— Нет не боюсь.

— Спасибо.

— За что, маленький?

— За веру.

Наши губы встретились.

— Я так понял, что ты мне веришь.

— А почему я должна тебе не верить?

— Ну ты меня плохо знаешь. Почти не знаешь, если быть честным.

— Ты меня также.

— У нас будет время узнать больше друг друга. Прежде чем я поеду в Лондон.

— Потом наши отношения прекратятся?

— А ты будешь ждать меня целый год?

— Я не знаю.

— Я не знаю этого также.

Молчим.

— Аня, нахуя мы сейчас разговариваем об этом? У нас еще несколько месяцев впереди.

— И то правда.

В этот вечер мы прогуляли все мои деньги. Сначала здесь в парке в открытом кафе. Потом пошли в «Шелтер», потом в «Боди Гай», слушали херсонскую группу «On-line». Вокал у солистки похож на Земфиру. Да и тексты песен не менее вставляют. Пили лишь пиво. Ели сэндвичи. Из «Боди Гай» вышли в 23 часа. Потом еще пошли в гастроном и купили по литровой бутылке Оболонь «Светлое». Ужасное пиво, если пить его трезвым. Когда уже напился, различия нет какое пиво пить. Потом закрылось метро. Сели на маршрутку и поехали ко мне домой. У меня квартира должна была быть свободной еще три дня. Дома я еще нашел бутылку красного вина. Пили его из хрустальных фужеров моего отца. Потом я бросил плед перед ТиВи прямо в моей гостиной на пол. Занимались любовью под звуки «U-2». Я проснулся первый.

Вместе с солнцем. В шесть утра. Мое солнце еще спало. Пошел на кухню и выпил стакан минеральной воды. Во рту будто срали кошки. Потом поставил вариться кофе. Пошел умываться. Долго рассматривал в зеркало свое тупое лицо и испугался мысли, что его сейчас увидит Аня. Пошел снова на кухню и налил кофе в чашки. Разбудил Аню.

— Твой кофе, солнышко.

— Благодарю, любимый.

Сел на пол рядом с ней. Она прикрывала голое тело пледом. Пили кофе и влюбленно смотрели друг на друга.

Потом началась обычная жизнь двух влюбленным людей. Мы жили то у меня, то у нее, то по отдельности. Мы ели сэндвичи и чипсы. Пили пиво и красное вино. Лежали голые и ели клубнику с мороженым. Аня говорила, что я потолстел. Я обещал ей со следующей недели заняться спортом. Но забыл об этом. За месяц до нашей встрече при росте 177 см я весил 67 кг. Когда мы встретились, я весил 72 кг. Когда мы были вместе уже месяц, мой вес приблизился к отметке 80 кг. Толстая свинья! А еще, я отпустил себе бородку. Жиденькую и беленькую козлиную такую. Достигла она длины 10 см. К парикмахеру я не ходил также, уже два месяца и мои волосы напоминали прическу братьев Галлахеров — перцев из «Oas? s» Однажды, Аня даже покрасила мою бородку в красный цвет. Мы были похожи на панков. Мы употребляли драгс. Не очень много, но употребляли: LSD, E, травку. Кокс мы не употребляли. Не было денег. Вообще, денег становилось катастрофически мало. Я просадил все свои сбережения, потом перешли на ее деньги.

Мы начали узнавать друг друга. В ней я узнал то, что она ангел. Но у нее довольно большие требования. Обо мне она узнавала то, что я мог исчезать на несколько дней, на протяжении которых ходил самыми забыченными районами Киева, пил водку из горлышка бутылки, залазил на крышу и кричал будто бешеная обезьяна на весь город. Потом этот период у меня заканчивался и я был настоящим джентльменом. Приносил утром кофе в постель, покупал цветы и читал Достоевского и Сорокина. Когда я был трезвым, то был скучным. Иногда веселым. Мы ходили в клубы. Слушали модные группы и танцевали под Е и звуки драм-машины. Она ни разу не изменила мне за эти месяцы. Я никогда не изменял ей. Наверное, это все же было любовью. Не наркотической или алкогольной, а настоящей. Она была ангелом, что терпела все то, что я проделывал. Я был ей признательным за это и всегда возвращался. Не знаю, за что она меня любила. Наверное за то, что я был непонятным и непредсказуемым. Ей надоела все понятное, а следовательно скучное. От меня она не знала, что можно было ждать уже в следующий момент. Ей не нравилось, что я много пью. Но когда она самая пила, то это ее уже не беспокоило. Когда я исчезал на несколько дней, она делала вид, что обижается на меня. Но я одевал свежую одежду, покупал ее любимые красные розы, пиво и ехал к ней.

