Течения

Настюш, а она что, задротка?

Да, Люба. Именно поэтому я стараюсь с ней дружить.

Люба посмотрела на меня и нахмурилась — осудила. Она была странновата. Не понимала подтекстов и шуток, но сама все время пыталась шутить. Еще иногда замирала на несколько минут — даже во время разговора — так, будто у нее вдруг закончились силы. Но мне приходилось общаться с ней постоянно, потому что она была единственной одногруппницей, живущей в общаге.

Настюш, нельзя ведь дружить ради выгоды.

К концу первой недели я даже стала испытывать к ней нежность: Люба настолько не вписывалась в обычный земной мир, что как бы и не бесила. Я даже разрешала ей называть меня Настюшей.

Ну, вот такой я человек.

Люба походила на больную селедку с мутными глазами, ее кожа липла к костям и напоминала холст, по которому прошлись голубой акварелью. Я наблюдала за Любой всю неделю и ни разу не видела, чтобы она ела. Москвички все время бегали в буфет за багетами с начинкой, общежитские ходили в столовую или готовили на кухнях, которых было по одной штуке на этаж. Люба не попадалась мне ни в одном из этих мест.

Комната второкурсниц с нашей кафедры была в конце коридора. Прежде чем войти, Люба схватила меня за предплечье — ее ладонь оказалась такой холодной и костлявой, что я вздрогнула. Я открыла дверь и зашла, втащив за собой Любу. О, наши первачки, заходите, услышали мы. В комнате пока было не очень людно, человек пять, так что я успела со всеми познакомиться.

Больше всего мне понравилась Саша, она, как и Люба, была из Краснодарского края. Когда мы пришли, Саша скручивала южный ролл, и я вызвалась помочь: в нашей семье тоже делали такую закуску, лучше всего она елась на природе и с шашлыками. По тонкому армянскому лавашу размазать майонез, сверху густо набросать сладкой корейской морковки, а на нее — чуть реже — уложить белый сыр чечил. Все это туго скрутить и нарезать на кусочки. Лучше всего дать рулету постоять пару часов в холодильнике, но можно съесть сразу — так тоже очень вкусно.

Девочки, сколько же тут калорий! — Люба весело взвизгнула, типа, пошутила.

Мне как раз для набора массы, — сказала я, слизнув с пальца майонез, и Люба отвернулась.

Потом в комнату стали прибывать новые люди, по двое или трое, толпой, в одиночку, парни и девушки, приходили и совсем взрослые ребята, комната будто задышала и начала шевелиться. Сидели на кроватях, полу и стульях — кто-то сразу приносил свой. Из-под столов, поставленных рядком в центр, выползали водка и соки, еще какой-то алкоголь ядовитого цвета и вроде бы портвейн. Сколько денег скинуть, спросила я Сашу. Первый раз угощаем, Саша чмокнула меня в щеку. На самом деле мы обе уже были пьяные, так что я рассмеялась. Обычно я не терпела таких девчачьих нежностей.

Кто-то принес гитару, начали петь Нойза МС[1], особенно хорошо шла «Из окна», ее играли раза четыре. Меня удивило, с каким чувством старшекурсники орали первую строчку, ту, где про Первый канал. Разве не это мечта — работать на федеральном телевидении? Рядом с моим красным мини-купером и квартирой в центре лежала трудовая книжка с записью, типа, редактор Первого, ну или продюсер, что-то важное и денежное. На третий раз я уже запомнила несколько строчек, особенно припев, к тому же выпила еще, так что тоже орала, вместе со всеми.

Когда в очередной раз из комнаты вышла кучка парней и девушек, я увязалась за ними. Мы все вывалились на балкон и закурили. Я стрельнула у кого-то толстую сигарету, это было нормально, все стреляли, мне было совсем не холодно, хотя кто-то даже вышел в куртке. Я тогда решила, что это точно последний раз, когда я курю. А потом выходила еще и еще, потому что мне нравилась эта компания, все там были старше, кто-то даже с пятого, и разговаривали о чем-то сложном.

Когда я в последний раз вернулась в комнату после курения, стены пошли волнами, а потолок прогнулся. Я заметила, что людей стало вдвое меньше, а оставшиеся расселись по углам и говорили о чем-то с чувством. В центре, над столами, нависала только Люба. Она запихивала в рот южный ролл, подбирая пальцами выпадающую морковь, и смотрела только на свои кисти. Закончив с одним рулетом, Люба взяла второй и сжала его так крепко, что из слоев армянского лаваша полез майонез.

