Помоги проекту - поделись книгой:
Фактически в Соединенных Штатах (и, в меньшей степени, в Великобритании) в тех местах, где в последние годы наблюдается всплеск так называемой «смерти от отчаяния» – смертей в результате передозировки наркотиков, алкоголизма или самоубийства преимущественно среди мужчин среднего возраста рабочего класса – это, как правило, те, у кого рухнули традиционные структуры социальной поддержки. Такие мужчины чаще всего в разводе, редко посещают церковь и чаще лишены членства в профсоюзе или рабочего места, потому что они стали безработными или выполняют ненадежную, не связанную с профсоюзами и временную работу.
Вот почему, несмотря на стремление большой фармацевтической компании разработать таблетку от одиночества (действительно, таблетка, которая направлена на уменьшение воспринимаемого одиночества, в настоящее время проходит испытания, как и различные соединения, направленные на противодействие некоторым физиологическим воздействиям одиночества), мы должны сделать больше, чем просто попробовать лечить его симптомы или, что еще хуже, пытаться просто притупить их. Необходимо устранить коренные причины одиночества, осознавая, что решения должны быть политическими, экономическими и, конечно же, социальными, а не просто фармацевтическими.
И мы должны черпать надежду и ободрение в том факте, что решения возможны. Хотя разрушенные сообщества ведут к одинокой и потенциально нездоровой жизни, как мы видели, верно и обратное.
Как говорит Эдгар в «Короле Лире»: «Многое страдание ускользает от разума, / Когда у печали есть товарищи и дружба». Даже мимолетные положительные знакомства с другими людьми оказывают значительное влияние на здоровье: само присутствие друга в стрессовой ситуации связано с более спокойными физиологическими реакциями, такими как снижение артериального давления и уровня кортизола. Держась за руки с любимым человеком, можно получить анальгетический эффект, сравнимый с приемом обезболивающего. В то время как недавнее исследование старения показало, что даже поддержание относительно слабых связей с другими людьми в пожилом возрасте – игра в обычном клубе по бриджу, обмен праздничными открытками, общение с почтальоном – может обеспечить значительную защиту от потери памяти и деменции.
Наше здоровье, кажется, формируется не только сообществом и чувством связи с другими, но и добротой.
Добротой друзей и семьи, коллег, работодателей и соседей, а также добротой незнакомцев. Когда мы восстанавливаем наш мир после COVID-19, мы должны помнить об этом. А также то, как при неолиберальном капитализме доброта стала валютой, которую мы коллективно обесценили.
Кайф помощника
Имеет смысл, что то, что мы получаем доброту и заботу, заставляет нас чувствовать себя менее одинокими и полезно для здоровья. Но что менее очевидно, так это то, что доброта, забота и малые действия для других без ожидания чего-то взамен, имеют аналогичный эффект.
Существует значительный объем исследований, подтверждающих идею о том, что помощь другим полезна для нашего здоровья, особенно если у вас есть прямой контакт с человеком, которому вы помогаете. В начале 2000-х исследователи разослали анкеты 2016 членам пресвитерианской церкви по всей территории Соединенных Штатов, спрашивая их о религиозных привычках, физическом и психическом здоровье участников, а также об их опыте оказания и получения помощи. Даже после того, как были учтены пол, стрессовые жизненные события и общее состояние здоровья, те участники, которые постоянно участвовали в оказании помощи – посредством волонтерства, общественной деятельности и заботы о любимом человеке – имели значительно лучшее психическое здоровье.
Ряд других исследований также показал, что непосредственная помощь другим приносит пользу для здоровья, как психического, так и физического. Ветераны, страдающие посттравматическим стрессовым расстройством, проявляют меньше симптомов после ухода за внуками. Присмотр за детьми в детском саду снизил уровень кортизола и адреналина (еще одного гормона стресса) в слюне пожилых добровольцев. Когда подростки помогают другим, уровень их депрессии снижается. В то же время, в одном исследовании, проведенном Институтом социальных исследований Мичиганского университета, исследователи обнаружили, что у людей, которые не оказывали другим материальной или эмоциональной помощи, вероятность умереть в течении пяти лет исследования была более чем в два раза выше, чем у людей, которые заботились о друге, будь то партнеры, родственники, соседи или друзья. Вспомните Эбенезера Скруджа в «Рождественской песне» Чарльза Диккенса, чье превращение из скупого скряги в щедрого благотворителя к концу истории делает его одновременно счастливым и здоровым.
Когда мы помогаем другому человеку, при условии, что наша мотивация не является обидой или обязанностью, мы испытываем положительную физиологическую реакцию. Вот почему те, кто помогает другим часто испытывают так называемый «кайф помощника» – ощущение энергии, силы, тепла и спокойствия.
Это говорит о том, что
в одиноком веке важно не только, чтобы люди чувствовали заботу и действительно о них заботились, но и чтобы у них была возможность заботиться о других.
Так как же нам убедиться, что у каждого есть возможность как оказывать, так и получать помощь и заботу? Решение частично структурное. Гораздо легче быть полезным другим, когда вы не работаете все часы и чувствуете себя измотанным, и намного легче стать волонтером, если вы не совмещаете несколько работ или если ваш работодатель дал вам на это свободное время. Есть шаги, которые государство и работодатели могут и должны сделать в этом отношении, и мы не можем допустить, чтобы текущие экономические обстоятельства помешали этому. Точно так же, как в США после Великой депрессии и в Великобритании после Второй мировой войны рабочим было предоставлено больше прав и защиты, и было принято больше обязательств по защите благосостояния граждан, мы должны рассмотреть пандемию коронавируса как возможность разработать новые структуры и способы поведения, которые позволят нам лучше помогать друг другу.