Я заметил интересную особенность алкоголя — он снимает маски. Каждый из нас живет свою жизнь с определенным имиджем, списком продуманных тактических ходов и правил поведений. Алкоголь — это та сила, которая заставляет тебя быть самим собой. Я часто видел как сильные люди напивались и превращались в плюшевых мишек, весельчаки и остряки — в отстойных зануд. Я, отмороженный на всю голову и занудный становлюсь антисоциальным лидером. Всегда, когда по-пьяни начинается махач, чего-то ломание или выбивание или хотя бы дружное скандирование под окнами у бедных обывателей «Зиг Хайль», организатором этого непременно становлюсь я. Да, я отмороженный, нудный и неинтересный. Это не моя маска, это просто скука. Мне скучно с тупыми обывателями, предсказуемыми, стерильными, социально-правильными и законопослушными. Эти обыватели, они как коровы — спокойно жуют свою жвачку и ждут от жизни только того, что их поведут на скотобойню. Я люблю непредсказуемых людей, свободных, людей-художников, которые творят. Я люблю людей, так называемых маргиналов, то есть не входящих ни в одну из существующих социальных групп-стад, придуманных системой и правительством. Мне нравиться свобода. Свобода во всем. Только свободные люди могут расшевелить это жизненное системное болото, это общество, которое напоминает собой санаторий для диабетиков — в нем много недозволенного и строгая диета. Заблуждается тот, кто считает, что свобода заключается только в деньгах. Имея только материальную свободу, ты все еще продолжаешь зависеть от власти, системы и общества. Можно даже сделать вывод, что материальные блага лишают человека свободы. Это происходит только с теми, кто изначально являеться жвачной коровой, человеком-прямой-кишкой. У меня нет денег, нет постоянной работы и нет никаких обязательств. Утром я пью пиво, днем ем гренки из вчерашнего хлеба, а вечером за чей-то счет сижу в модном клубе «44». Завтра я буду лежать на диване голодным и читать Заратустру. А через еще один день, быть может, буду уже сам угощать модную девушку модным кофе в кофейной «Бабуин». У меня ненормированная и непредсказуемая жизнь. Я не знаю, что будет завтра. Я счастлив этим, но смогут ли меня понять яппи и им подобные? От четких границ и правил сложнее отказаться, чем тебе кажется. Взрастить в себе духовного анархиста — это талант.

Отношения начали разрушаться тогда, когда я этого и ожидал. Была осень. Через две недели я должен был ехать на год в Лондон. Мы виделись почти каждый день, но спали по отдельности, каждый в своей квартире. Однажды она решила поговорить со мной. Я ждал этого разговора. Он был неизбежен, вопрос был лишь в том, кто начнет эту тему, у кого первого сдадут нервы.

— Дима, у нас ничего не будет.

— Почему?

— Ты едешь на целый год! Мы не будем ждать так долго! Ты это прекрасно понимаешь.

Она сидела на своей кровати. Слезы появились на ее лице. На ней были темные джинсы и тишотка с изображением маленького гения Курта Кобейна. Я взял ее за руки. Поцеловал в губы. Сорвал тишотку. Она уже самостоятельно сняла джинсы. Мы безумно факались и я кусал ее соски. Я остался спать у нее. Когда мы уже засыпали, она сказала.

— Дима, я не знаю, что у нас будет.

— Я тоже. Но у нас есть еще две недели.