Меня начало тошнить, я сказала «пока» Саше, Любе и всем остальным, затем вышла в коридор. Вспомнила, что положила телефон на полку, и вернулась за ним. Час с небольшим ночи, восемь пропущенных от Сережи, последняя эсэмэска — одиннадцать минут назад. «Позвони срочно».

Что случилось? Я сплю.

Блин, зай, ты где там шляешься?

Говорю же, сплю.

Ты че, бухая? Ты пьешь там, что ли?

Не бухая, а сонная, все, давай.

Настя, ты офигела совсем? О чем мы с тобой говорили?

А почему тебе можно, а мне нельзя, интересно…

Ясно. Иди трезвей, завтра с тобой поговорю.

Я проснулась от того, что соседки говорили в полный голос. Таким же способом меня будила бабушка, когда считала, что я заспалась. От Сережи сообщений не было. Я встала, и меня снова затошнило. О, бодрое утро, хохотнула Карина. А можно в следующий раз потише возвращаться, сказала Маша. Настя-два храпела из-под одеяльно-шмоточной кучи.

Умылась, оделась, съела йогурт. Холодильник пованивал, и это то, что меня больше всего раздражало в общежитии: твой порядок всегда уничтожается чужим беспорядком. Соседки не замолкали, Карина даже включила музыку, какую-то противоположную вчерашней гитарной, и я вышла в коридор. Почувствовала, как меня что-то легонько толкнуло в бок. Рядом никого не было. Посмотрела налево, потом посмотрела направо — две дыры в мир. Из одной я вчера, кстати, курила.

Я пошла к балкону, который справа, он был чуть ближе. Мне показалось, будто ступни скользят по подсолнечному маслу, — я все шла и шла, а балкон не приближался. Остановилась и прислонилась к бледно-зеленой стене.

Меня затошнило еще сильнее. К алкогольному яду добавился коридорный холод, жутковатый сквозняк, набирающий силу в середине своего пути, там, где я была. Я чувствовала, как из меня выпаривается телесное тепло. Зазнобило. Я не собиралась сразу звонить Сереже, думала отложить разговор на вечер. Но тут набрала. Села прямо на пол.

Ничего особенного Сережа не сказал. Ты мне обещала вести себя прилично. Я же теперь не могу за тобой проследить. Надеюсь, ты хотя бы не закурила. Я сегодня даже на тренировку не пошел, потому что проспал. Я же ждал звонка полночи. Зай, со мной так нельзя, зай. Поскольку я не спорила, в конце Сережа сказал, что любит меня. И что в его институте уже пошел слух, будто сессию без денег не закрыть. Так что, наверное, он будет подрабатывать. Я ответила Сереже, что он молодец и что тоже его люблю. Потом положила трубку, с трудом поднялась и пошла обратно в комнату. Тепло уже перестало выпариваться, хотя невидимый коридорный дух все еще толкал в бок.

Я пролезла к себе под одеяло, согнула ноги в коленях и пислонила к ним тяжелый ноутбук, его ребро вдавилось в мягкий живот. Соседки болтали еще громче. Я заметила, что Карина, которая со всеми говорит засахаренными, словно сушеный инжир, словами, почему-то очень холодно общается с Машей, будто прижимает ее пяткой. Например, Маша спрашивает, как Карина собирается стирать вещи, и та ей говорит: а ты, я смотрю, не очень-то любишь чистоту, за неделю ни разу не постиралась. И так далее.

Я вставила наушники и поискала в интернете вчерашнюю песню. Строчка про Первый канал застряла в голове между ушами, так что я быстро ее нашла. Песня показалась веселой и дерзкой, она мне понравилась, хотя я все-таки не понимала, почему она так всех заводит. Я никак не могла разобраться с этой песней, придумать аргументы за и против, составить в голове план эссе, мысли толкались в мутной черепной жиже и никуда не выводили.

Дело было не в похмелье. Мне все время казалось, что я глуповата и единственное, что умею по-настоящему хорошо, — это побеждать во всяких конкурсах. Экзамены тоже были соревнованием. Сначала я сдала ЕГЭ и получила высокие баллы — пропуск на второй этап. Потом поехала в университет и там прошла несколько внутренних испытаний. Через все этапы я перепрыгивала с легкостью, будто играла в дворовую «резиночку». Я вела себя уверенно и чувствовала в основном так же.

