— Эй, Дима, ты че ты спишь еще? Вставай бля соня!

— Подожди минутку, я щас.

Я встаю. Тело ватное и меня немножко колбасит. Все холодное какое-то. Алкоголь выходит, принося с собой это ебаный холод и колотняк.

Я шаркаю негнущимися ногами к двери и отпираю в нее. Майкл заходит в комнату.

— Ну и духан у тебя дружище! Ты че напился?

— Ага.

— Ну и как самочувствие, я еле разобрал тебя на фоне стены.

— Да так, норма вроде. Бывало и хуже.

— Ну ты типа давай, типа поправляйся и воздержись сегодня от всякого там виски, хотя пивка сам бог велел бахнуть с утра. Я это, я чего типа пришел, мы сегодня играем дерби с мудаками-яппи из Челси, типа пошли.

— Да не, Майкли, ты же видишь, у меня щас состояние нестояния, я тут прилягу, полежу, полечу организм немножко.

— Ну типа, как хочешь. Жалко конечно. Кстати, я тут слышал Пола убрали, да?

— Ага.

— А чего он не попрощался даже, ушел нахуй себе бля, типа, не сказал ничего даже.

— А я ебу.

— Ну нехорошо вышло как-то, хотя я понимаю, чувырло расстроился наверное не по детски, то-то он убитые в жопу ходил последние дни. Ну ты не знаешь где он щас? Хоть адресок кинул то тебе?

— Неа.

— Ну ладно чувак, ты типа давай того, поправляйся. Я к тебе еще загляну вечерком, расскажу как там гоняли мячик, витамминчиков принесу, гы-гы-гы.

— Ну давай Майкл, удачи.

Я закрываю за Майклом дверь, запираю ее на замок и устало зажусь на пол. Холодно, блин. Поджимаю ноги и обхватываю себя руками, пытаясь согреться. Надо вставать, встаю. Тишотка воняет, от этого голова болит еще больше. Беру новую, чистую и свежую. Одеваю ее. Так-то лучше, чувак. Беру стакан со своей кровати, в котором раньше было пиво и наливаю из боченка себе новую порцию. Подношу ко рту и морщусь. Пить не хочется, но надо. Чтобы потом весь день не колбасило. Выпиваю его залпом. Пиво приятно щиплет пищевод и я чувствую, как силы буквально с каждой секундой начинают наливать мое тело, возвращая ему твердость. Я ставлю кипятиться воду и иду в ванную. Там чищу зубы и полощу лицо, а потом устало и долго сру.

Я вышел из ванны. Приготовил себе китайскую лапшу, заварил чай, порезал сыра и намазал хлеб маслом. Поел я без аппетита. Часы показывали 11:09. Включил ТиВи и посмотрел новости спорта. Потом включил музыкальный канал MTV. Сел на кровать и устало посмотрел на бутылки с виски. Снова смешал себе виски с содовой и продолжил запой

Вечером пришел Майкл. Он снова долго стучал в двери. Я успел выпить до его прихода (а было уже около девяти вечера) пять виски с содовой, выкурить пачку сигарет и вот сейчас сидел и пил пиво из заляпанного стакана. Я уже был достатчно пьян.

— Чувак, ты че типа снова бухаешь?

— Ага. Я в запой хочу. Хочу нажраться как мудило вааще.

— Ты чего, брателло? Учеба завтра.

— Меня тоже выгоняют, дружище и пожайлуста, не задавай лишних вопрос. О'К?

— Ну как хочешь, чувак. Мы сегодня типа классно погоняли. Продули один-пять ну и хуй с этим, зато классно яппи помочили и ебнули тачку какого-то мудака толстого.

— Гы.

— Я тебе вот тут апельсинчиков пакет принес.

— Сэнкс.

Ну, вообщем, Майкл мне еще порассказывал про то, как на мячик сходил и мы с ним еще по литру пивка бахнули.

Потом он свалил, а я пошел и проблевался. Потом завалился спать. Проснулся ночью и снова пошел блевать. Потом лечить организ миниралкой и бананами.

Запой продолжался. Все дни: с понедельника по пятницу. Они у меня в голове перемешались полностью. Помню, что приходил Майкл и, кажется, Люси. Я тогда был трезвый. Она спросила, чего я не появляюсь на парах, я сказал, что типа заболел. Она и ушла.

В субботу утром я проснулся и подошел к зеркалу. Я похудел. Сильно. Киллограмм на пять наверное. Еще лицо мое было зеленого цвета, бледно-зеленого. Как болото. Под глазами были нихуевые круги и я вообще, еле стоял на ногах, держась за умывальних. Ну ты и дал, кекс, бля. В двери снова постучали.

Я открыл. Стоял какой-то мудак.

— Дмитрий Факовский?

— Ну я.

— Вам просили передать, что декан ждет вас сегодня у себя в кабинете в два часа дня.

— Ага.

Я молча захлопнул перед его носом дверь и пошел собирать вещи. Как я и думал, так и стало. Вчера была модульная работа по социологии, и учитывая мои и так слабые позиции, сегодня меня должны были выгнать.