Следующие три дня я не видел ее. Я не хотел ее видеть. Я много пил. Потом пришел к ней пьяный и сказал, что она сука и блядь, поэтому она не сможет ждать меня. Она начала плакаты и ударила меня.

— Ты пьяница! Ты ничего не можешь! Ты козел ебаный!

— Иди нахуй, сука!

Я ударил ее. Мы упали на кровать. Я начал срывать с нее тишотку. Она не создавала препятствий. Потом был сумасшедший фак. В последнюю ночь в Киеве я спал у нее. Мы почти не занимались любовью. Я был пьяным. Было утро. Последнее утро в Киеве. Мы пили кофе на кухне.

— Аня, ты меня любишь?

— Я не знаю, Дима, правда.

— Понятно, значит не будешь ждать на меня… сука!

— Иди нахуй из моего дома тупой придурок!

Она схватила мой рюкзак и выгнала меня прочь. Я заебашил гриндерсом по ее двери.

— Ненавижу тебя, сууууука!!!

— Неудачник!

Шел дождь. Тысячи кубометров воды летели вниз. Я шел в дождь разрывая его холодную пелену.

3

Прибыл в Лондон я ближе к вечеру, около пяти часов. Лондон встречал меня дождем и туманом, в который я попал еще во время четырехчасовой поездки на автобусе. Во время моего бус-трипа я приговорил три литра пива, поэтому ступил на землю британской столицы неуверенной походкой. Денег не осталось совсем. В кармане было пусто, а в голове неприятно гудело. Сегодня мне еще предстояло встречаться с деканом Лондонской Юридической Академии и портить о себе впечатление уже на первой встречи не сильно хотелось. Я порылся в рюкзаке и нашел яблоко, вспомнив, что оно перебивает запах алкоголя. Еще бы выпить крепкого чаю и тогда можно смело будет идти на встречу.

Но до Академии еще надо было добраться, потому что автобус остановился абсолютно в незнакомом мне районе. Сквозь пелену опьянения я включил свой мозг и, вспомнив несколько фраз, смог установить место своего пребывания. Я находился на окраинах Вест Энда, тогда как мне надо было ебашить на фешенейбл Оксфорд-стрит, где и находилась моя Академия. Джейсус Храйст! Пиздячить через весь Лондон. Денег нет ни то что на такси, даже на метро. Факин шит!

К своему счастью нахожу на автобусной станции, на которой на высадили, раскладку с бесплатными картами города. Место где я нахожусь обведено красным кружком и, такими же красными буквами, написано «ВЫ НАХОДИТЕСЬ ТУТ.» Отлично. Где эта факин Оксфорд-стрит. Вожу пальцем по центральным районам города. Ага, вот она! Ну ни хуя себе сколько мне идти! Прикидываю. Займет это у меня часа три. Если не потеряюсь или не получу пиздюлей от местных бэд-бойзс: солнце угрожающи садиться за крыши бетонных коробок, в которых живут люмпены-обитатели Вест Энда. Слышал, в этом районе полно черномазой и разноцветной дряни. Мазафака!

Беру свой рюкзак, одеваю на голову капюшон своего «кенгуру» и уверенной походкой (только без суеты! Не привлекай к себе внимания!) направляюсь нужным, как я думаю, направлением. Каждые пять минут сверяюсь с картой, и с облигчением нахожу на ней нужные улицы. Так и иду перебежками от стрит ту стрит.

Солнце стремительно садиться за горизонт, на котором как члены вырастают трубы непонятного мне завода. Прямо как у меня на Подоле! Просыпаешься рано утром и видишь, как солнце встает из-за бетонных строений завода «Эталон». Половина помещений завода пустует. В них живут только крысы да скулят зимними ночами голодные собаки, бродя возле костров бомжей, которые греют в зданиях с пустыми глазницами и кучами фекалий по углам свои язвенные тела. Так стоишь ночью и смотришь в окно: одинокий фонарь освещает пустые бетонные коробки. Отличный пейзаж для того, чтобы писать депрессивные романы. Интересно, трубы-члены неизвестного завода тоже окружены пустыми бетонными коробками с выбитыми окнами, в которых по ночам греются какие — нибудь палестинцы или прочие цветные.