Но иногда, даже, вообще-то, часто, вспоминала про интеллектуальные дыры, полотно своих знаний, расстрелянное дробью, побитое молью, и боялась, что меня рассекретят. Бывало, я даже не знала, как правильно составить фразы.

«По приходу» или «по приходе»?

«Извините, что задержала ответ» или «извините, что задержалась с ответом»?

С «одеть» и «надеть» я разобралась давно, хотя в семье всегда говорили «одеть». Но иногда, хотя очень редко — например, вчера, когда выпила, — я могла сказать, что приехала «с универа», а не «из». Это стыдно. Иногда я думала, что лучше говорить поменьше, особенно среди умных и москвичей.

Ты так веришь, что получишь повышенную стипендию? Маш, ты такая интересная. Откуда тебе знать, что ты на одном уровне с другими? Нам же еще ни одной оценки не ставили. Ну, удачи, вера умирает последней.

Карина делала много ошибок в речи и, кажется, не стеснялась этого. Не вера, а надежда. Вера. О ней мне все время что-нибудь напоминало, однажды я просто посмотрела в коридорную стену и подумала, что у Веры тоже зеленые глаза. Я никогда не была такой глупой.

Я винила себя за то, что тогда в кафе была немногословна. Она казалась такой одинокой, брошенной. Мне надо было сказать ей больше, сказать, как мне больно за нее и что я ее понимаю, хоть мы и разные. Я хотела с ней заговорить вот так, близко, еще раз, сесть где-нибудь вдвоем, пригласить в другое атмосферное место, но споткнулась о выходные.

Я испытывала вину и мечтала немедленно все исправить, я была черной дырой, всасывающей саму себя. Потому я так легко напилась в субботу вечером. И сейчас радовалась, что проспала половину воскресенья. Значит, еще полдня — и будет понедельник.

Я разблокировала компьютер и кликнула на вкладку в браузере. Там была страница Веры в соцсети, которой мы все тогда пользовались. Черно-белый портрет с дымящейся кружкой на аватарке, наверное, в кружке кофе. Я не пила кофе, но была уверена, что Вера его любит. Вера постила много фотографий, и благодаря этому я знала, что у нее было как минимум шесть фотосессий. Дважды в студии, еще в поле, в городе, на проселочной дороге и почему-то в трамвае. Может быть, модель? Или хотела ею стать?

Всего у Веры было восемьдесят две аватарки. В альбомах лежало больше трех тысяч фотографий. В фотографиях профиля была сама Вера, а еще ночная дорога, снятая из машины, белая сова, фотоаппарат на подоконнике, книжная стопка с кружкой на ней, сигарета между пальцами (не ее), секвойя в туманном лесу, фонарь в сумерках, силуэт девушки, снимающей себя на зеркалку в витрине (возможно, ее). Много всего, через что она пыталась намекнуть на свое внутреннее. Что-то выглядело наивным, над чем-то я раньше смеялась, когда встречала в чужих профилях.

Так много намеков. Верины уязвимости, распахнутые настолько искренне, меня печалили и умиляли. Мне хотелось узнать ее лучше.

На всех снимках Вера была очень красивая. Я долистала до фотографии, сделанной на море. Вера бежала по береговой линии в белой рубашке, и ее поливало закатным солнцем. Вода волновалась и хлестала Верины загорелые ноги.

Я стала медленно приближать этот снимок — в том месте, где по коричневой лодыжке лупило серое море. Остановилась, когда нашла рядок смазанных пикселей, разделяющих кожу и морскую воду.

4

Вставай, сова-сплюшка, — сказала Вера в приоткрытую дверь и тут же ушла.

Мое тело томилось в тепле от нежного одеяла, постельное белье гладило кожу и пахло лавандой. Комната была такой большой, что я громко цыкнула, проверяя, нет ли эха. Звук застрял где-то в изумрудных шторах или, может, в пуфике для ног у бархатного кресла.

Я снова забыла, где здесь туалет. Ночью, когда Вера вела меня в гостевую комнату, я специально запоминала. Но было темно, Вера не любила потолочный свет, а теперь в большое окно пролезло безразличное серое утро, и все стало выглядеть совсем по-другому.