Я покидал свои скудные пожитки в рюкзак, спрятал в задний карман джисн оставшиеся фунты.

Ровно в два дня я зашел в дверь кабинета декана и плотно закрыл ее за собой.

— Добрый день, мистер Факовсий

— Добрый.

Я, не спрашивая разрешения, плюхнулся в кожаное кресло. Хули мне были эти церимонии, когда меня через десять минут и так попрут? Интересно, может мне на прощание сказать декану, что он тупой мудак? Да ну, хуй с ним.

— Неважно выглядите, мистер Факовский. Сходили бы к врачу.

— Все нормально, уже поправляюсь.

— Вы знаете, я думаю, о чем я хотел с вами поговорить.

— Ага.

— Вы вчера пропустили модульную контрольную по социологии. Конечно, я мог бы взять во внимание то, что вы болеете и разрешить вам ее переписать. Но вы же знаете ваше положение. Сегодня мне подали списки с рейтингами студентов. У вас, при всем моем уважении не выходит степендия. Вы же знаете, что это значит.

— Ага.

— Мы пригласили вас учится в нашу Академию, надеясь что вы оправдаете наши надежды и надежды вашего декана, который порекомендовал вас нам, увы, наши надежды на счет вас не оправдали.

— …

— Правильно делаете, что молчите, мистер Факовский. Хочу вам сообщить, что с сегодняшнего дня вы не являетесь студентом нашей Академии. Вот возьмите.

Он протянул мне конверт.

— Тут билеты на автобус и паром. Мы оплачиваем вам дорогу домой. Дорога автобусом, с остановкой в Амстердаме.

— Когда я должен буду выезжать?

— Ваш автобус будет отъезжать завтра в семь утра с Ист Эндского вокзала. Паром в час дня. Я советую вам не опаздывать.

— Понял.

Я встал, сунул конверт с билетами в карман куртки и молча, не прощаясь вышел.

Вернулся в свою комнату. Решил сегодня не пить, чтобы не проспать отправление автобуса. Интересно, нужно ли мне прощаться со своими товарищами? В жопу все. Я лег на кровать, сняв перед этим только куртку и ботинки и уснул.

Вечером ко мне зашла Люси и Майкл. Я рассказал им все. Кажется, они были искрене расстроены. Они написали мне свои домашние адресса и телефоны. Я тоже написал номер телефона, левый. Хотел со всем рвать. Нет дороги назад. Мы выпили немного пива. Они ушли около десяти вечера и я сразу лег спать, поставив будильник на 5:30.

Разбудил он меня еще когда не встало солнце. Я встал. Одел джинсы, реглан. Зашнуровал ботинки и одел куртку. Взял свой рюкзак и тихо вышел. Закрыл дверь на ключ, который сдал внизу охране.

Шел утренним Лондоном той же дорогой, что и несколько месяцев назад. Только тогда солнце садилось за члены-трубы заводом, а сейчас вставало, прорывая своими лучами густые и серые тучи, которые лили на землю дерьмо-снег как бы плача. Я глубже натянул капюшен, чтобы снег не налипал хотя бы на лицо. Я и так был уже весь мокрый. Холодны и серый Ист Энд и я бреду его улицами. В некоторых окнах бетонных коробок уже горит свет: это либо белые встают, чтобы идти на работу на свои заводы с членами-трубами, либо ниггеры ложатся спать. Good night, ниггеры!

Вот уже слышен и виден авто-вокзал. Четыре автобуса стоят с включенными фарами, а рядом ходят тени-люди. Я беру себе карту Лондона, на этот раз на память. Свой единственный сувенир, вещь, которая должна была напоминать мне об этой сумасшедшей trip. Я быстро нахожу свой автобус и кидаю рюкзак на свое место солгласно билету. Неплохое место, в четвертом ряду возле окна. До отправки автобуса остается еще десять минут. Люди-тени вокруг суетятся и бегают. Я выхожу на улицу и пытаюсь курить под падающим снегом.

Водитель подходит ко мне и говорит, что я должен занять свое место. Я бросаю в грязную лужу полу-потухшую сигарету и подхожу к двери автобуса.

Оборачиваюсь. Солнце там заводами, бетонные дома и грязный снег. Таким ты мне запомнишся, Лондон.

Good bye, London! You was fucking fine!

Часть вторая Downlife

(читать под песню «До весны далеко» группы Tanki и пить водку «SV-Медовая»)

Общество использует фальшивую и извращенную логику, чтобы подмять под себя и перевоспитать людей, поведение которых не соответствует его стандартам.

