Подчасок с поста «Старик»

— А как население? — осторожно спросил полковник Эбеналь. — И потом, в нашем тылу останется армия Махно…

— Нестор Иванович Махно, — обычно в белой армии махновцев называли просто бандитами, но теперь положение, как видно, изменилось, и вот даже князь Горицкий именует Махно почтительно, — будет с нами в одном строю, — заверил князь. — К нему в одно время со мной направлены доверенные люди. А население… Мне больно говорить об ошибках нашего движения, я сам участник его…

…Для Игоря Мстиславовича Горицкого даже Временное правительство во главе с князем Львовым, а потом Керенским было неприемлемо; он вместе с генералом Корниловым шел на Петроград, чтобы уничтожить «революционную заразу» в столице. Потом бегство на Дон, отчаянное наступление на Екатеринодар по бездорожью, по весенней распутице, наступление, названное самими участниками «ледовым походом», стремительное движение на Москву и еще более стремительное бегство назад, к Черному морю.

От опасностей князь Горицкий не бегал. Его полк первым вошел в Гатчину, его отряд штурмовал Екатеринодар, его часть заняла Новосиль, от которого до Москвы оставалось всего триста верст, и Игорь Мстиславович однажды в ясный осенний день поднялся на горку и долго смотрел в бинокль на север, и ему казалось, что за холмами, за глубокими долинами Неручи, Любовши, Переволочны и Сосны, в дрожащем мареве сияют золотые маковки Кремлевских соборов, а в кармане он уже ощущал тяжесть миллиона рублей, обещанного донскими капиталистами полку, который раньше всех войдет в первопрестольную.

А в отступлении полк князя Горицкого был последним. Полк удерживал подступы к Харькову, мост через Дон в Ростове. И когда все было кончено и Новороссийск забит деморализованной толпой — остатками Добровольческой армии, когда из порта уходили последние, набитые до отказа суда, а сам «царь Антон» — генерал Деникин стоял на внешнем рейде на миноносце «Капитан Сакен», остатки полка князя Горицкого еще пытались удержать проход в горах — Волчьи Ворота.

— Не все держали в чистоте наше белое знамя. Многие предавались разврату, кутежам…

Князь даже зубами скрипнул: не только мелкая сошка — сам командующий Добровольческой армией генерал Май-Маевский неделями пьянствовал беспробудно; при сдаче Харькова его, как мешок с мякиной, в бесчувственном состоянии погрузили в машину. Генерал даже фуражку потерял и почти двести верст ехал, подставив лысину дождю и снегу; впрочем, этого он и не ощущал.

— …Антон Иванович[7], — продолжал Горицкий, и в голосе его послышались скорбные нотки, — разрешил в исключительных случаях проводить самоснабжение, а очень часто это превращалось в откровеннейший грабеж, что восстанавливало население не только против самих нарушителей порядка, но и против всего белого движения. А сколько злоупотреблений допускала наша контрразведка…

Булдыга-Борщевский даже дымом поперхнулся — довелось ему служить в контрразведке, знал, что там творилось. Сам не безгрешен, но никогда не думал, что об этом будут говорить белогвардейские офицеры, да еще где — в большевистском тылу. Хотя и свои люди сидят за столом, но все равно престиж белой гвардии следовало бы поддерживать.

— Но сейчас порядок наведен железной рукой…

Да, Булдыга-Борщевский знал это. Некоторые его друзья разжалованы в рядовые и отправлены на фронт, а поручика Драпуна по приказу генерала Кутепова повесили на телеграфном столбе, или, как говорил сам генерал, «вздернули на фонарь». И наказали-то его за самые обычные дела: арестовывал первых попавшихся граждан, предъявлял им обвинение в большевизме. А затем освобождал. За известную мзду, конечно. Вознаграждение принималось, как правило, «непреходящими ценностями» — золотом, драгоценными камнями. Деньги принимались как исключение: уж больно много их появилось, непосвященному и разобраться трудно. Да и в деньгах разница. Предпочтительнее были николаевские, особенно «катеринки» — сторублевки с изображением Екатерины Великой. Брались радужные думские бумажки такого же достоинства, деникинские тысячерублевые «колокола», хотя верховному главнокомандующему вооруженными силами юга России генералу Деникину не удалось въехать в Кремль на белом коне, деньги он печатал с изображением царь-колокола, откуда и название их. Шли только что появившиеся врангелевские красные сторублевки, синие пятисотрублевки и тысячные билеты. Определенную ценность имели закавказские боны, принимались и советские деньги. А вот оранжевые тысячерублевки и сине-коричневые трехсотрублевки, выпущенные верховным правителем России адмиралом Колчаком, карбованцы и гривны Украинской державы и особенно рулоны «керенок» ставились ни во что.

Не один Драпун был причастен к подобным операциям, этим промышляли все контрразведчики, причем была выработана даже специальная такса в зависимости от имущественного положения обвиняемого. Грозила кара и штабс-капитану Булдыге-Борщевскому. Спасло то, что он считался знатоком красного тыла. И вместо «фонаря» штабс-капитан получил задание отправиться под Одессу, готовить восстание среди немцев-колонистов.

Он благополучно перешел фронт, добрался до места назначения и тут осел. Сначала к нему приезжали курьеры, связные, но он, напуская на себя таинственный вид, намекал на какое-то особое задание, для которого еще не пришло время. Постепенно его оставили в покое, и подготовку к восстанию вели полковник Эбеналь, подполковник Шок со своими сыновьями и поручик Дукерт.

Такое положение штабс-капитана вполне устраивало, в доме Адама Гильфера он чувствовал себя неплохо, а за отсутствие прекрасного пола вознаграждал себя увеличенными порциями самогона.

С прибытием полковника Горицкого наступал конец такой жизни. Ну что ж, от судьбы не уйдешь. Только чего же этот полковник начал с критики Добровольческой армии? Впрочем, в этом, может быть, есть своя логика. Поход Деникина провалился. Добрармию в народе стали называть попросту «грабьармией». Значит, чтобы снова добиться успеха, нужно раскритиковать старые порядки.

— В доверительной беседе с членами правительства и высшими чинами армии Петр Николаевич прямо сказал, что мы сейчас не можем выступать под знаменами Добровольческой армии за восстановление монархии. Эти знамена себя скомпрометировали, и за ними народ не пойдет…

«Вот так так!» — удивленно подумал Булдыга-Борщевский. Он-то хорошо знал, что и сам барон Врангель и все его окружение и мыслить боялись о России без батюшки-царя и вдруг — долой монархические знамена. А может, так нужно? И не удержался, спросил:

— Каково же будет устроение земли русской?

— Народ, русский народ сам выберет себе хозяина! — торжественно провозгласил князь Горицкий.

Игорь Мстиславович считал, что хозяином страны должен быть только царь. Другого не признавал. Всякие там республики, конституционные монархии, может, и хороши для Европы, а России, «третьему Риму», наследнице святой Византии, волею судеб завещан самодержец. Но сейчас не время об этом говорить. И он повторил:

— Народ сам изберет себе хозяина!.. А теперь, господа, позвольте зачитать недавно изданный их превосходительством генералом Врангелем приказ, вам, наверное, еще неизвестный.

Вынул из кармана френча лист тонкой, как шелк, бумаги. Специально изготовленная на лучших фабриках Франции, такая бумага совсем не шуршит, ее удобно и безопасно зашивать в любой части одежды. Она и была зашита в рубашке князя, когда он высаживался из лодки контрабандиста у Лонжерона.

«Приказ правителя и главнокомандующего вооруженными силами на Юге России. 20 мая 1920 года № 3226, г. Севастополь.

Русская армия идет освобождать от красной нечисти родную землю.

Я призываю на помощь мне русский народ.

Мною подписан закон о волостном земстве и восстанавливаются земские учреждения в занимаемых армией областях.

Земля казенная и частновладельческая сельскохозяйственного пользования распоряжением самих волостных земств будет передаваться обрабатывающим ее хозяевам.

Призываю к защите родины и мирному труду русских людей и обещаю прощение заблудших, которые вернутся к нам.

Народу — земля и воля в устроении государства!

Земле — волею народа поставленный хозяин!

Да благословит нас бог.

Генерал Врангель».

— Мне к этому больше добавить нечего, — закончил чтение Горицкий. — Уверен, что свободы, дарованные бароном, приведут под наши знамена всех людей России.

— Там о земле не совсем ясно сказано, — после недолгого молчания проговорил Гильфер. — С товарищами нам не по пути. Либо они нас, либо мы их, без ножа нам не разойтись. Но если помещики — тоже нам ни к чему…

Адам Гильфер не помещик, но разными правдами и неправдами сумел скупить 1200 десятин земли. Красные отобрали у него всю, кроме подушного надела. А как Врангель?

— Размер участков землевладельцев планируется установить в шестьсот гектаров…

«Значит, все-таки половину придется отдать», — думает Гильфер.

— Остальная подлежит выкупу… Барон сказал, что новый закон касается и его. Я могу это повторить, но…

Произнес то, в чем был уверен:

— Но это не окончательное решение. Все решать будет сам народ, земский собор, когда мы покончим с большевиками.

Гильфер заулыбался: раз так, то и беспокоиться не о чем, в земский собор войдут свои люди. А Булдыга-Борщевский негромко, но так, чтоб все услышали, буркнул:

— Будет вам и белка, будет и свисток…

Князь Горицкий, словно не слыша его реплики, спросил:

— А теперь, господа, прошу доложить, какова обстановка здесь.

Полковник Эбеналь вскочил, щелкнул каблуками:

— Сразу же после прибытия господина штабс-капитана, — он скосил глаза на Булдыгу-Борщевского, — началась подготовка. В Ландау, Ватерлоо, Штемберове готовы подняться в любой момент. Установлена связь с колониями Гросс-Либенталь и Мюнхен. Наши и прибывшие от вас люди выехали в окрестные колонии, — полковник перечислил их. — Завтра-послезавтра они возвратятся. Я, к сожалению, из-за этого, — качнул перевязанной рукой, — сам выехать не мог. — И пояснил: — Господин Арканов обещал беспрепятственную высадку. Да и высадились неплохо, а вот в последний момент…

Вздохнул и продолжал:

— Мало оружия. Не хватает винтовок, всего три пулемета, но два из них неисправны…

— Нам главное — подняться. Как только выйдем на берег моря хотя бы на небольшом участке, сразу же будет высажен десант и доставлено необходимое вооружение вплоть до тяжелых орудий. С прибытием связных определим время…

— В народе ходят слухи, — начал Гильфер, — что в ближайшие дни большевики объявят мобилизацию. В этот день и надо начать. Новобранцы в наших местах не очень-то жалуют большевиков, так что пойдут за нами. Но все дело в оружии…

— Хорошо, господа, все эти вопросы мы решим, как только явятся связные. А теперь… — и князь Горицкий встал.

Поднялись и остальные, направились к выходу.

Глава IX

ОТКРОВЕННЫЙ РАЗГОВОР

— Господин штабс-капитан, прошу остаться!..

Булдыга-Борщевский снова сел на стул, вынул из кармана золотой портсигар, достал из него самосад, быстро свернул цигарку, закурил, пустил клуб дыма на распятие.

— Откуда это у вас? — кивнул полковник на портсигар.

— Благодарное население преподнесло.

Князя даже передернуло: под этими словами подразумевалось любое изъятие ценностей у населения: от реквизиции до откровенного грабежа. И князь, свято веривший в идею белого движения, считал, что вот это-то в значительной степени и предопределило крушение похода Деникина.

— Да что вы так? — заметив недовольную гримасу князя, спокойно сказал Булдыга-Борщевский. — Подумаешь! Не обеднеют эти толстосумы… Эх, вот в Киеве мы изымали крамолу! — ввернул он словечко, бывшее в ходу у контрразведчиков.

— Доизымались! Попробуйте теперь после всего, что было, убедить народ в необходимости свергнуть большевиков, добиться, чтобы они нам поверили, за нами пошли.

— Не пойдут — потянем, как баранов на убой. А этих… Этих и не так еще нужно потрясти.

— Да вы… вы… вы понимаете, что говорите?!

Булдыга-Борщевский молча встал, подошел к огромному, резного дуба буфету, достал объемистую бутыль, налил из нее в кружку — в комнате резко запахло самогоном, — выпил не закусывая. Сел на свое место.

— Я не знаю, чем для вас кончился «ледовый поход», а для меня — тяжелейшим ранением, после которого вместо восемнадцати ребер осталось тринадцать. Когда мы вернулись в Ростов, все захлебывались от восторга, в газетах называли нас «титанами воли», «героями духа», «безумно храбрыми» и прочее, и прочее. А на лечение и на помощь таким, как я, отцы города собрали аж 470 рублей. На два десятка бинтов и пяток пузырьков йоду… Да после этого!.. Я их еще потрясу, они у меня еще пораскошелятся!.. — Штабс-капитан снова встал, потянулся к бутылке.

— Хватит! — повелительно сказал Горицкий. — Садитесь!