Также необходим культурный сдвиг. Забота, доброта и сострадание должны быть чертами, которые мы активно поощряем друг в друге и более четко вознаграждаем. В последние десятилетия их недооценивали и за них недоплачивали. Поиск на ведущем сайте вакансий в январе 2020 года показал, что за вакансии, в описании которых указывается доброта, выплачивается лишь около половины от средней заработной платы. Двигаясь вперед, мы должны обеспечить, чтобы доброте и состраданию придавалось то значение, которого они заслуживают, и чтобы их ценность не определялась исключительно рынком. Акции «Аплодисменты для попечителей» (The claps for carers), раздавшиеся эхом по всему миру весной 2020 года, должны быть переведены во что-то осязаемое и постоянное. Ради нашего физического и психического здоровья и, как мы увидим, для нашей будущей безопасности мы должны быть уверены, что мы объединимся как сплоченное сообщество и сохраним преимущества социальных контактов.
Глава третья
Одинокая мышка
Белая шерсть. Розовый нос. Хвостик. Мышке три месяца. Она провела в своей клетке четыре недели в период вынужденного одиночества. Но сегодня к ней придет гость.
В его клетку входит новая мышь. «Наша» мышь оценивает ее. Существует «начальный образец исследовательской деятельности», как формулируют исследователи, проводящие испытание. И вдруг «наша» мышь делает пугающий ход. Она встает на задние лапы, машет хвостом и агрессивно кусает «незваного гостя», повалив его на землю. Последующая драка – агрессивная, жестокая и вызванная просто появлением другой мыши – исследователи снимают на видео. Они уже видели подобную сцену раньше.
Почти во всех случаях, чем дольше мышь находится в изоляции, тем агрессивнее она ведет себя по отношению к новичку.
Итак, мыши после изоляции набрасываются друг на друга. Но верно ли это для людей? Может ли сегодняшний кризис одиночества, усугубляемый неделями и месяцами социальной изоляции и блокировки, настраивать нас не только против самих себя, но и друг против друга? Может ли одиночество не только навредить нашему здоровью, но и сделать мир более агрессивным и злым?
О мышах и людях
В настоящее время существует множество научных исследований, которые связывают одиночество у людей с чувством враждебности по отношению к другим. Отчасти это происходит из-за первичного защитного действия, «отступления», как объясняет Жаклин Олдс, профессор психиатрии Гарвардского университета. Одинокие люди часто создают защитный барьер, который отрицает потребность в человеческом тепле и компании. Сознательно или нет, они «начинают посылать сигналы, часто невербальные, говоря другим людям: “Оставь меня в покое, ты мне не нужен, уходи”».
Есть еще кое-что, что одиночество делает с нашим мозгом. Несколько исследователей обнаружили связь между одиночеством и снижением уровня эмпатии, способности поставить себя на место других, понять их точку зрения или их боль. Это отражается не только на поведении, но и на мозговой деятельности. Многочисленные исследования показали, что в мозгу одиноких людей уровень активации височно-теменного соединения, части мозга, наиболее тесно связанной с эмпатией, снижается при столкновении со страданием других, тогда как у не одиноких он повышается. В то же время стимулируется зрительная кора одинокого человека, часть мозга, которая обычно обрабатывает бдительность, внимание и зрение. Это означает, что одинокие люди обычно реагируют быстрее – фактически на несколько миллисекунд – на страдания других, но их реакция предупредительная, а не восприимчивая. Точно так же, как одинокий организм усиливает свою реакцию на стресс, одинокий ум, встревоженный и сверхнастороженный, действует в режиме самосохранения, сканируя окружение на наличие угроз, а не пытаясь увидеть вещи с точки зрения пострадавшего человека. «Вы когда-нибудь гуляли в лесу и отпрыгивали назад, потому что видели палку на земле, думая, что это змея? – спрашивает доктор Стефани Качиоппо, директор Лаборатории динамики мозга Чикагского университета. – Одинокий разум все время видит змей».
Совсем недавно исследователи также обнаружили следующее: одиночество влияет не только на то, как мы видим мир, но и на то, как мы его категоризируем. В ходе исследования, проведенного в 2019 году в Королевском колледже Лондона, 2000 18-летних подростков попросили описать дружелюбие своего района. Тот же вопрос они также задали братьям и сестрам участников. Если коротко, более одинокие братья и сестры воспринимали свое окружение как менее дружелюбное, менее сплоченное и менее заслуживающее доверия, чем их брат или сестра, которые меньше страдали от чувства изолированности. Таким образом, одиночество – это не просто индивидуальное состояние. По словам профессора Джона Качиоппо, оно «частично действует, формируя то, что люди ожидают и думают о других людях».
Гнев, враждебность, склонность воспринимать окружающее как угрожающее и безразличное, пониженная эмпатия – одиночество может породить опасную комбинацию эмоций с глубокими последствиями для всех нас.