(И. Уэлш «На игле»)

1

В нашем доме, который находится на улице Полярной, живут лишь одни мертвые. Как, кстати, и в других домах. Различие лишь состоит в том, что некоторые понимают то, что они мертвые, а некоторые этого не понимают. Наша планета Земля начала умирать еще в прошедшем, двадцатом, столетии, когда изобрели телевидение и атомную бомбу. Это процесс длился и человечество еще билось в агонии, надеясь на воскрешение, пока не прошли 70-е годы, когда последний хиппи помыл волосы и одел гражданскую одежду. И сейчас эта мертвая планета продолжает оборачиваться вокруг Солнца, и все, кто сидит на ней и ждет конца, еще надеются, что появится живой человек и все будет возрождено. И я также без надежды продолжаю надеяться. В нашем доме очень чисто, я сказал бы даже стерильно. Это все Грек. Он любит, чтобы было чисто, и заставляет меня тратить огромное количество времени на то, чтобы убирать его ебаную квартиру, в которой я временно поселился, вычищать крошки, грязь и гной. Это меня бесит, но я делаю ему приятное и не прикословлю. Он же хозяин квартиры. Сегодня я проснулся в семь часов утра из-за того, что за окном гремело и шел густой дождь. Мне не хотелось просыпаться, тем более вставать. До того времени, когда я должен был вставать и идти на работу было еще два часа, да и сама работа могла подождать. Я хотел вот так лежать и валять дурака, рассматривая серый потолок в разводах от новогоднего шампанского. Голова болела после выпитой вечером водки и глупых снов, в которых она снова была далеко от меня. Меня встречало еще одно хмурое утро моей бесмысленной жизни, которое должен был постепенно перейти в день. Серый и неинтересный.

Я поселился у Грека уже почти как год. Кликуху Грек ему дали, потому что у него были длинные, черные кучерявые волосы. Не знаю, наверное у греков они такие. После того, как я вернулся из не совсем удачного вояжа в Лондон, я сначало думал сунуться к своей экс-герлфренд Ане, но она даже не пустила меня в свою квартиру. Родаки тоже были не в восторге от того, что я вот так завалил и просрал все то, на что они так сильно надеялись. Я их понимаю, они имели некоторые планы и строили перспективы, а я вот так взял все и запорол. Ну они мне и сказали, чтобы я выметался к черту из их дома, типа я их подвел. Ну и ладненько. Не велика беда, без крыши над головой я не остался, вписался к Греку, своему одногруппнику. Меня хоть в родной Академии востановили и то классно.

Через два часа Грек должен был зайти в мою комнату, найти мое тело и начать будить меня, а я должен был говорить ему через покидающие меня ночные кашмары, разные отвратительные слова, на которые он должен был не обращать внимание, так как я только просыпался и мое состояние и поведение выглядело полностью логичным в таких условиях… Но этого не произойдет, так как я проснулся раньше чем Грек, который сейчас мирно спал в своей кровати и видел какие-то интересные или не очень интересные сны. Я нехотя встал босыми ногами на холодный пол, на который Грек не удосужился положить хотя бы коврик, ощущая как холод начинает проходить через ноги в мое тело, волоса на ногах начали вставать; и подошел к окну, которое мы в последний раз мыли вместе с Греком еще в июне месяце. Это был день, когда мы сдали последний экзамен в нашей проклятой Академии и в связи с таким событием решили вымыть окно. Сейчас же окно было грязное: от погоды, которая была на улице, от машин, которые проезжали под ним, от дешевого табака, который курил Грек. Потом я приучил Грека к хорошем вещам, начал воспитывать в нем вкус. И даже тогда, когда у нас было мало денег, мы покупали «Кептен Блек». Окно хотя и было довольно грязным, но через него я мог довольно хорошо видеть пейзаж, который видел до этого сотни раз: большой серый девятиэтажный дом, точно такая же бетонная коробка, в какой мы жили, машины, которые едут куда-то, несколько деревьев, которые были на-половину покрытые желтым и красным листьями, а вторая половина листьев лежала в больших кучах, которые время от времени сжигали дворники; одинокие люди которые идут и люди которые сидят, грязь, которая с приходом зимы должна была покрыться льдом, голодных собак, которые роются в мусорниках, серый от дождя осенний воздух и блеклое солнце, а также другие тысячи и тысячи деталей, каждая из которых находилась на своем нужном и обусловленном рациональностью месте, и вместе которые образовывали гармоническую картину, которуя я имел возможность обозревать каждое утро, день и вечер.

Я начал смотреть на дождь и сквозь дождь, который состоял из милиардов капель, каждая из которых несла с собою определенное значение и существование, каждая из которых существовала, а потому порождала жизнь. Каждая капля существовала в отдельности одна от другой, вместе они создавали симфонию дождя, которая воплощала в себе начало и конец, черное и белое. Вместе с каплями все начиналось, вместе с ними все умирало и уходило в небо туманом. Я старался разглядеть каждую из этих капелек, так как каждая из них была неповторимой и несла с собою определенную смысловую нагрузку. Но у меня не было миллиарда пар глаз. У меня было только два глаза, которые еще и плохо работали. Для этого я носил очки, которые лежали в другой части комнаты на небольшом столике.