И вкрадчиво:

— Скажите, господин штабс-капитан, какому богу вы молитесь?

— Откровенно?

Князь кивнул.

— Ну, как на духу… Вы красиво говорили… И, видимо, верите в то, что говорите… А я… Я верил, что нужно положить живот за веру, царя и отечество, и готов был это сделать, а нам слали гнилые шинели, сапоги с подошвами из картона, наживая на этом капиталы. К нам посылали пополнение без оружия, в надежде на то, что им достанутся винтовки убитых, а кто-то где-то искусственно сдерживал производство, чтобы удержать высокие цены. После революции Родзянко взывал: «Рубашку снимите — Россию спасите!», а сам со своими миллионами удрал за границу. О том, как нас встретили в Ростове, я уже имел честь поведать вам. И… я устал верить, разуверился во всем… России такой, какой мы ее знали — Великой, Малой, Белой и Червоной Руси, Грузинского, Польского, Казанского и Астраханского царств и прочая и прочая — больше не существует. И никогда не будет существовать…

Князь хотел что-то сказать, но Булдыга-Борщевский остановил его:

— Постойте, дайте мне до конца… Как на духу… — повторил он, на этот раз твердо, с ударением. — Не будет существовать. Англичане уцепились за Закавказье, а вы их хватку знаете. Бакинскую нефть и грузинский марганец они теперь ни за что не отдадут. На Дальнем Востоке японцы. Те тоже, как клещи, впились. Финляндии, Эстландии, Курляндии и прочая нам больше не видать как своих ушей. Не отдаст их Европа. Польша теперь под рукой французов, и ничего с ней не сделаешь. Да, наверное, французы оттяпают у нас за помощь и Донбасс, и Крым, да еще и добрый кусок Украины в придачу. Если даже мы и победим, то останется у нас первопрестольный град Москва и несколько уездов вокруг него, как до Ивана Грозного, и будут там разгуливать большевистские Пугачевы и Болотниковы из тех, которых мы не успеем или не сможем повесить.

Опять что-то хотел сказать князь Горицкий, и опять его остановил Булдыга-Борщевский.

— Теперь о моем боге. Я никому и ничему не верю, но я хочу жить. И не просто прозябать, а жить. Вы и вам подобные воюете, чтобы вернуть свои имения, титулы, почести, власть. Вот эти, — он показал на пустые стулья, где только что сидели Эбеналь и Гильфер, — идут за вами, чтобы сохранить свои тысячи — или сколько там? — десятин земли, свои доходы и привилегии. Казаки идут, чтобы сбросить с вашей помощью всякую власть, изгнать со своих земель пришлых людей и жить этакой Запорожской Сечью, никого и ничего не признавая, кроме своих выборных атаманов. Крепкие мужики пойдут за вами, надеясь получить землю, которую вы, конечно, им не дадите. А что я? Неимущий безземельный дворянин, или, как у нас называют, «голый» барин. В детстве мечтал мир завоевать, как Наполеон, а кто-то — более сильный, что ли — бросает меня из стороны в сторону, не считаясь ни с моими желаниями, ни с моими интересами… Я себя иногда называю графом, рассказываю про писаных красавиц — моих любовниц, про устрицы и коньяк Шустова, про ананасы в шампанском… Ничего этого не было, пехотному поручику ни красавицы, ни рысаки, ни ананасы не по карману. Хотя графская кровь во мне, кажется, течет…

Здесь Булдыга-Борщевский был искренен. Во времена оны, хотя и не столь отдаленные, всесильный магнат, один из отпрысков графов Потоцких, взял себе в наложницы дочь мелкопоместного дворянина. А когда та затяжелела, выдал замуж за своего приживальщика Булдыгу, а в приданое дал небольшое именьице Борщевку. Беспутные предки штабс-капитана имение промотали, и последний представитель их, Юрий Юльевич Булдыга-Борщевский, остался гол как сокол.

— Так что и на Кавказском фронте я гнил для того, чтобы вы и вам подобные рябчиками объедались, и «ледовой поход» проделал, чтобы вам имения возвратить. — Булдыга-Борщевский так взглянул на полковника, что тому стало не по себе. — А мне, даже когда я был что-то вроде атамана банды разбойников, оставалась вот эта косорыловка, — кивнул он на бутыль с самогоном. — Контрразведка? Там работают такие, у кого в душе уже ничего человеческого не осталось. — Булдыга-Борщевский чувствовал, как у него постепенно зарождается ненависть к этому спокойному князю, которого, наверно, где-то ждет жена, у которого, несомненно, есть счет в заграничном банке, друзья княжеских и графских родов.