А где туалет, я забыла, — крикнула я через всю квартиру, но Вера не услышала.

Я приподнялась и проверила, не осталось ли на подушке пятен от слюны или плохо смытой косметики. Потом перекатилась к краю кровати и сползла вниз — босые ступни обнял пушистый коврик. Каждый предмет в квартире Веры приносил удовольствие.

Я прошлась по теплому полу к выходу из комнаты и еще раз выкрикнула свой вопрос. Мой голос понесся над красивой плиткой и натертым паркетом, отскочил от старинных часов в углу, задел несколько картинных багетов и догнал Веру в кухне. Там что-то жужжало.

Слева от арки, — крикнула Вера.

Я вошла в нужную дверь. Полотенца в санузле были свернуты трубочками и уложены в плетеную корзину с низким бортиком. На ободке глубокой ванны стояли ровно три одинаковые бутылки. Шампунь, гель для душа и бальзам подбирались по цвету, в тон плитке. Я надеялась найти там что-нибудь Верино, погрузить палец в ее крем для лица или мазнуть под мышкой ее дезодорантом. Но, видимо, эта ванная тоже предназначалась для гостей. Или предназначалась гостям? Как правильно?

Родители Веры владели сетью аптек. В Оренбурге они считались людьми серьезными, солидными и абсолютно нормальными, вкладывали деньги разумно и накупили разной недвижимости. Как только сеть выползла за границы области, они уехали из родного города в Москву. Здесь родители Веры начали чудить: тратить деньги как попало и заниматься беспорядочным саморазвитием. На всякий случай купили американских акций. С тех пор аптечный бизнес особо не рос, но и не уменьшался.

Квартира с тремя спальнями, двумя санузлами, гардеробной, гостиной, кабинетом и огромной кухней оказалась съемной. Я даже представить не могла, сколько стоит аренда, мне вообще казалось странным, что такие апартаменты сдаются, — наверняка у тех, кто может себе их позволить, есть деньги и на свое жилье. Вчера, когда мы пили вино, я спросила Веру, почему ее мама и папа не купят квартиру. Она точно не знала, но предположила, что на такое жилье родителям просто не хватит, а опускаться на уровень ниже они не хотят, да и в Москве им как будто уже разонравилось — в отличие от Веры, у нее как раз были большие планы на столицу.

Я помочилась в гостевой унитаз, вымыла руки и лицо, прополоскала рот. Потом оторвала длинную ленту туалетной бумаги, смяла ее и вытерла белым комком всю раковину, чтобы не оставить после себя ни капли. Пошла к Вере на утренние звуки через сияющий холл. Кухня была размером с зал — так в моей семье называли комнату с телевизором и раскладным диваном. Крупные шкафы из дерева висели углом по двум стенам, мраморная столешница была вся уставлена мелкой техникой. Вера стояла, чуть согнувшись над плитой, и что-то мешала.

Я увидела ее и вспомнила, как перед отъездом в Москву поехала на электричке в соседний город, пошла там по делам и случайно вышла к Куме — реке, которая катится с карачаево-черкесских гор, взбивая донный песок, а потом расползается по равнине. Покидая нашу местность, река течет размеренно и монотонно. Тогда я оказалась на границе, в месте, где Кума успокаивается, уже не бурлит и не плюется в глиняные берега, — кажется, что река здесь застыла коричневым желе.

Я сидела на берегу, смотрела в бурую воду и думала, что сама нахожусь в месте успокоения, перехожу от гор к равнине, от истеричных попыток пробиться — к учебе в лучшем вузе страны. Это раньше я скакала по конкурсам и экзаменам, боялась не то чтобы проиграть, а даже быть второй по счету, а теперь все сделано, завершено, я перечисляла в уме достижения последнего года и улыбалась.

Вдруг я увидела красивое изогнутое перо. Оно едва касалось воды и скользило так стремительно, что напоминало санки, которые несутся по подмерзшей декабрьской грязи. Перо открыло мне секрет реки, что она только притворяется тихой, а сама несется, торопится и все еще бежит прочь от гор. Я достала телефон и попыталась сфотографировать перо, но оно было уже далековато, к тому же плыло слишком быстро, и моя камера ничего не схватила.

В то утро я стояла на пороге кухни тихо, чтобы Вера меня не заметила. Она скользила по тяжелой дубовой кухне в своем легком домашнем сарафане, ее косточки под матовой кожей показывались и прятались обратно.

Верины идеи, мечты, размышления, увлечения постоянно сменяли друг друга. Я никак не могла угнаться за Вериным полетом, не могла уцепиться даже за ее хвост. В начале сентября Вера пошла на йогу и к концу месяца стала буддисткой. Параллельно увлеклась французской новой волной — но уже, кажется, забросила. Каждый день она узнавала что-нибудь новое, а я даже не могла придумать, что бы такое узнать.

Над льняным швом гуляла острая лопатка с маленькой родинкой. Вера порхала вдоль нуворишской столешницы, совсем не идущей ей, бросала в блендер авокадо, нажимала кнопки на вафельнице и подпрыгивала к турке, чтобы проверить, появилась ли у кофе шапка.

Венские вафли, гуакамоле и кофе в турке — это все, что она умела готовить. Но каждое из этих названий, когда их произносила Вера, вылетало песенкой, искрилось экзотикой. Когда я говорила то же самое, слова комкались во рту и выпадали пожеванной бумажкой.

Я подошла сзади и обняла ее. Вера вздрогнула и положила свои руки на мои. Она была прохладной и хрупкой, как стебель сельдерея, а я почувствовала себя большой и теплой. Я посмотрела в ее родинку на спине, и моя надгубная родинка запульсировала. Вера взяла мою ладонь в свою и поцеловала.

Впервые я заночевала здесь на прошлых выходных. Вера написала, что сильно заболела, и через два часа я уже была у нее. Могла бы приехать быстрее, но перепутала выходы из метро. По пути я купила сырую куриную тушку с худыми ногами и голубой кожей, она была по акции. Вера встретила меня в одеяле, бледная и мокрая — сама как размороженная курица. Я попросила ее показать, где кухня, и тогда Вера махнула рукой в сторону одной из дверей, а сама вошла в соседнюю. В тот раз я не заметила, сколько там комнат, было не до того.

Когда я оказалась на кухне со своим тощим пакетом, в животе закрутилось волнение. Как будто кишечник ожил и начал душить другие органы. Такое было в начальной школе, когда меня, как самую умную, водили на городские конкурсы чтецов, хотя надо было взять кого-нибудь артистичного. Я такой не была, чувствовала себя неуверенно и глупо, поэтому сильно волновалась перед выходом на сцену. Читала как попало и толком не видела зал из-за пятен в глазах. В пятом классе я научилась отказывать учителям и больше на такие конкурсы не ходила.

Кухня Веры выглядела как большое испытание, даже хуже сцены в Доме культуры. Столько шкафов и прибамбасов. Только бы не поцарапать дерево, только бы не сломать все эти штуки с проводами, я даже не знала, для чего они, только бы не облажаться.

Вера закашлялась в соседней комнате, и я выпрыгнула из ступора. Стала аккуратно, тихо-тихо приоткрывать нижние шкафы, все по очереди, и в итоге нашла большую кастрюлю. Поставила курицу под кран, ее худосочные крылья задергались от водяной струи, потом перенесла емкость на плиту. В холодильнике отыскала яйца и сварила три штуки. Как только над куриной тушкой сбилась пена, я сняла ее, уменьшила огонь и наконец пошла в туалет.

Вышагнув из кухни, я впервые посмотрела в квартирную бездну. Снова заволновалась, вдруг зайду не туда. Я помнила, за какой дверью спала Вера, и приоткрыла соседнюю — мне повезло, за ней находилась большая ванная. Все зеркало было забрызгано белыми каплями, но унитаз выглядел чистым. Прямо на полу валялась горка пушистой ткани, наверное халат, а зубная паста и щетка лежали прямо на раковине, хотя тут же стоял пустой стаканчик. Я поставила их на место, протерла зеркало туалетной бумагой, повесила на крючок халат. Потом только сделала то, за чем пришла.

Я рассматривала Верины баночки, пока мыла руки, одна из них — маленькая — была подписана как «скраб для губ». Я пошлепала губами и почувствовала, что они колючие. Тогда я открыла баночку, подцепила ногтем совсем чуть-чуть массы — она была похожа на крупный розовый сахар, — положила ее на мясистую нижнюю губу и растерла о верхнюю. Скраб пах арбузом и мятой, тонкая кожа под ним потеплела и стала нежной. Я смыла сахарную массу, поставила баночку точно так же, как она стояла раньше, и решила, что с первой зарплаты куплю себе такую же.

Бульон получился сероватым, но пах нормально, курицей. Я налила его в глубокую тарелку, туда же положила половинку яйца — она закачалась и не утонула. Зелени в холодильнике не оказалось. Когда я зашла к Вере с бульоном, ложкой и полотенцем, она ворочалась. Спишь, спросила я. Не знаю, сказала Вера. Она приподнялась, включила ночник с рыжим светом, посмотрела на тарелку и замерла. Через несколько секунд Вера спросила, что это, и я сказала: бульон. Вера выпила горячую, мутную жидкость через край тарелки, потом пальцами взяла половинку яйца, положила ее в рот и сжевала. После этого она упала обратно в подушки, накрылась одеялом и уснула.

Я смотрела на нее, тонкую и почти невидимую в этих перинах, а потом подумала: вот бы Вера предложила денег за курицу. Я просунула губы между зубами и сжала челюсть — боль проткнула кожу и достала до родинки. Как не стыдно, Настя, как не стыдно тебе. Все лицо стало жечь, будто я расцарапала его о ежевичный куст, я встала с Вериной мягкой, белой кровати, посмотрела на нее, такую слабую и хорошую, и вышла за дверь. Переоделась в пижаму, которую взяла с собой, и легла спать на кухонном диване. Накрыться пришлось халатом из ванной.

Утром я проснулась от Вериного легкого касания. Она сидела на диване рядом со мной и плакала. Кожа под ее глазами распухла и порозовела, на кончике носа висела капля. Тебе плохо, спросила я и села, упершись руками в диван. Мне очень, очень, очень хорошо, ответила Вера, повисла на мне и зарыдала.

Никто и никогда не варил мне бульон, — плакала Вера.

Ты чего, — сказала я зачем-то.

Я так тебя люблю… ох.

Вера всхлипывала, я обняла ее крепко и зашептала что-то успокаивающее. А сама только и думала, как хорошо, что она сегодня холодная и еще ни разу не покашляла. Я почувствовала легкость в теле. Я тоже повисла на Вере. После обеда я ушла, потому что к Вере должна была прийти домработница, присматривающая за ней. Насколько я поняла, родители были против гостей. В другие части квартиры я тогда не попала.

Когда мы пришли к Вере после первого коллоквиума, она порезала манго и открыла бутылку белого вина. Предложила сесть на теплый пол, привалившись спинами к дивану. Наверное, вино было хорошим, но я точно не знаю: никогда раньше не пила белое. К концу бутылки разговорчивая Вера все чаще умолкала и начинала улыбаться так, будто знает что-то очень важное, чего не знаю я. Ты чего такая загадочная, спросила я Веру в шутку, а она глупенько захихикала — как в девичьей стае.

Я встала и пошла в санузел, там умылась и спустила воду в унитазе, как будто воспользовалась им. Когда я вернулась, Вера сидела с закрытыми глазами и мычала что-то типа мантры. Я опустилась рядом. Мне стало неловко, но снова уйти я не могла, это было бы обидно для Веры. Вдруг она замолчала и посмотрела на меня засиявшими глазами.

А скажи, почему ты пошла на журфак, — спросила Вера. — То есть какова твоя цель, твой путь.

Ну, я всегда очень хорошо знала литературу, ну и русский, понятное дело, — сказала я. — И мне надо было уехать в Москву.

Кстати, все время забываю, как твой город называется?

Железноводск.

Я не стала усложнять и говорить, что живу в поселке, вытекающем из города, и что название его — Железноводский, то есть это как город, но с двумя дополнительными буквами, но его никто так не называет, для всех наш поселок — это просто «совхоз». Такое Вера точно не стала бы запоминать.

Вера молчала, я тоже. Вера провела ладонью над увесистой свечкой с запахом корицы, потом над свечкой с запахом ванили, потом над еще какой-то свечкой, у нее их было много. В одиннадцатом классе я думала и про филфак, но решила, что там будет скучно и бедно. А больше вариантов уехать в Москву не было. Вера все еще водила ладонью над свечками и молчала. Вдруг я поняла, что не спросила ее.

А ты почему пошла на журфак?

Ох, милая, у меня все сложно, точнее, просто, в общем, у тебя бывает такое, что ты видишь себя в конкретном месте, даже представляешь, какая на тебе одежда, бывает?

Ну, наверное.

В общем, я очень хорошо, детально вижу момент, когда я сообщаю что-то важное и это меняет абсолютно все.

Не поняла, что, например?

Ну, что-то полезное, важное, я же уже вхожу в поток, в сотапанну, я должна нести свет и добро…

Куда?

…и чтобы это добро услышали все, увидели, узнали, и я хочу быть проводником мира и света, и чтобы даже Абаев с Максимовым услышали и все поняли, раскаялись…

Это кто?

Да… так, одноклассники.

Вера сделала паузу, продышалась, вылила в рот последнюю желтую каплю из бокала, встала и пошла к «домашнему бару», как она его называла. Достала оттуда еще бутылку вина, посветлее, вынула пробку с помощью электрического штопора и вернулась. Все это время я ничего не говорила, потому что чувствовала: не надо ничего говорить. И Вера молчала. Когда она села, я поняла, что она немного успокоилась.

А еще знаешь что, Настя? Я мечтаю писать.

В журналы?

Литературу. Настоящую, большую. Мне кажется, это мой путь.

Ого. Тогда надо, может, на филфак?

Нет-нет-нет… что ты, милая. Надо начинать вот с этого, чем мы занимаемся, с самого низа. Только я пойду дальше. Но не говори никому, понятно? Это секрет.

Хорошо.

Вера разлила вино, сделала крупный глоток, протянула бокал, мы чокнулись стеклом, потом Вера так же легонько коснулась своим лбом моей головы, улыбнулась и закинула на меня руку.

Мне кажется, мы с тобой как сестры, — сказала она.

Нет, Вера, мы лучше.

Утром Вера сварила нам кофе. Мне было горько, и я попросила долить молока. Вера нахмурилась и сказала, что не знает точно, есть ли у нее молоко. Тогда я сама подошла к холодильнику и взяла из него полупустой тетрапак. Понюхала: молоко свежее. Я долила немного в кофе и собиралась глотнуть, но Вера тут же забрала у меня кружку. Подсыплю хоть муската или корицы, а то совсем бессмысленно, сказала она. Я попробовала, со специями получилось прикольно. Сказала об этом Вере, и она чмокнула меня в макушку.

Серый утренний свет обнаружил неуютность квартиры, а вместе с тем — и Верину одинокость. Я поняла, почему подоконники закапаны воском и почему Верина одежда, баночки с косметикой, мелкий мусор вроде чипсовых пакетов, пахучие палки из Индии и статуэтки в восточном стиле разбросаны по кухне, спальне, хозяйскому санузлу и немного вокруг. Вера сама была похожа на подожженный фитилек в большом холодном стакане с застывшим воском, тепло и уют наплывали вокруг нее, но как же, наверное, страшно и грустно здесь одной. Давай зажжем свечи, как вчера, сказала я.

Вера улыбнулась, бросила плед на то место, где мы пили вино, и выставила в ряд несколько свечей. Я вспомнила о неприязни, которую на несколько минут испытала к Вере вчера, скомкала это чувство в бордовый липкий шар и навсегда вытолкала из головы. Это было от вина, мне просто померещилось. Мы сидели на полу, Вера положила голову мне на плечо, и ее мягкие волосы разбрызгались молочной карамелью по моей груди. А пойдем покурим, сказала Вера.

Из красивого общего холла с лифтами мы вышли в маленькую дверь к лестничному пролету. В Верином доме никто не ходил на свой этаж пешком, поэтому вся ступенчатая конструкция была запасной и выглядела просто, по-деловому. Там можно было спокойно курить и не бояться, что соседи вызовут ментов.

Мы укутались в куртки и сели на подоконник с ногами. Он хоть и был широким, все равно с трудом вмещал два тела, поэтому нам с Верой пришлось сплестись ногами, втереться кожами, а ступни сунуть друг другу под ягодицы. Верины ноги побледнели, но еще оставались загорелыми и блестящими. Я погладила ее коленку и подумала, что кто-то наверняка эту коленку целовал.

У тебя есть парень, — спросила я.

Нет, да и не было, если честно, — ответила Вера и опустила голову.