Вест Энд тянется бесконечно. Редкие фонари освещают его пустынные улицы.

— Эй, вайти!

Меня окликнули три нигера, которые как дерьмо на голову появились из ближайшего переулка.

— Ви нид йор мани, вайти!

Потом они что-то стормозили и заглохли. Только наглые белые улыбки на черных мордах.

— Ай хэв ноу мани.

— Сорри.

Нигеры ретируются в подворотню. Ждать следующего вайти?

Наверное они поняли по поему заебанному лицу, или по акценту. У вайти не было денег, вайти был замучен и пьян. А еще вайти меньше всего хотелось говорить с черными мудоками.

Потом я рассказал этот случай своему соседу по комнате Полу.

— И они не подрезали тебя? Ты лакки, Дмитрий, в Вест Энде не любят белых, тем более белых приезжих.

К хуям! Нигеры наверное просто зассали, ведь прирежь они одного белого (хуй его знает мой акцент, говорят, что он похож на уэлшский), потом могли бы быть серьезные разборы вест-хэмовскими кэжуалсами, которые и так дают просраться местным обезьянам. Тем более, мой реглан-кенгуру, тяжелые ботинки, может в темноте меня они и приняли за кэжуалса (я еще не общался с местными лондонскими, в Киеве у нас так одевались продвинутые хулс). Жалко, что в моей районе все кексы болеют за Челси. Если будет возможность, надо будет сходить поболеть за Вэст-Хэм и Паоло Ди Канио.

Придаваясь приятным мечтам о возможных будущих футбольных акциях, я незаметно прошел Ист Энд.

Улицы становились все более освещенные. Магазинов становилось все больше и не только продовольственных. Даже стали встречаться гуляющие люди и бобби. Иногда, мимо меня проезжали блэк-кэбы.

Я шагал по буржуазному Лондону.

Перебравшись по пешеходному мосту через Темзу и пройдя через какой-то парк (Гайд Парк? Я всегда плохо запоминаю названия улиц и парков и к сожалению потерял карту города, а то мог бы сейчас освежить в своей памяти некоторые названия и составить такой себе экскурс по местам Лондона, где ступала моя нога), я увидел железные ворота с гербом и названием Лондонской Юридической Академии.

Уже был вечер и видимо все студенты сейчас находились на ужине (это дисциплинированные) или бухали у себя в общаге (это нормальные), поэтому парк, которые прилегал к зданию Академии и в котором находился пятиэтажный корпус из красного кирпича общаги, был пуст.

Я зашел в здание Академии, которое представляло собой Г-образной строение в четыре этажа из белого кирпича, в отростке буквы Г находилась столовая, библиотека и кинозал, и довольно долго объяснял пузатому охраннику в смешной униформе с эмблемой академии (лев и книга), что я приехал учиться в их факин академию и я хочу встретиться с деканом их факин академии факин мистер Конген.

Наконец, охранник (на груди у него была пластиковая табличка с его фото и именем Ronald, фамилию я не помню) соизволил меня понять и даже проводил на второй этаж в комнату?207, за дубовыми дверьми которой находился кабинета декана Конгена.

Мистер Конген, такой себе горбатоносенький черноволосенький кучерявенький кареглазенький маланчик лет пятидесяти с здоровым цветом лица и розовым как у ребенка языком, что свидетельствовало о его здоровой печени, внимательно прочитал рекомендательное письма которое я привез из Киева и потом долго жал мою руку своей потной рукой (все же нарушения в организме или типичный признак принадлежности к евреям?) приветствую меня с тем, что я с этого дня являюсь студентом Лондонсокй Юридической Академии (он даже подписал какую-то бумагу и хлопнул по ней печатью), выдал студенческую карточку (в Академии я числился еще из июля месяца и карточку получил лишь сейчас). Потом он лично провел меня в мою комнату в общежития: небольшая комната на двух лиц — две кровати, два стола и два стула, две вмонтированные в стену шкафа, туалет и душ, большое пластиковое окно и батарея зимнего отопления. Комната номер 311 находилась на третьем этаже пятиэтажного здания общежития.