Я заметил на стене блоху. Она сидела и смотрела на меня, точно так же, как и я смотрел на нее. Само ее присутствие здесь было странным, так как у Грека мы старались придерживаться санитарных норм, своевременно убирали мусора и мыли пол. Да и животных у нас никаких не было. Я или Грек не могли занести блоху сюда. Наверное, это сделал кто-то другой. Тот же Эд, который ходит непонятно где и с кем, да еще и не любит мыть руки, когда приходит с улицы. Я раньше тоже это не очень любил, но когда поселился у Грека, он приучил меня к этому правилу, как и многим другим правилам, которые в совокупности составляли порядок. Как я ненавижу это слово — «порядок»! В моем словаре его никогда не было, пока я не встретил Грека и он не заставил меня повторять это слово по сто, двести раз на день! Какой нахуй порядок!? Я не понимал этого, так как именно порядок был антонимом к слову «свобода», которое я любил больше всего и которое занимало почетное место в моем словаре. Я любил свободу! И я был свободным не смотря на порядок и Грека который его боготворил! Свобода — это схватить калаш и убивать. Бежать, падать в грязь, счастливо смеяться! Вот это свобода! Смех, смерть и кровь! Наслаждение этой фантастической какафонией многие не поймут. Но я был вынужден выучить это слово и повторять его много раз на день, так как жил у Грека, который давал мне этот приют и пищу. Мне было все равно, что все, что меня окружало в этой квартире было Грека, а не моим собственным, так как я был свободным человеком и потому и относился к такому состоянию вещей соответственно, то есть свободно.

Я был вынужден не только изучать слова которые мне не нравились, я был вынужден делать вещи которые терпеть не мог: каждый день я вычищал грязь в квартире и разговаривал с Греком про разную хуйню типа политики, культуры и искусства. Вместо всего этого ненужного я хотел ходить по улицам Киева и смотреть на дома, людей и небо, разговаривать с такими же как я сам, разговаривать с деревьями. Я так и делал, когда было тепло, потом возвращался и Грек начинал читать мне морали, а я лишь смотрел на него и улыбался. Я очень любил его, поэтому и не хотел прекословить его словам. Зачем? Если ему нравилось это говорить и это делало его счастливым, то он имело полное право на это счастье. Каждый человек имеет право на счастье, и лишь его внутреннее понимание счастья должно играть роль в понимании этого слова. Поэтому я молча его слушал и иногда улыбался, тогда Грек начинал беситься и кричать на меня. Мне это было все безразлично. А сейчас было холодно, поэтому не имело смысла где-то ходить и мерзнуть, вместо этого я был вынужден делать то, что мне не очень нравилось. Это все будет длиться до тех пор, пока снова не станет тепло. Вот и сейчас я должен был готовить завтрак и будить Грека, так как проснулся я первым да и еще, на свою беду, встал с кровати. А потом я должен был идти на работу, которую я хотя и получил с большими проблемами, но за которую я не держался совсем. Она была мне равнодушна и то, уволят ли меня, или я смогу продержаться на ней к началу зимы не имело для меня значения. Я работал помощником судьи в Хозяйственном суде города Киева. Страшная работа, как и любая работа — потеря времени и потеря самого себя, пока ты работаешь ты не принадлежишь самому себе, а принадлежишь разным искам, апелляциям и судебным заседаниям. Зачем человеку нужна работа и почему он за нее так держится? Конечно, из-за денег. Именно потребность в деньгах заставляет человека отдавать свое время и самого себя тем вещам, которые она ненавидит. Он из-за денег вынужден становиться рабом системы и жить в том обществе, от которого ему тошнило. А мне деньги не были нужны. А зачем? Не будет денег и что изменится? У меня есть где жить, меня накормят Грек, Эд, Аня (думаю что накормит) другие. Я и здесь был свободным и относился к работе как к той вещи, которая приносила удовлетворение Греку.

Я очень люблю своих друзей, поэтому и устроился работать, чтобы сделать приятно Греку и другим. И это было ему приятным, он видел, что я не бездельничаю, а, как и он, зарабатываю какую-то копейку, занимаюсь, как он говорил «социально полезным делом». Ну так мне было приятно, что Грек был счастливым из-за этого. Разве я мог отказаться от работы, когда она делала счастливым человека? Хотя сам социум был мне равнодушным, я клал на него. Так как я знал, что социум — это быдло, и есть лишь единицы настоящих людей, которые не являются овощами и не живут по принципу «жрать — срать», которые имеют право что-то говорить, и будут через определенное время руководить всем этим. Ну, во всяком случае, я мечтаю об этом. Этот социум должен был играть лишь единую роль — производство материальных благ. Духовного блага создавали сверх люди, так как они это умели. Власть писателям, поэтам, художникам и просто свободным! Тупые овощи должны производить материальные блага! Да и работал я не очень упорно, без фанатизма. Часто сидел и писал какие-то письма или очерки для будущих книг. Я писатель, а это не работа, это удовлетворение. Это создание собственного мира, который потом, со временем, возможно, с бумаги перейдет в реальность. Работа лишь однажды принесла мне удовлетворение. Это была весна 2002 года и я, только ради того, чтобы заработать лишнюю копейку, заключил договор с госпожой Т., та что из Б'ЮТ, о том, что буду работать на нее на протяжении двух недель, получая за это по двадцать гривен за восемь часов работы. Оплата почти как в США! Работа была красивой, мне нравилось. Я приходил каждый день в светлый и просторный офис и занимался созданием агитационного материала. Во время работы мы (а нас было несколько десятков людей) пили водку и курили прямо на рабочих местах, засовывая окурки в принтеры. Возвращался я домой с двадцаткой в кармане да еще и веселый после полбутылки водки «Охотничьих забав» за 5,5 гривен. Удовлетворение состояло в том, что делать особо и не надо было ничего, мы просто пили водку и я имел возможность изучать людей, путем общения, и чтение их будто книг.