— С такими мыслями вы смело можете идти в Чека, — сказал князь.

— А я был там…

Собственно, в Чрезвычайной комиссии ему не довелось бывать, просто встретился с матросским отрядом в бытность свою сожителем или военным руководителем — черт его разберет кем — у атаманши разбойной шайки анархистов. Когда матросы предложили анархистам вступить в их отряд или разоружиться, Булдыга-Борщевский увел отряд в степь.

— Вы думаете, мне приятно здесь, в тылу у красных, сидеть, всякую минуту ждать пули от любого продотряда? — продолжал штабс-капитан. — А за что? Если мы даже и победим, я как был «голым» паном, так им и останусь… — И Булдыга-Борщевский опять потянулся к бутылке.

— Постойте! — И хотя князь чувствовал презрение к этому потерявшему во все веру человеку, без ответа эти его тирады оставить не мог. — Постойте!.. Мне говорили, что вы учились в университете… Вспомните лекции по истории, что было с Россией в Смутное время, и какой она стала потом. То же будет и теперь. Дальше, Антанта нас содержит не только в надежде урвать лакомый кусок, но и за то, что мы своей кровью ограждаем их от революции и большевизма. Пусть этим и будут довольны, а куска им не дадим!

«Сами возьмут», — подумал Булдыга-Борщевский.

— Этих, — кивнул князь на дверь, за которой скрылись Эбеналь и Гильфер, — а также мужичье мы сумеем в узде держать. Крепкий хозяин во главе страны, опирающийся на военных, — вот что нам нужно…

— Взамен пролетарской — военная диктатура?

— Пусть будет так. А те, кто прошел с нами весь путь, не останутся на задворках. На просторах Руси хватит места для имений, нужны нам будут и опытные руководители в разведке и контрразведке, — сказал князь Горицкий и подумал:

«Какое бы правительство ни стало в России, но тебя, сукина сына, все равно повесят…»

«Да, всем детишкам по лаптишкам», — мысленно улыбнулся Булдыга-Борщевский, а вслух сказал:

— Что вы меня уговариваете, ваше сиятельство? Чтобы там в конце ни было — другого пути у меня нет. Только с вами.

— Значит, все точки над «и» поставлены, — облегченно вздохнул князь; в этом бывшем контрразведчике друга он не нашел, да и не хотел бы иметь его другом, но то, что они единомышленники — несомненно. — Я вас об одном прошу, при них, — кивок на дверь, — помалкивайте…

— Ничего, от нас они не уйдут. Большевики со своей уравниловкой для них нож острый, на фатерланд теперь надежды рухнули. Сами что-либо сделать не смогут — кишка тонка.

— Все равно… Вы где-нибудь за это время были?

— Откровенно говоря, боюсь показываться в селах. Я здесь бывал с карательным отрядом в октябре — ноябре прошлого года, ну и…

— Понятно. Тогда займитесь своим делом, смотрите, чтобы к нам большевистские лазутчики не проникли. Вчера со мной из Одессы один малец…

В это время за боковым окном послышался какой-то шум. Штабс-капитан одним прыжком очутился около окна, отогнул занавеску и увидел Тимофея Недолю, который, покраснев от натуги, тянул за сошники пулемет.

— Ты что тут делаешь?

— Пулемет тащу. Тяжелющий, дьявол! — простодушно ответил Тимофей. — Видать, колеса заржавели…

— Куда же ты его тащишь?

— Да в кусты.

— Зачем?

— Разобрать, почистить надо.

— Так чего же не во дворе?

— А если продотрядчики наскочат? Вам-то, может, ничего, а я и так из-под следствия утек, да еще пулемет… Небось по головке не погладят, — и Тимофей взглянул на Булдыгу-Борщевского такими невинными глазами, что тот невольно подумал:

«Какой из него шпион? Или уж очень хитер… Ну да у меня расколется!..»

Глава X

ЕЩЕ ОДНА ВСТРЕЧА

Проснулся Тимофей чуть свет. Осторожно приподнял черепицу, посмотрел во двор. Пусто, разъехались ночью. Только все, или кто остался?

Хотел спуститься вниз, да услышал голос Адама Гильфера:

— Настя! Настя!

— Слушаю, дядя Адам!

«Э, да она ему, оказывается, не дочь!»