Пожелав мне хорошо отдохнуть и удачного учебного процесса он, лучезарно улыбнувшись, покинул комнату.

В комнате я должен был жить не один. Одна из кроватей уже была занята, в шкафу висели вещи, на полке стояли книги (с небольшим удивлением для себя увидел «Капитал» и «Записки» Че Гевары), а в ванной лежала зубная щетка. Жить я должен был с парнем из Ливерпуля, которого, как я уже писал раньше, звали Пол. Пол был приятным молодым человеком, ростом около 178 см, коренастый, загорелый и рыжеволосый. Мы быстро с ним сошлись, особенно, когда он узнал о том, что я обожаю Эвертон и ненавижу Ливерпуль. В тот момент, когда я сообщил ему это, он крепко обнял меня, хлопнул по спине и предложил выпить в студенческом кафе пива Гиннес.

Эх, жалко что в то время Эвертон боролся скорее за выживание в Премьер-лиге и в лучшем случае болтался в турнирной таблице на 13-17 местах. Тогда еще не было Гаскойна (который, правда, из-за перелома руки и всем известных проблем так и не показал того, чего от него ждали), Радзинского и, конечно же, вундеркинда Рунни, который начинает блистать в тот момент, когда я пишу эти строки у себя в Киеве, весной и с пейзажем за полу заброшенный завод из пластиковых окон фирмы «Salamander». В Академию студенты стали заезжать еще в конце сентября, тогда как занятия должны были начаться в первой половине октября. Я как раз приехал в последний день. Уже на следующее утро я должен был бы вставать и идти на лекции. Что я и сделал. Боязно было начинать пасовать с первых же дней, нужно было с начала разузнать что к чему, а потом уже забивать на учебу, что я и не только я, успешно сделал.

Из стран бывшего и великого СССР в Академии я был единственным экземпляром. В основном, студенты тут были из Канады и провинций Англии. Ну так же были люди из Западной Европы. Янки тут не водились. И правильно делали. Студент-англичанин, в отличии от своего премьера не наблюдали за собой любви к жополизству, поэтому смело и решительно били янки кулаками и ботинками bustagrip. Янки бы тут не прижились. Бедные, бля, янки! Потом начались скучные будни буржуазных студентов-яппи. Антисоциальный элемент на первый взгляд отсутствовал, так как был хорошо замаскирован от академического руководства. Обычные, скучные, серые будни которые становились еще тошнотворнее от того, что с каждым днем осень становилась все глубже и дремучей. Трава окончательно стала желтого цвета, деревья стали серыми, листья превратились в гниющие кучи, которые раз в несколько дней на заднем дворе академической территории палил глухой дворник Тэдди. Солнце исчезло полностью, на его место пришел туман, которые держался из десяти световых часов семь-восемь часов, и дождь, который хотя лишь слегка моросил, а не падал сплошной стеной, но моросил, иногда, круглосуточно.

Нудные будни. Мало знакомых. Среди окружения много представителей так называемой «золотой молодежи», которая остаебенила мне еще в Киеве и тут вот она снова. Модные шмотки, ни к чему не обязующая поп-музыка, красивые девочки и пустые разговоры в студенческом кафе. Жвачные-коровы.

Каждой утро getting up в семь часов. Принимаешь теплый душ, с содроганием думая о том, что за окном с неба льет. Потом идешь положенные двести метров от общаги к Г-образному зданию Академии по дороге вымощенной булыжником еще в довоенный период (Академия была основана в 1932 году, когда на моей земле, в Украине, бушевал страшный голод, вызванный геноцидной политикой тогдашних большевиков, в результате голода погибло намного больше людей, чем евреев от рук нацистов во время Второй Мировой). Все эти двести метров тебя окружают черно-серые скелеты деревьев, кучи гниющих листьев, туман и дождь.