Потому что кризис одиночества разыгрывается не только в приемной врача, но и на избирательных участках, с последствиями для демократии, которые глубоко беспокоят тех, кто верит в общество, основанное на единстве, инклюзивности и терпимости.
Это связано с тем, что для хорошего функционирования демократии – под которой я подразумеваю справедливое согласование интересов различных групп при обеспечении того, чтобы потребности и жалобы всех граждан были услышаны – должны быть прочными две группы связей: те, которые связывают государство с гражданином, и те, которые соединяют граждан друг с другом. Когда эти узы связи разрушаются; когда люди чувствуют, что не могут доверять или полагаться друг на друга и разобщены эмоционально, экономически, социально или культурно; когда люди не верят, что о них заботятся, и чувствуют себя маргинализированными или брошенными, не только общество раскалывается и поляризуется, но и люди теряют веру в саму политику.
Эта та ситуация в которой мы сегодня находимся. Узы, связывающие нас друг с другом и с государством, ослабли в этот Одинокий Век, потому что все больше людей чувствуют себя изолированными и отчужденными, оторванными как от своих сограждан, так и от ведущих политиков, которые, по их мнению, не слушают их или не заботятся об их интересах.
Несмотря на то, что это было просто тенденцией в течение некоторого времени, опасность заключается в том, что пандемия усугубит это. Экономические трудности могут привести к более глубокому разочарованию в наших политических лидерах, особенно если они воспринимаются как несправедливые, в то время как страх риска заразиться COVID-19 заставляет многих из нас опасаться наших сограждан как на глубоко инстинктивном, так на и физическом уровне.
Это должно беспокоить всех нас, потому что, как мы видели в последнее время,
такие условия создают благодатную почву для эксплуатации ее политиками, стремящимися к крайностям, популистами, тонко чувствующими недовольство людей и стремящимися использовать его для политической выгоды.
Под «популистами» я подразумеваю политиков, которые открыто противопоставляют «народ», который, по их утверждениям, они не просто представляют, но и единственные обладают способностью делать это экономической, политической или культурной «элите», которую они обычно демонизируют; эта «элита» часто включает в себя ключевые институты, которые объединяют законное и толерантное общество, будь то парламент, судебная система или свободная пресса. В частности, в случае правых популистов их риторика обычно подчеркивает культурные различия и важность национальной идентичности, часто изображая их нацию как страну, находящуюся под угрозой «вторжения» иммигрантов или представителей других национальностей или религий. Поступая так, они представляют очень серьезную угрозу сплоченному обществу, в котором существует уважение к институтам и нормам, которые нас связывают, а также культуре терпимости, понимания и справедливости. Они стремятся разделить общество, а не объединить его, и готовы разжигать расовую, религиозную и этническую напряженность, если это соответствует их целям. Одинокие люди, тревожные и недоверчивые, отчаянно нуждающиеся в принадлежности, но постоянно «видящие змей», являются их идеальной – и наиболее уязвимой – аудиторией.
Одиночество и политика нетерпимости
Ханна Арендт первой написала о связи между одиночеством и политикой нетерпимости. Один из титанов интеллектуальной мысли двадцатого века, Ханна Арендт выросла в немецком городе Кёнигсберге (ныне Калининград в России), городе одного из ее величайших философских вдохновителей, Иммануила Канта. В то время как жизнь Канта отличалась крайней укорененностью – он никогда не покидал родного города, и, как гласит популярная легенда, горожане Кёнигсберга сверяли часы по его неизменно регулярным прогулкам, – жизнь Арендт была жизнью изгнания и лишений.
Ее родители были ассимилированными евреями. «Слово “еврей” никогда не упоминалось дома», – вспоминала она позже, но растущая волна антисемитских преследований в Германии быстро заставила ее осознать свою религиозную принадлежность. Переломным стал 1933 год: год пожара Рейхстага и захвата власти Гитлером. Арендт жила в Берлине, предлагая свою квартиру в качестве убежища для оппозиционеров Гитлера и проводя нелегальные исследования для Немецкой сионистской организации о масштабах официального антисемитизма. Гестапо стало известно о ее деятельности и Арендт с ее матерью заключили в тюрьму на восемь дней. После освобождения в ожидании суда, несмотря на отсутствие законных проездных документов, они вдвоем бежали из Германии; сначала в Прагу через леса Рудных гор и сочувствющую немецкую семью, чей дом пересекала граница; затем в Женеву через друга семьи социалиста, работавшего в Лиге Наций. Арендт, теперь не имеющая гражданства, затем отправилась в Париж, где прожила семь лет как «беженка без документов».
Когда нацисты вторглись во Францию в 1940 году, Арендт разлучили с ее мужем Генрихом Блюхером, активистом, также бежавшим из гитлеровской Германии, и отправили в печально известный лагерь для интернированных Гюрс на юге Франции. В хаосе поражения Франции она сбежала и воссоединилась со своим мужем в маленьком городке Монтобан. Затем паре удалось получить экстренную визу в США, они пересекли испанскую границу через Пиренеи, сели на поезд до Лиссабона и через три месяца наконец отплыли в Нью-Йорк в апреле 1941 года.
Это был удачный побег. Летом 1941 года Государственный департамент прекратил свою экстренную визовую программу, перекрыв еще один выходной путь для евреев, спасающихся от нацистов. За восемь лет, что Арендт прожила жизнью беглянки – жизнью без оседлости и бегства только по той причине, что она была еврейкой, – немцы попали под чары нацистского тоталитаризма.