Я иду на кухню и разжигаю плиту. Ставлю на нее чайник и сажусь на стул. Довольно холодно. Отопление включили лишь несколько дней назад и квартира еще не успела прогреться надлежащим образом. Включаю радио и начинаю слушать новости. Сначала рассказывают новости политики: против Кучмы какой-то судья — идиот возбудил уголовное дело. Вот чудной человек этот судья! Приятно жить в стране, где есть такие веселые и чудные люди! Потом новости спорта: Филадельфия сыграла с Айлендерз 3:3, это уже не очень весело, особенно для Грека, так как он поставил на Филадельфию пять долларов. Закипает чайник и я смотрю на часы, вижу, что уже почти восемь. Иду будить Грека. Грек спит крепко. Даже дождь не мешает нему. У него спокойно на души и это уже хорошо. Его покой указывает на то, что у него нет антисоциальных мыслей, в отличие от меня. В моменты когда эти мысли слишком настырно лезут в голову, мы пьем водку, а потом бегаем за домом по просторам городской свалки и кричим будто бешеные обезьяны. Мысли иногда не дают спать, встаешь и бьешься головой о стену. Это выглядит сумасшествием, но обывателю не понять таких людей как я. Это довольно аристократическое увлечение биться спьяну головой о стену, это не то что читать Достоевского и пить шампанское в ванной.

Я уже возле Грека. Одним движением срываю с него простыню и дико начинаю кричать во всю глотку: «Aufstehen!» Грек подскакивает и первые несколько секунд перепугано смотрит на меня, будто я пришелец с Плутона. А я стою смеюсь и кричу: «Aufstehen!» и бью себя ладонями по коленям. Грек начинает материться и встает. Он злится, что я так негуманно его разбудил! Ха! Гуманность! Привыкай дорогой друг! Гуманность расслабляет человек, который всегда должен быть готов к войне! Когда тебе отбивают почки за городом тяжелыми ударами стальных носков, вот где гуманность! Мы идем на кухню и я наливаю нам по чашке душистого чая и намазываю хлеб домашним вареньем. Грек еще не окончательно проснулся, поэтому, большей частью, молчит. У меня же расположение духа замечательное, да и встал я уже довольно давно, поэтому без усталости рассказываю ему о последних новостях из футбола и политики. Пусть человек начинает свой день с тем, чем ему нравится, даже если эти новости плохие. Мы пьем чай и разговариваем. Грек снова начал меня поучать: «Вот не хочешь ты работать, Дмитрий, хорошо, что я тебя заставил пойти в суд этот, хоть какую-то копейку и имеешь, да и то, разве это деньги? У тебя столько свободного времени! Устраивайся еще где-то, работай как я, на двух роботах, или ты думаешь, это очень хорошо, что я работаю как лошадь, зарабатываю деньги, а ты у меня на шее сидишь? Тебе не стыдно у меня деньги теребить и просить?»Нет, не стыдно, " — отвечаю я и улыбаюсь. Вижу, что Грека это выводит из психического равновесия, вообще он нервный человек, как и почти все люди, много нервничает из-за всяких пустяков. И вот эти его поучения ко мне, ну разве он не понимает, что этим самым лишь разрушает свою нервную систему, а для меня его речи вообще ничего не значат? Чудной человек. Эти разговоры он начинает почти каждый день, в особенности, когда просыпается в плохом настроении. Когда я прихожу после работы (если не зайду в какое-то кафе выпить бокал пива, я чаще покупаю пиво домой), то сажусь писать свою книгу, или просто смотрю на небо и встречаю появлений звездочек радостными воплями. Грек, как всегда, приходит позднее. Он работает на двух роботах, и лишает себя наслаждения встречать первую звезду на небосклоне. Приходит Грек разнервничавшийся, и, если к его приходу я успеваю выпить все пиво и не оставляю ему даже бутылки, нервничает еще больше и кричит на меня. А я сижу счастливый и улыбаюсь.

Грек тратит деньги, которые заработает, на новую одежду, пищу и платит за квартиру да и еще мне дает. А я покупаю на свой заработок книги и пиво, а еще подаю нищим и калекам. Грек свирепствует из-за это, он говорит мне, что не будет покупать пищу для меня, что я хожу в старой и рваной одежде. Ну так и что? Когда он говорит, что не будет покупать пищу для меня, я понимаю, что это фарс. А новая одежда, ну зачем мне новая одежда? У меня есть парадный костюм, чтобы сходить в театр. Я же не обезьяна какая-то. У меня есть несколько классных добротных вещей, которые я с удовольствием таскаю. Нахуя мне эта пидорская хуйня, разные пиджаки, туфли, плащи? Я понимаю, что мое поведение может уже скоро добить Грека и он выгонит меня прочь, но не делаю из этого трагедии. Хотя, это и маловероятно, так как он держится меня. Ему, чтобы он не говорил (а говорит он скорее из зависти, что я могу, а он нет) нравиться слушать отрывки из моих книг и общаться со мной на такие темы, на которые он хуй пообщается с представителем обычного социума. Но, если даже это произойдет, он меня выгонит, у меня много друзей, найду где жить, в худшем случае поеду к Лясерже в Париж.