Заходишь в студенческую столовую с ее шведским столом. Я предпочитаю по утрам есть как можно плотнее. Привычка. Я привык, что с утра не знаешь, сможешь ли что-то съесть до следующего восхода солнца. Я предпочитаю не жирную и натуральную пищу. Мое меню на завтрак чаще всего примерно такое: сразу чашка кофе, чтобы прийти в себя, кусок отварной говядины, два вареных яйца, кочан вареной кукурузы, салат из свежей капусты и моркови, потом стакан сока или зеленого чая. Всякую хуйню как колбасы, буженину и картошку-фри стараюсь не употреблять. Если есть возможность, надо стараться питаться нормально, без вреда для организма. Если тут мне предоставляется такая возможность, то глупо ей пренебрегать.

Пары у нас начинаются в девять часов. Каждая пара идет по восемьдесят минут, то есть час двадцать.

Преподают нам на английском. Я хорошо его знаю, но все равно, первое время мне тяжело. Преподают юриспруденцию, историю возникновения и развития разных политических учений и движений (господин лектор, почему мы не изучаем «Майн Кампф» и «Дневник неудачника» Лимонова?!). Возле себя всегда держу словарь. В конце каждой пары выдают нам распечатанную лекцию. Потом сижу и со словарем их изучаю. Распределения правовой науки на отрасли пока еще нет. В среднем у нас по три-четыре пары. После них сразу обед.

Мое меню на обед составляет: суп из свежих овощей и телятины, вареный картофель или рис, кусочек отварной телятины или рыбы, салат из свежей капусты с морковью или початок кукурузы. Чашка свежего кофе.

Спиртное продают в баре рядом. Именно продают. До первой стипендии, которую должны выдавать каждые две недели я его услугами не пользуюсь. Если только угощают.

После обеда народ расходился. Яппи сидели в баре, слушали поп музыку и пили экзотические коктейли. Некоторые шли в библиотеку, некоторые пить пиво или фачиться. Некоторые просто спать, читать, играть в карты, онанировать — на что у кого хватало фантазии.

Как я уже говорил, общежитие было пятиэтажное. Первый этаж занимала администрация, следующие два — девушки, последние — парни. В блоки парней и девушек вели два разных лифта и две разные лестницы. За порядком пытались следить.

Мы нормально ладили с Полом. Он вообще был веселый парень: зачастую тайно проносил виски или пиво, мы садились в чьих-то комнатах и бухали, об учебе мало кто думал. Сначала я старался учиться, все старательно записывал, а потом стал забивать. Со мной так всегда. Учил только историю политических учений, потому что меня это интересовало. На всякие науки, в которых нам расписывали прелести демократии, я просто клал.

Зимой должна была быть сессия, и как гласит старая бородатая студенческая шутка «И живой тогда позавидует мертвым». В процессе учебы мы набирали определенные баллы, от которых зависела не только наша будущая оценка на сессии, но и размер стипендии, которую мы получали каждые две недели. Поэтому, ради денег разумеется, все как-то, но все же учились. Так же был еще такой нюанс, кто не получал стипендию два или больше раза, вылетал нахуй с Академии.

Все равно. Процесс забивания нарастал как снежный ком. Мы приходили после обеда, собирались в одной из комнат (на каждом этаже был и зал отдыха, но вы понимаете, он был под контролем администрации, провести туда девочек, или пронести туда пару джойнтов или выпивку было делом нереальным), врубали Blur или Oasis (последний у народа шел лучше, так как играл более народную музыку, так же хорошо шли Muse, Travis и, конечно же, U-2), пускали по кругу джойнт, запивали это дело пивом и надеялись на то, что сегодня нам повезет и проверка с администрации не нагрянет.

Однажды вечером мы снова собрались на очередные, как я думал, посиделки. Действие происходило в нашей комнате.

На кровате Пола сидел сам ее хозяин, Мик (студент из Манчестера, фанат Манчестер Сити, высокий, жилистый, черные жесткие волосы, небольшие залысины) и француз Пьер. На мой кровати седели я и два брата по фамилии Ричардсоны. На стульях, чуть левее от входной двери разместились девушка Люси и местный лондонский абориген Майк.