После войны документальные свидетельства, представленные на Нюрнбергском процессе, обнажили весь ужас нацистской машины истребления. Как такое могло случиться, недоумевала Арендт? Что побуждает обычного человека участвовать или, по крайней мере, терпеть промышленно развитый план совершения геноцида? Арендт стремилась «выявить основные элементы нацизма, проследить их в прошлом и обнаружить лежащие в их основе реальные политические проблемы». В 1951 году она опубликовала культовую и неоднозначную книгу на эту тему: «Истоки тоталитаризма». Это широкий том, охватывающий рост антисемитизма, роль пропаганды и империалистический сплав расизма и бюрократии. Но в конце книги она обращается к тому, что кажется удивительным: к одиночеству. Для Арендт тоталитаризм «основан на одиночестве… которое является одним из самых радикальных и отчаянных переживаний человека». Находя своих единомышленников в тех, чья «главная характеристика… это не жестокость и узколобие, а изоляция и отсутствие нормальных социальных отношений, – она утверждает, что для тех,
«кто чувствует, что ему нет места в обществе, именно через подчинение своей индивидуальности идеологии одинокие заново открывают свое предназначение и самоуважение».
Одиночество, или «опыт полной непричастности к миру – это, – пишет она, – сущность тоталитарного правления, подготовка его палачей и жертв».
Одиночество, о котором говорит Арендт, перекликается с ключевыми аспектами моего определения: чувства маргинализации и бессилия, изоляции, исключения и лишения статуса и поддержки. И эти критерии одиночества представляют собой явную и растущую опасность здесь и сейчас, в двадцать первом веке.
Одиночество и новый век популистов
Ясно, что сегодня наш мир – это не Германия 1930-х годов. Несмотря на рост популизма во всем мире за последние несколько лет и ряд авторитарных лидеров, включая Виктора Орбана в Венгрии, Родриго Дутерте из Филиппин, Си Цзиньпина в Китае и Реджепа Тайипа Эрдогана в Турции использующих прикрытие COVID-19, чтобы еще больше укрепить свою власть и подавить свободы своих граждан, мы не переживаем повсеместного возникновения тоталитарного правления.
Однако есть предостережения из истории, которые мы не должны игнорировать. Воздействие COVID-19 заставило многих сравнить сегодняшний день с Великой депрессией 1930-х годов, когда безработица и бедность росли.
И одиночество, и ухудшение экономических условий часто взаимосвязаны: исследователи установили, что безработные значительно более одиноки, чем те, у кого есть работа,
а также что бедность увеличивает риск социальной изоляции. Более того, одиночество уже стало «повседневным опытом постоянно растущих масс», как писала Арендт о довоенной Германии, еще задолго до того, как разразился коронавирус. Это явление, которое в последние годы активно использовалось в политических целях правыми популистскими лидерами и экстремистскими силами на периферии демократии.
Одиночество, конечно, не единственная движущая сила популизма. Рост современного популизма имеет культурные, социальные и технологические предпосылки, а также экономические причины. К ним относятся быстрое распространение дезинформации и разногласий в социальных сетях, столкновение между либеральными и консервативными, прогрессивными и традиционными ценностями и демографические изменения. Более того, опыт популизма в разных странах может иметь разное сочетание причин.
Также было бы неправильно говорить, что каждый, кто чувствует себя одиноким или маргинализированным, голосует за популистов либо правых, либо левых, точно так же, как не каждый, кто одинок, заболевает. Даже среди тех, кто чувствует себя социально, политически или экономически маргинализированным, явно много тех, кто продолжает надеяться, что основные партии откликнутся на их потребности, в то время как другие предпочитают полностью игнорировать избирательную урну.
Но главной и часто упускаемой из виду причиной того, почему в последние годы так много людей проголосовало за лидеров популистов, особенно за правых популистов, является одиночество. Как мы увидим, растущий объем данных показывает значительную роль, которую чувство изоляции и отчуждения сыграло в трансформации нашего политического ландшафта, с тревожными отголосками открытий Арендт.
Одиночество и политика недоверия
Еще в 1992 году исследователи начали замечать корреляцию между социальной изоляцией и голосованием за Жана-Мари Ле Пена из ультраправого Национального фронта во Франции. В Нидерландах исследователи, обработавшие данные, собранные более чем 5000 участников в 2008 году, обнаружили, что чем меньше люди верили в то, что окружающие будут заботиться об их интересах, а не намерены причинять им вред, тем больше вероятность того, что они проголосуют за PVV, националистическую правую популистскую партию Нидерландов.
По другую сторону Атлантики в ходе опроса, проведенного в 2016 году Центром изучения выборов и демократии, 3000 американцев спросили, к кому они в первую очередь обратятся, если им понадобится помощь в решении различных проблем, от ухода за детьми до финансовой помощи, советов по отношениям и до поездки. Результаты были показательными. Избиратели Дональда Трампа значительно чаще, чем сторонники Хиллари Клинтон или Берни Сандерса, отвечали не ссылаясь на соседей, общественные организации или друзей, а непринужденно: «Я просто полагаюсь на себя». Они также чаще сообщали, что у них меньше близких друзей, меньше знакомых, и они проводят меньше часов в неделю с ними. Другие исследователи из Института исследований общественных религий, исследующие черты сторонников республиканцев на заключительных этапах республиканских праймериз[3] в 2016 году, обнаружили, что
сторонники Дональда Трампа в два раза реже, чем сторонники его главного оппонента Теда Круза, или вообще никогда не участвовали в общественных мероприятиях, не состояли в спортивных командах, книжных клубах или родительско-учительских организациях.