А еще у нас с Греком разные литературные вкусы. Он любит читать Кинга, так как он снимает напряжение, а я читаю Нвцше, Миллера и Уэлша, так как напряжения в моей жизни не хватает, и эти книги служат не только его генератором, но и источником информации, которую я беру из них и от людей, которых встречаю. Читая талантливые книги, кусочек таланта останется и у тебя, примерно так написано в рецензии в одному из романов Лимонова. Грек идет принимать душ, а я начинаю мыть посуду, смываю жир с тарелок и убираю крошки со стола. В этот день я иду снова на работу в Хозяйственный суд города Киева, так, как я делал уже 72 раза в течение последних трех месяцев, и как буду делать вплоть до тех пор, пока меня не выгонят оттуда. Прежде чем покинуть квартиру, я, пользуясь тем, что Грек сидит в туалете и напевает что-то из репертуара группы ABBA, лезу в карман его куртки, которая висит прямо здесь в коридоре, и нахожу две гривны на проезд в один конец и чашку кофе в обеденный перерыв. Быстренько выхожу из квартиры: в подъезде довольно темно, не смотря на то, что солнце уже давно встало, свет почти не попадает сюда сквозь маленькие окошки, которые находятся под самым потолком, где висит маленькая тусклая лампа, которая иногда светит ночью слабым, будто дыхание умирающего, светом, но чаще она просто висит, обрастая насекомыми и пылью. Воздух, как и свет, почти не попадает сюда. Эта вонь уже стал обычной для тех, кто живет здесь, она не изменяется на протяжении последних лет и объединяет в себе такую гамму запахов, как запах мочи, гниющего буряка и старых вещей, а также довольно приятный запах жаренного картофеля, который попадает сюда из соседней квартиры.

Есть еще новый запах, который я ощутил лишь сегодня, это запах гниющего мяса, будто какое-то животное умерло и его оставили разлагаться на молекулы именно здесь. Этот запах противно-сладкий. Потом я узнаю, что это была мертвая кошка, которая застряла в мусоропроводе, она там подохла, а потом ее там жрали более мелкие живые существа, наподобие трупных червей. Осторожно шагаю к лифту, стараясь не вступить только что начищенными ботинками в лужу блевотины, и обходя спящего здесь бомжа деда Ивана. Как рассказывает Грек, со слов хозяйки квартиры что мы снимаем, дед Иван живет здесь уже по крайней мере десять лет. Это место на шестом этаже стало для него отчим домом, он к тому же стал обычной фигурой здесь, как будто слился с побитыми стенами, тьмой и грязным полом. Он вместе с ними составляет часть интерьера нашего парадняка.

Дед Иван сладко и крепко спит — дождь действует на него как колыбельная. И он счастливый человек, можно сказать это точно, может даже более счастливый чем я, если такое возможно. Никто не знает, сколько деду Ивану лет. Его возраст колеблется между сорока и шестьюдесятью годами. Вызываю лифт и жду его около минуты. Захожу в середину с мыслями, доеду ли я к месту моего назначения — к первому этажу? Или этот старый гроб наконец оборвется с проводов и похоронит меня под своими обломками? С радостью выбегаю из темноты парадняка на улице и попадаю под дождик, который с течением времени становится все слабее и слабее. Вдыхаю полные легкие воздуха киевской окраины вместе с каплями дождя и водой, которая стоит в воздухе паром. Над землей стоит туман, поэтому, если смотреть очень далеко, то видишь лишь очертание вещей, а не сами вещи. Перебегаю дорогу, не боясь того, что из тумана может выехать автобус и сбить меня. Я не боюсь смерти, ее незачем бояться — это логично. Смерть сама придет тогда, когда захочет, и тебя об этом спрашивать не будет. Поэтому, надо быть всегда готовым к ней и встретить ее с улыбкой на лице и сказать: «Привет, дорогая». А потом, после того как тебя похоронят, твои близкие и друзья будут пить пиво и есть творожный пирог и вспоминать каким замечательным человеком ты был, пусть ты и был в своей жизни полным дерьмом, то не важно, все равно о тебе будут говорить как про замечательного человека. А потом, по мере того как все будут напиваться пивом и водкой, разговоры все менее будут касаться тебя, а перейдут в обычный русло — о погоде, политике, футболе. Такая человеческая натура, и это чудесно. На следующий день о тебе все забудут и будут вспоминать лишь дважды в год — в день твоего рождения и смерти, да и то не всегда. И это будет чудесно, так как человек не должен корить себя за то, в чем он не виноват, например, в твоей смерти, и люди не должны делать из тебя культ, когда уже от тебя остались лишь кости. Неужели вам не кажется это бессмысленным? Все эти кладбища, все это культивирование мертвых, надо просто помнить имя человека, а не создавать из этого какое-то тупое шоу.