Ее макушку лизнул тусклый умирающий луч. Он пробил тучу всего на минуту, а потом исчез насовсем. Вера повернулась ко мне профилем и стала смотреть в улицу.

Шутишь?

Не шучу, не знаю, как так получилось, за мной в музыкалке ухаживал скрипач, но что-то у нас не вышло, а в школе был маленький класс, всего два парня, и те придурки.

А во дворе?

Вера ничего не ответила, и я подумала, что сглупила, потому что ну какие дворы могут быть в Москве в элитном доме — это у нас были компании, пиво в складчину, сидения на лавках, катания по холмам на разбитых жигулях. Такого не могло быть у Веры, к тому же это все ей совершенно не подходило, эта жизнь была моей. Я всегда считала, что парней не бывает только у страшненьких, хотя у красивых тоже иногда не бывает, но это если они задротки, неуверенные в себе, вырастающие сразу в бухгалтерию, а Вера была очень красивая, еще смешная и умная, и вот поэтому я удивилась, потом разозлилась сразу на всех парней, потом хотела пожалеть Веру, но сказала то, чего совсем не хотела говорить.

Слушай, а секс-то у тебя был?

Мне для этого нужно полюбить человека, а я пока никого не любила. А у тебя был?

Мой первый секс был с Сережей, после уроков, в четверг, у него дома. Сережа уже имел какой-то опыт, и меня никогда не интересовало, какой именно. Я тогда уже все понимала про секс и поэтому совершенно его не хотела, но чувствовала, что пора, Сережа, как сказала одна девчонка из дворовой компании, вечно ждать не будет. Как я и предполагала, все случилось быстро, больно, Сережа даже не целовался, пока дергался у меня между ног.

Второй, третий, четвертый и почти все другие сексы были не лучше. Хотя я помнила и один приятный раз, когда мы не подгадывали время, чтобы точно без родителей, а оказались на Сережиной даче, выпили вина, просто болтали, просто целовались, ничего такого не планировали, а потом я заметила, что у меня в животе стало горячо, и чем ниже, тем тяжелее, я тогда подумала, что это как цистит, только наоборот, зеркально, не в минус, а в плюс, то есть приятно, и у нас случился тот самый хороший, неторопливый, нежный раз. Больше ничего такого не было.

И теперь, пожив в Москве месяц с небольшим, я понимала, что по Сереже не скучаю и совсем его не люблю, просто он был симпатичным, рослым и дерзким, а я была отличницей-медалисткой с милым лицом, но не ботанкой, а той, что пьет пиво за гаражами, так что из нас получилась, как все говорили, красивая пара.

Ну, типа того, что-то такое, кажется, было, — так я ответила Вере на вопрос, был ли у меня секс.

Вера ничего уточнять не стала. Мы курили, Вера выдыхала дым почти сразу после втягивания, я задерживала его в легких. Раньше я посмеивалась над тем, как по-детски курит Вера, но теперь чувствовала стыд перед ее чистотой — за свое не пойми какое детство, беспорядочную юность, за то, что у меня уже все было. Я тогда подумала: как жаль, что я поторопилась. Потому что у Веры впереди, может быть, что-то волшебное, как показывают в фильмах, по большой любви и с нежностью. Первый секс бывает однажды, а у меня и на сто первый раз не случилось ничего особенного.

Слушай, а пофоткаешь меня на зеркалку, — спросила Вера.

Я не знала, как пользоваться зеркалкой, но согласилась. Думала, может быть, у меня получится схватить Верину одинокость, ее трепещущее тепло: мне бы хотелось, чтобы она увидела себя такой, какой я узнала ее тем утром. Мы зашли в квартиру, она подкрасила брови и веки, а вместо льняного сарафана надела черный шелковый халат.

Мы вернулись в подъезд, Вера подожгла сигарету и села на подоконник. Фоткай так, будто я не знаю, что ты здесь, сказала Вера. Она курила, а я снимала ее слева и справа, даже с корточек, потом показала, что получилось. Вера приближала и отдаляла картинки, рассматривала, хмурилась, потом принялась крутить фотоаппаратные колесики. А вот так теперь попробуй, сказала Вера, и не обрезай ноги. Я пощелкала ее сверху, снизу, с разных боков, поближе и подальше, я задерживала дыхание, чтобы руки не дрожали, очень старалась и закончила, только когда Вера докурила вторую сигарету.

Ничего так, прикольно, — сказала Вера.