Обратное следствие также верно. Крупное исследование, в котором приняли участие 60 000 человек в семнадцати европейских странах в течение пятнадцати лет, показало, что люди, которые были членами «гражданских ассоциаций» – таких как добровольческие группы и ассоциации соседей – значительно реже голосовали за правые популистские партии в своей стране, чем люди, которые нигде не состояли. Аналогичные выводы исследователи сделали и для Латинской Америки.
Кажется, что,
чем сильнее мы завязаны в наше широкое сообщество, чем больше мы чувствуем, что вокруг нас есть люди, на которых мы можем положиться, тем меньше вероятность того, что мы прислушаемся к призыву правых популистов.
И хотя корреляция не обязательно означает причинно-следственную связь, есть логика, почему это так. Потому что именно через вступление в местные ассоциации, волонтерство, взятие на себя роли лидера сообщества или просто участие в общественной деятельности или поддержание наших дружеских отношений мы можем практиковать инклюзивную демократию – учиться не только тому, как объединяться, но и тому, как управлять и примирять наши разногласия. И наоборот, чем меньше у нас социальных связей, чем более изолированными мы себя чувствуем, и чем меньше у нас опыта в преодолении разногласий и в вежливом и сотрудническом поведении друг с другом, тем меньше вероятность того, что мы будем доверять нашим согражданам и тем более привлекательными мы можем считать эксклюзивную и разделяющую форму сообщества, которую педалируют популисты.
Одиночество маргинализации[4]
Однако быть одиноким – это не просто чувство социальной изоляции или отсутствие общественных связей. Это также означает, что вас не слышат и не понимают. У швейцарского психиатра Карла Юнга было такое понимание:
«Одиночество возникает не из-за того, что рядом нет людей, а из-за невозможности сообщить о вещах, которые кажутся важными самому себе, или из-за взглядов, которые другие считают неприемлемыми».
Как мы видели в последнее время, сторонники популистов особенно отчаянно нуждались в том, чтобы их экономическая боль и вытекающее из этого чувство маргинализации и изоляции были признаны теми, кто находится у политической власти. Чтобы они почувствовали, что на самом деле они не такие. Свидетельства американских железнодорожников перед президентскими выборами 2016 года показывают, как Дональд Трамп перекраивал политическую карту, активно играя на этом, заставляя многих из тех, кто чувствовал себя экономически брошенным и неуслышанным, – особенно людей, которые исторически не чувствовали себя так, – почувствовать себя услышанными. Это мнение преобладало среди огромного числа представителей этого округа на президентских выборах 2020 года.
Расти – машинист локомотива, которому за 40, из Этовы, округ Макминн в восточном Теннесси. Его дед и отец работали на железной дороге и всю жизнь голосовали за демократов. Он тоже, ну, то есть, до 2016 года. «В детстве меня просто как бы учили, что если ты собираешься быть членом профсоюза и синим воротничком, готов пойти туда и запачкать руки, тебе нужно быть демократом», – сказал он. Но «если честно, чем усерднее я работаю, тем меньше я получаю, знаете ли, я не вижу, чтобы мое положение становилось лучше». Для Расти и его коллег-инженеров, чей труд был необходим для ежегодной транспортировки миллиардов тонн угля, законопроекты эпохи Обамы привели скорее к экономии. Они были своего рода предательством. «Я просто чувствую, что он пришел со своим законом об экологически чистом использовании угля и другими своими политиками, что он причинил мне боль», – сказал Расти. Его голос надрывался. «Он причинил мне боль лично», доставил большие «трудности». Напротив, Дональд Трамп был единственным кандидатом, который «говорил все как есть», единственным, кого заботило, что чувствует Расти, и кто хотел услышать о его проблемах.
Его друг по работе и бывший демократ Гэри так же верил в загорелого кандидата в президенты: «Когда Трамп сказал, что собирается вернуть наши рабочие места в Соединенные Штаты, и он собирается пересмотреть торговые соглашения, я подумал: “Вау, Я собираюсь проголосовать за Трампа”». Гэри продолжил: «Трамп – единственный, кто поддерживает бедных и представителей среднего класса. Он единственный, кто, кажется, заинтересован в помощи трудящимся. Он наша единственная надежда».
Терри, еще один бывший избиратель-демократ, согласился с этим. Этот отец восьмерых детей из восточного Теннесси с двадцатилетним стажем работы на железной дороге, который обнаружил, что живет «от зарплаты до зарплаты» вместо «довольно хорошей жизни», которой он жил раньше, использовал язык, похожий на Гэри и Расти: «Трамп позаботится о своих людях», – сказал он, в то время как предыдущие политические лидеры, по его мнению, игнорировали их потребности, когда дело касалось защиты их занятости и обеспечения достойного уровня жизни.