Сидели мы таким себе полукругом в середине которого стоял ящик пива Гиннес.

Люси и Пьер встречались. У них была любовь. Люси — маленькая всего около 160 см и худенькая ранетка, рыжие волосы беспорядочно по-панковски торчат в разные стороны. Я сразу запал на нее. Но у меня, как и у всех, не было шансов. Хотя позже их отношения будут разрушены, не пройдет и одного года как Пьера убьют. На одной из демонстраций антиглобалистов Пьер будет стоять вместе с Люси рядом. У каждого из них будут в руках плакаты. Это будет в Лондоне и будет весна. Будут петь птицы и распускаться в Гайд-Парке сиреневые кусты. А потом копы пустят газ и начнут лупить всех демократизаторами. Пьер упадет и два урода — копа будут лупить его ногами. Люси будем кричать им «Отвалите нахуй суки!», но один из мудаков врежет ей в лицо и сломает нос. Люси упадет на асфальт и будет видеть как копы убивают ударами по голове ее любимого парня. Таково судьба.

Об этом случае мне расскажет сама Люси. Спустя два года. Я буду жить одну неделю в Париже у своих друзей и встречу ее там. Случайная встреча. Мы зададим друг другу сотни вопросов и поймем, что прошлое навсегда проглочено временем. Я буду спрашивать ее о судьбе о судьбе остальных участников того вечера собравшихся в нашей комнате, но их судьба будет утеряна. Навсегда. Время безжалостно выкинет из истории моей эпохи, той в которую я живу и в истории которой я непосредственно участвую. Мы тогда сидели с ней в кафе на Трокадеро. Она пила кофе и ела клубничное мороженное. Я просто пил кофе. Я рассматривал ее рыжие волосы и тонкие черты лица в солнечном свете, который лился на нас из огромного вымытого окна кафе. Она рассказывала мне о себе, но я не слушал ее, я любовался нею. И вспоминал тот вечер в нашей комнате, когда мы сидели вместе, курили джойнт и пили пиво. И во мне снова зарождалось то чувство страсти, которое я чувствовал тогда, два года назад. Изменились декорации. Вместе дождливого Лондона, солнечный Париж, вместо комнаты в общаге уютное кафе, вместо пива и драгс кофе и мороженное. Еще не стало Пьера, который тогда меня сдерживал. Меня в тот день в Париже вообще ничего не сдерживало. Меня никто не ждал в Киеве. Но, почему-то я не сделал шаг вперед. Наверное, побоялся. Может, не хотел воскрешать прошлое и возрождать мертвых. Она написала мне на листике бумаги свой телефон (я не помнил номере телефона квартиры своих парижских друзей). Я пообещал ей позвонить. Мы вышли из кафе. Я поцеловал ее в щечку и пошел вниз по Трокадеро, она пошла вверх. Я свернул за угол. Остановился, оглянулся и выкинул листок с ее телефоном в мусорный бак. Я решил порвать с прошлым навсегда. Даже не знаю почему. А через четыре дня я уже вылетал обратно в Киев.

Мы стали курить джойнт, пуская его по кругу: Пол — Мик — Пьер — Ричардсоны — Я — Люси (я вздрагивал когда касался ее нежных пальчиков) — Майк.

Пили пиво прямо из бутылок.

Сначала разговор протекал в мутном русле, в котором он протекает и всегда: футбол, учеба, кто и когда напился.

Я сам начал нужный ИМ разговор:

— Пол, я не вижу у тебя на полке Майн Кампф.

— Дима, его не видишь не ты один. Будь он там, меня бы исключили.

— У вас запрещен пассивный фашизм? Я имею в виду, а как же демократия и свобода мысли? Если я люблю фашизм, так что тут плохого? Я же не хожу по городу и не луплю нигеров?

— В вашей стране разрешен пассивный фашизм? — вмешивается Люси.

— В нашей стране разрешено все.