план «Б» у меня родился буквально на ходу — я хотел использовать те же аргументы, что задумал для разговора наедине, но участие конторского добавляло моим словам правдивости.

— Ну, тут вариантов немного, — Котенок беспечно махнул рукой. — Или американцы, или британцы. Англичанка гадит, как говорится… Иного в нашей конторе не предусмотрено.

— Ошибаетесь, Алексей, — я покачал головой. — На самом деле и внутри страны могут быть силы, пытающиеся раскачать лодку и ждущие удобного момента, чтобы включиться в большую игру. Вы же умный человек, понимаете, что даже в такой однопартийной стране, как наша, есть люди с разными интересами. Даже среди тех, кто каждый день гуляет по площади из красного кирпича. И некоторые готовы ради них на любые жертвы.

Оба — и Котенок, и Поликарпов — сейчас внимательно смотрели на меня. И оба с искренним интересом. Чекист наверняка думает, что я тут сценку разыгрываю, и это отчасти так и есть. Однако мое послезнание будущего сидит в голове не просто так. Действительно же, именно сейчас, на волне перестройки, зреет раскол — уже очень скоро начнут появляться не только серые кардиналы внутри КПСС, но и общественные движения, а еще открытые политические партии вроде того же «Демократического Союза» Валерии Новодворской. А там и ЛДПСС не за горами, организация молодого Жириновского…

Только наивный может думать, что эти силы и другие, подобные им, вдруг возникнут из ниоткуда в восемьдесят восьмом. Разумеется, все это зреет годами, если не десятилетиями, и при первой же возможности протест выходит наружу.

— Это правда, Евсей Анварович? — Котенок неожиданно обратился к Поликарпову, будто к старому знакомому. Впрочем, сам же чекист говорил, что Алексей у них на крючке.

— Это вполне вероятно, — туманно, но в то же время уверенно ответил конторский.

— Та-ак… — протянул диссидент. — И вы думаете, что кто-то решил меня таким образом устранить? А не слишком ли сложно? Ради меня одного — и целый журнал выпустить! Да еще и этот… листок.

— Журнал — это не средство вашей нейтрализации, — я покачал головой. — Это попытка занять информационное поле знающими и циничными людьми. Я не исключаю даже, что они могут использовать таких же, как вы, людей с иной точкой зрения. Пока мы не знаем их конечную цель, они пока не задекларировали никаких взглядов. Но есть у меня предположение, что они просто хотят занять место руководящей роли КПСС. Вот и все.

— Заменить жабу на гадюку? — понимающе закивал Котенок, а Поликарпов заметно побагровел, но сдержался.