Там, где когда-то Демократическая партия или, по крайней мере, профсоюз могли давать надежду, многие из тех, кто чувствовал себя маргинализованным как в 2016, так и в 2020 году, возложили всю свою веру на Трампа, особенно белые избиратели из рабочего класса. Это было особенно актуально в тех местах, где инфраструктура сообщества была слабой, социальные связи были подорваны, а граждане чувствовали себя экономически уязвимыми. Такие места, как дома Терри и Расти в восточном Теннесси, где в предыдущее десятилетие закрывались угольные шахты и все еще зияли раны от финансового кризиса 2008 года, – все это подпитывает убеждение, что влиятельные люди в Вашингтоне не могут беспокоиться о потребностях обычных рабочих.
Улучшит ли политика Трампа на самом деле жизнь его сторонников, казалось, почти не имело значения, в отличии от факта, что он, казалось, слушал, в то время как другие политики производили впечателние глухих к их крикам и потребностям их экономически разоренных сообществ. Стратегию «Я единственный, кого это действительно волнует» Трамп усилил во время своей попытки переизбрания. «Нэнси Пелоси заинтересована только в спасении плохо управляемых, охваченных преступностью демократических городов и штатов. Это все, что ее интересует. Она не заинтересована в помощи людям», – заявил он в ходе предвыборной кампании 2020 года. В то время как Байден активно пытался противостоять такой повестке, проводя кампанию по восстановлению рабочих мест, напоминая избирателям из рабочего класса о своем послужном списке сторонника профсоюзов и выделяя происхождение своих корней из рабочего класса, для многих избирателей Трампа этого было недостаточно.
Одиноко чувствовать себя экономически незащищенным.
Но еще более одиноко чувствовать, что никому нет дела до вашей борьбы, особенно тем, кто находится у власти и, по вашему мнению, должен оказывать помощь и поддержку.
Именно это было большим достижением Трампа, которому удалось убедить многих, что ему не все равно.
Популисты продолжают убеждать массы не только в США. Эрик – молодой парижский пекарь, который любит шотландские танцы, рэп и видеоигры. Когда я разговаривала с ним в 2019 году, я сочла его серьезным, прямым и очень вежливым. Он очень открыто говорил о боли и разочаровании из-за того, что у него тяжелая работа, при этом заработок чуть выше минимальной заработной платы. Как и многие молодые люди, Эрик чувствует, что карты общества будто сложены против него. «Экономическая система несправедлива, – объяснил он, – недостаточно много работать, нужно работать еще больше. Если ты хорош, то этого недостаточно. Ты должен быть супер-хорошим и знать нужных людей, иначе ты не заработаешь достаточно, чтобы прожить». Также он во всем объеме поделился со мной тем, как он чувствовал себя до боли «покинутым», он рассказывал – а его голос был одновременно грустным и рассерженным – о том, как он не верит, что государство будет рядом с ним, если он будет болен или когда он будет стар, и как одиноко он себя от этого чувствует.
Эрик является видным членом молодежного крыла Rassemblement National (Национальное объединение). Эта правая популистская партия, ранее известная как Национальный фронт, с долгой ксенофобной историей, в 2018 году была переименована и остается одной из самых популярных политических партий Франции. В своем предыдущем воплощении она была связана с попытками подорвать ужасы Холокоста, а его основатель, а затем лидер Жан-Мари Ле Пен называл нацистские газовые камеры «моментом в истории Второй мировой войны». В последнее время, при дочери Ле Пен Марин, антииммигрантская риторика партии была направлена против мусульманской общины Франции, которую она изображает как истинного хозяина радикального ислама, «осьминога с щупальцами повсюду, в [иммигрантских] кварталах, ассоциациях, спортивных клубах». Марин Ле Пен подверглась судебному преследованию со стороны правозащитных групп в 2015 году за разжигание ненависти, когда в своих комментариях она сравнивала мусульманские молитвы на улицах с нацистской оккупацией. Хотя в конечном итоге она была оправдана, ее риторика зашла далеко.
Как однажды Эрик мог найти бы свой политический дом в левой Социалистической партии Франции, сегодня именно в этой праворадикальной националистической и популистской партии он нашел свое место. Как и бывшие демократы железнодорожники, которые обратились к Трампу в 2016 году, он считает, что только Национальное объединение «защищает маленьких людей», одним из которых он гордится быть, людей, которых другие партии «бросили». Провал левых, конечно же, заключается в том, что в глазах многих они перестали рассматриваться как политическая группировка, в основе которой лежат интересы «забытых» и «брошенных».
Такое чувство покинутости находит отражение в более масштабных исследованиях по всей Европе.
Исследователи проанализировали 500 интервью с людьми из оплотов правых во Франции и Германии, таких как Гельзенкирхен-Ост, захудалый пригород к северо-востоку от Эссена, страдающий от высокого уровня безработицы и где антииммигрантская партия Альтернатива для Германии (АдГ) набрала почти треть голосов на выборах 2017 года (в три раза больше голосов, чем она получила на национальном уровне), а также район Ле Камп в Лон-Плаж на севере Франции, где 42,5 % избирателей на президентских выборах 2017 года во Франции выбрали Марин Ле Пен. Они обнаружили, что всепроникающее чувство «покинутости» было доминирующей и повторяющейся темой среди опрошенных.
По всему миру количество тех, кто чувствует себя социально и экономически маргинализированными, кто считает, что традиционные политические партии, которые когда-то защищали их, теперь отбросили их в сторону и не прислушиваются к их опасениям или не дают ответов на их жалобы, ставшее непропорционально большим в первые десятилетия двадцать первого века, поддерживает политически крайние партии. И понятно, почему так происходит.