Еще более удивляет меня стремления людей жить вечно. А вы думали, зачем вам это нужно? Что вы будете делать тогда, когда уже все переделаете? Вам не надоест вечная борьба, которой есть жизнь? Каждый день видеть отвратительные тебе лица, перечитывать одни и те же книги, слышать те же шутки, делать запрограммировано одно и тоже. Что за глупые желания! И это вместо того, чтобы мечтать о том, чтобы тихо и спокойно умереть, чтобы закончить эту борьбу с жизнью. Это похоже на то, как если бы солдат сидел в окопе под дождем пуль и мечтал о том, чтобы это длилось всегда. Это является естественным для молодых, они еще романтики и мечтают о вечной жизни, мечтают о том, что вечно будут любить (наверное, подразумевая под словом «любовь» слово «секс») и создавать. Но что они собираются создавать, остается неизвестным.

В то же время, люди старшего поколения, а именно те, которые закончили с работой и вышли на пенсию и сидят дома перед ТиВи, ждут смерти, ждут ее с нетерпением и с радостью принимают ее. Это объясняется тем, что эти люди увидели, что овеянная мечтами их любовь состоит в сексе, который со временем заменяется на мастурбацию, так как человек всегда стремится к чему-то новому и любой секс со временем надоедает, а так процесс творения состоит в том, что они весь день работали, потом приходили домой и набивали свою утробу и смотрели тупой ТиВи, старались разговаривать об умных вещах, хотя это и не очень у них выходило. На протяжении всей жизни они ограничивали себя во многих вещах и накапливали деньги: на старость и детям. Как потом оказалось, после того как они вышли на пенсию, деньги уже стали им не нужны, так как уже хуи не стояли, ноги не ходили, глаза не видели да и желудок работал плохо, а у детей их была такая же психология, что и у них. Поэтому люди этого, прожившего, поколения делали по крайней мере два вывода: жизнь — бессмысленная вещь, а деньги (которые также являются бессмыслицей) стимулируют человека жить и не позволяют раньше времени осознать то, что жизнь есть бессмыслица. Много кто из них покончил бы с жизнью самостоятельно, но человек — слабое и трусливое существо.

Я уже стою на остановке и жду свой девяносто второй автобус. А вот и он, почти пустой, так как это его вторая остановка и народ набиться еще не успел. Я сажусь и покупаю себе билет, что позволяет мне избежать встречи с контролерами, которые довольно злые на этом маршруте и могут набить морду каждому, кто не имеет при себе билета.

2

Сижу и смотрю в окно и на людей. Люди заходят на каждой остановке и для меня они как книги, которые я обожаю читать. В каждом человеке я читаю трагедию и комедию, целую кучу чувств и мыслей. Смотрю на каждого человека очень внимательно, изучаю его, читаю его. Некоторые люди замечают мой взгляд и нервничают: люди — довольно нервные существа, некоторым это даже не приятно и их это бесит. Глупые, беситься из-за такой ерунды, когда можно наслаждаться, при желании, всем: дождем, тучами, загазованным воздухом, серыми домами и грязью, которая липнет к твоим ботинкам, которые ты только что начистил. Автобус останавливается на своей конечной остановке и я выхожу. Здесь дождь уже не идет, но воздух наполнен им, да и лужи напоминают о том, что он еще был недавно. Заскакиваю в метро, по дороге бросая калеке-карлику без ног и отростками вместо рук, десять копеек. Пусть он тоже порадуется, мне приятно отдавать свое счастье, делиться им, так как я такой счастливый и у меня его так много, что я могу просто разорваться на куски от него. У него на каждой руке лишь по два пальца, но он крепко хватает ими деньги и лыбится мне губами — зубов у него нет. Этот калека-карлик омерзителен. Я раз видел, как он полз к противоположной стене за своей тарелкой супа. Он становился на все четыре конечности, как собака, я так хотел ему въебать с ноги, чтобы он на хуй отлетел на место, но удержался. Около урода, всегда околачивается крыша, мальчишки-беспризорники, которых ставят непосредственно братки, которые контролируют нищих в этом районе. Я один раз уже пропалился так. Мы шли с одним кексом уже набуханные и увидели придурка, ну типа дауна, он всякие рожи корчил, ну я взял ему и въебал ногой по яйцам, тут, как из-под земли, появились какие-то бомжи, которые типа его охраняют, четыре чела, ну и начали нас валить. От них пиздец как дерьмом воняет, даже бить такую тварь неприятно. Я потом отмывался два дня дома после этого дерьма. В метро люди выглядят немножко бодрее, чем в автобусе. Они читают газеты, книги и рекламные объявления. А я читаю их. Все блин отмороженные, сипец. Читают свои факин бумажки, хоть бы кто улыбнулся.

Ехать мне до станции метро Крещатик, довольно много ехать, поэтому у меня есть много времени. Замечаю маленькую девочку в розовой куртке, она едет вместе с мамой — толстой безобразной теткой. Девочка напевает песенку из мультфильма о трех котятах, я смотрю на нее и радуюсь, а еще надеюсь на то, что когда эта девочка станет большой, то она не будет такой безобразной как ее мамочка. Я улыбаюсь девочке, а она улыбается мне. Мы излучаем счастья будто радий радиацию, к сожалению мы не можем так легко заражать радостью, как радий заражает радиацией.

Вот и моя станция, приехал. Выхожу из метро, поднимаюсь на экскалаторе, слушаю музыку, которая играет здесь всегда и будет играть и после нас. Вкусы у работников метрополитена не меняются. До суда еще надо идти пешком. Солнце уже стоит высоко и понемногу пробивается сквозь тучи, которые еще недавно плакали дождем. Иду, осторожно ступая на желтые и красные листья. Они такие красивые и символичные. Все в нашей жизни состоит из символов: каждый листочек, каждая капля дождя, каждая старая газета в канаве. И эти символы, как и людей, которые являются также символами, можно читать, главное научиться этому и хотеть этого. Я будто очарованный останавливаюсь, так как увидел лист упавший с какого-то дерева. Для многих из людей, которые спешат по своим делам, это обычным листочек, для меня — нет. Поднимаю его и смотрю на него: немножко уже подгнивший, желтого цвета с красными и черными вкраплениями, на нем капли дождя и кусочки грязи. Читаю в нем жизнь, которая понемногу угасает, но еще есть, есть как надежда. Затихающая жизнь в мире мертвых. Когда-то этот листочек был зеленым и живым, висел на своем дереве, смотрел на этот мертвый мир и грустил. Может это печаль его убила, а не осень? Осторожно, будто ребенка, кладу его на то место, откуда взял. Иду дальше и думаю о нем еще долго.

Работаю я в маленькой комнате: восемь на четыре метра. Со мной еще работают три человека женского пола, одну из них звать Еленой — она самая молодая и секси чикса из всех. Другие две — толстые, но веселые. У Елены белокурые, волосы, печальные голубые глаза. Она маленькая и хрупкая, но, к сожалению, уже состоит в браке. Она старше меня на два года. Мы понравились друг другу когда увиделись впервые. Я понравился ей, так как вызвал у нее материнские чувства, я выгляжу моложе своих молодых лет. Прежде меня это бесило, сейчас, когда уже нет такой вещи, которая могла бы вывести меня из психического равновесия, я нахожу в этом свои преимущества и стараюсь использовать это. Женщины — это слабые существа, поэтому естественно то, что больше всего в них преобладают материнские чувства, им позарез необходимо иметь под рукой того, о кого можно заботиться: ребенка или парня, который похож на ребенка. Елена нашла проявления этого в моем лице. Елена мой непосредственный начальник и благодаря нашей взаимной симпатии, не сильно напрягает меня работой и смотрит сквозь пальцы на то, что во время рабочего времени я работаю над книгой, каждый раз опаздываю и иду домой раньше, чем нужно. Во время обеденного перерыва мы вместе пьем кофе и разговариваем о последних новостях в мире музыки или кино. Не знаю, может потому, что она замужем, я никогда не приглашал ее на свидание. Дело не в том, что это в ее глазах будет неправильным, это меня беспокоило меньше всего, дело в том, что я не хотел делать ей плохо. Я всегда стараюсь не подводить людей и не делать им плохо. Вот и сейчас, я валяю, во время работы, дурака и знаю, что когда меня уволят (а это уже будет скоро), Елене из-за меня влетит. Из-за этого мне немножко стыдно. Но не могу ничего с собою поделать. Я вхожу в комнату и всех приветствую. Елена уже здесь и смотрит на меня своими печальными глазами и не говорит мне замечания за то, что я снова опоздал.

Сажусь за свой стол, вижу пачку дел, которые надо просмотреть и начинаю медленно это делать, мне некуда спешить.

Я не люблю эту работу, особенно из-за того, что работать приходится в коллективе. Любой коллектив убивает в человеке личность, любая работа убивает в нас человеческое начало. Я уже не ощущаю себя человеком. Нет! Я машина! Машина из костей, мяса, крови и другой анатомии. Я работаю в этой сраной машине правосудия, я пишу эти бумаги, за копейки решаю дела на миллионы и ценой в человеческую жизнь. Никакой фантазии, никакой импровизации, слепое копирование бланков и образцовых документов, постоянное производство, процесс производства, который напоминает секс, у которого нет конца.

Когда Елена идет на судебное заседание, достаю свою тетрадь и начинаю работать над книгой. Уже пять вечера, до конца рабочего дня еще целый час, но я, как всегда, иду домой раньше. Говорю всем: «Покеда!»

Иду к метро, солнце уже село и на улице достаточно темно, только слабый свет фонарей охватывает своим тусклым светом небольшие круги.

3

Приезжаю домой, захожу и вижу Грека, который возвратился раньше меня — это удивительно. Глаза у него возбужденно блестят.

— What's up, дорогой? Давно не видел такого огня в твоих глазах.