Если вы чувствуете себя маргинализированным, игнорируемым, невидимым и появляется кто-то, кто обещает вас увидеть и услышать, это, очевидно, будет привлекать вас.
Будь то боевой клич Трампа «Забытые мужчины и женщины США больше не забыты!» или клятва Марин Ле Пен служить «забытой Франции, Франции, покинутой самопровозглашенной элитой», такие тщательно подобранные сообщения вполне могут быть заманчивыми. А реальность такова, что многие были забыты на десятилетия, поскольку за неолиберальным капитализмом и деиндустриализацией последовал финансовый кризис 2008 года и последующая рецессия в сочетании с политикой жесткой экономии. В совокупности они понесли асимметричные экономические потери: среди тех, кто чувствовал, что они страдают больше всего, были мужчины с более низкой квалификацией – целевой рынок для правых популистов.
Одиночество и потеря статуса и уважения
Многие популистские лидеры понимают и другое: одиночество – это не только чувство забытости, социальной изоляции или лишения голоса, но и чувство утраты. Конечно же потеря сообщества. Также потеря экономической безопасности. Но также в решающей степени потеря социального положения. Помните определение Арендт об одиноких как о тех, кому «нет места в обществе»? И социальное положение неразрывно связано, особенно для мужчин, с товариществом, гордостью и статусом, которые приходят не только с работой, но и с достойной работой со своей историей, взаимопомощью и целью. Действительно, в риторике Трампа «Сделать Америку снова великой» имеется в виду восстановление старого мирового порядка, в котором традиционные отрасли промышленности находятся в центре районов, обеспечивая занятость, которая создает как мощное чувство собственного достоинства, так и сильное чувство общности. Помните его часто повторяемое обещание вернуть «наших великих шахтеров к работе»? В мире, в котором «я произвожу, следовательно, я существую», в котором постыдно быть безработным или иметь работу с низким статусом, особенно приветствуется перспектива возрождения сообщества и восстановления социального положения.
Поэтому неудивительно, что обещания Трампа так понравились железнодорожникам, таким как Терри, который сетовал на то, что «раньше мы гордились работой на железной дороге, гордились тем, что мы сделали, а теперь никто не гордится». Или Гэри, который записал список заводов в своей области, которые были закрыты в последние годы (будь то стекольный завод Libbey-Owens-Ford, Union Carbide, True Temper или военно-морской артиллерийский завод недалеко от его родного города Южного Чарльстона), заводов, которые производили разные вещи. Далее Гэри объяснил, что, хотя «есть и другие рабочие места, которые можно получить… работа в сети быстрого питания, продуктовом магазине или в супермаркете Walmart – все это низкооплачиваемая работа».
Вопрос о том, неизбежно ли на таких работах платят меньше, чем на старых фабричных работах, остается спорным. Но дело не только в том, что эти «новые» рабочие места низкооплачиваемые. Более серьезная проблема заключается в том, что это работа, которая считается принижающей социальный статус и положение, работа, при которой человек, возможно, не гордится тем, что занимается ею. Еще до того, как пандемия коронавируса привела к резкому росту безработицы, такие
«работы с низким статусом» были единственным, что предлагалось все большему числу людей, особенно в бывших производственных центрах и деиндустриальных регионах.
Низкие показатели безработицы скрыли это, тем самым замаскировав неудовлетворенность и недовольство, которые прятались за статистикой.
Социологи Ноам Гидрон и Питер А. Холл считают, что именно чувство приниженного статуса, возможно, даже больше, чем заработок как таковой, лежит в основе того, почему так много белых мужчин из рабочего класса, в особенности такие, как Гэри, Расти, Терри или Эрик, повернулись в последние годы к правым популистам. В статье 2017 года, в которой они проанализировали взаимосвязь между чувством потери социального положения и предпочтениями при голосовании в двенадцати развитых демократиях в период с 1987 по 2013 год, они обнаружили, что белые мужчины без высшего образования, которые чувствовали, что им не хватает социального статуса – или из-за низкого качества работы, доступной им, или потому, что у них не было работы, или потому, что они чувствовали, что их положение ухудшилось из-за повышения статуса лиц с высшим образованием, небелых и женщин – значительно чаще голосовали за правые популистские партии, чем те, кто не ощущал ухудшения положения своего статуса. За это такие партии обещали им уважение и восстановление статуса.
Как заявил Дональд Трамп во время предвыборной кампании в 2016 году: «Хотя мой оппонент клевещет на вас как на прискорбных и неисправимых, я называю вас трудолюбивыми американскими патриотами, которые любят свою страну и хотят лучшего будущего для всего нашего народа. Вы… солдаты и матросы, плотники и сварщики… Вы американцы, и вы имеете право на правительство, которое чтит вас, лелеет и защищает вас. Каждый американец имеет право на достойное и уважительное обращение в нашей стране».
Возвращаясь к этой теме в 2020 году, Трамп снова решил активизировать свою базу, апеллируя к их стремлению к статусу и самоуважению: «Гордые граждане, подобные вам, помогли построить эту страну», – написал бывший президент в Twitter в октябре 2020 года, продолжая: «И вместе мы вернем нашу страну. Мы вернем власть вам, американскому народу».
Торговля сообществом
Есть еще кое-что, что предлагают популисты: принадлежность. Для кадров, утративших не только статус, но и ту общность, которую до сих пор обеспечивала их работа и их профсоюзы, и которые были несоразмерно изолированы и лишены социальных связей, это также было чрезвычайно важно. Потеря «братства», когда он и его коллеги-инженеры столкнулись друг с другом из-за малого количества рабочих мест, была тем, помимо всего прочего, что Расти особенно оплакивал.
Именно в эту пустоту общности и взаимности популисты вроде Трампа так успешно и целеустремленно шагнули со своим собственным очень ясным и ярким взглядом на принадлежность.
Подумайте о митингах Трампа, которые были основным продуктом его деятельности на протяжении всей его политической карьеры, не только до того, как он стал президентом, но и после, насчитывая почти семьдесят за первые три года его президентского срока – он продолжал проводить их даже в разгар пандемии. Хотя, конечно, митинги проводят и другие американские политики, митинги Трампа были качественно иными. Они привлекали людей не только как политические демонстрации, но и как массовые общественные ритуалы, на которых люди чувствовали себя частью товарищества. Они были семейным делом, на которое регулярно затягивало три поколения: матерей и сыновей, бабушек и дедушек. В отличие от митингов его политических соперников, где люди обычно появлялись в своей повседневной одежде, на митингах Трампа вы видели море одетых в красное людей в одинаковых шляпах, со значками и футболками с надписью «Make America Great Again» (Сделаем Америку снова великой). Повторяющиеся плейлисты («Гордимся быть американцами», иногда на повторе) означали, что люди могли подпевать знакомой музыке, поскольку она заполняла фон патриотическими мантрами. Одни и те же скандирования и аплодисменты означали, что каждый член аудитории чувствовал себя синхронно с тысячами других. В то время как предвыборные митинги Хиллари Клинтон были серьезными и некоторые могли бы назвать их вполне скучными, а действия Байдена были одновременно сдержанными и ограниченными, учитывая его приверженность соблюдению протоколов безопасности и профилактики COVID-19, действия Трампа были больше похожи на театральные мероприятия и встречи фанатов реслинга, даже несмотря на то, что бушевал коронавирус.
Также были лингвистические предпочтения, риторика, которую Трамп использовал для усиления этого чувства близости, единства. Трамп преимущественно говорил во множественном числе от первого лица, неоднократно используя «мы» и «нас», чтобы создать реляционную связь, хотя, конечно, у него почти нет ничего общего со многими из его сторонников.
Это «заставляет людей чувствовать, что они на самом деле включены в то, что происходит, – сказал один из участников митинга, – одновременно чувствовать себя связанными друг с другом и с Трампом».
В то же время он неоднократно обращался к «людям»: «прекрасным людям», «удивительным людям», «великим людям». На самом деле слово «люди» было самым распространенным в его речах.
Эти методы – фирменное снаряжение, кричалки, заявления «мы» и бесконечные призывы к коллективу – характеризовались политической зрелищностью и смекалкой, которые, возможно, уходят своими корнями в американские мегацеркви и даже дальше, в движение Возрождения девятнадцатого века. Таким образом, митинги Трампа были чем-то большим, чем заготовленные речи и рукопожатия. Это было то, что автор Джонни Дуайер назвал «разновидностью Сопричастия». Сам Трамп отметил их накаленную, квазирелигиозную атмосферу. На открытии своего первого митинга 21 августа 2017 года он сиял перед толпой и упомянул самого известного евангелиста Америки. «Так красиво, – сказал он – Теперь я знаю, что чувствовал великий Билли Грэм».
Мнимое чувство принадлежности
Трамп смог заставить людей почувствовать, что они значимы, что казалось почти уникальным для американской политики. Он удовлетворил жажду принадлежности, дал почувствовать себя частью чего-то тем многим, для кого традиционные узы рабочего места и более широкого сообщества разрушились – если говорить прямо то он удовлетворил нашу основную эволюционную потребность быть частью чего-то большего, чем мы сами.
В Европе динамика была очень похожей: митинги и общественные собрания эффективно использовались для привлечения людей к популистским партиям и их лидерам. В Бельгии на фестивалях, спонсируемых правой популистской партией Vlaams Belang (Фламандский интерес) – националистическая партия с антииммиграционным принципом – сторонники «разделили свое время между антииммиграционными речами внутри и фестивалем снаружи, который включал в себя раскраску лица, надувные замки и стенд для книги “Похищение Европы”». За границей в Германии митинги АдГ имеют много общего с митингами Дональда Трампа: семьи приходят с воздушными шарами, делятся напитками на столах для пикника и сжимают самодельные плакаты с надписями вроде «Björn Höcke: Kanzler der Herzen» (Бьёрн Хокке: Канцлер сердец). Тем временем в Испании правопопулистская организация Vox (Голос) собирает людей на ориентированные на молодежь пивные вечера, которые она проводит в ночных клубах и барах, куда не допускаются лица старше двадцати пяти лет.
И снова используемый язык – это язык сообщества, намерение создать чувство принадлежности, которое их сторонники не смогли найти где-либо еще в двадцать первом веке.
«Лига – это большая семья», – снова и снова повторяют на своих митингах итальянские правые популистские политики из Лиги.
Поделиться книгой: