Помоги проекту - поделись книгой:
Улыбнулся как-то загадочно и совсем уже приглушенным шепотом:
— Вот мы решили отсюда того…
— Да оставь ты его, — прервал другой голос. — Видишь, слаб человек. Только обузой будет…
Из этого разговора Тимофей ничего не понял и сразу же забыл о нем, углубившись в книжку. Потом пришел Неуспокоев, распорядился перевести Недолю в общие палаты и долго расспрашивал о событиях на посту. Да что мог Тимофей сказать? Только то, что видел и слышал.
— А куда Арканов делся?
Этого Недоля не знал.
Неуспокоев остался недоволен. Пообещал еще прийти и просил вспомнить все хорошенько.
Этой же ночью из арестантской палаты те двое убежали. Готовились, наверное, не один день: успели и решетку перепилить, и веревку из простынь связать — палата была на третьем этаже.
Крепко ругался Неуспокоев. Дежурных врача и медсестру пообещал посадить, да и главврачу досталось, почему не сообщил, что они уже поправились. И к Тимофею подсел:
— Ты вместе с ними лежал, ничего такого не замечал?
— Не-е… — ответил, но тут же вспомнил о странном разговоре. Рассказал.
— Чего же ты сразу не доложил? — рассвирепел Неуспокоев. — Ведь мы их тогда бы сцапали… На вид-то ты вроде парень грамотный, революционно подкованный, а ротозей. Самый настоящий ротозей. Ну погоди, выпишешься — я с тобой поговорю!..
Что же, будь что будет, нужно идти. Прохлопал. А раз виноват, надо и ответ держать. И все-таки не хочется. Невольно свернул в боковую улочку, к базару. Впрочем, сделал он это не только чтобы оттянуть встречу с уполномоченным особого отдела. Тимофей надеялся выменять на махорку что-нибудь съестное. Сам Тимофей не курил, причитающееся ему табачное довольствие обычно использовали соседи по палате, но две осьмушки все-таки удалось сэкономить.
Несмотря на все приказы и запреты, одесский базар, называемый в народе просто «обжоркой», процветал. Правда, на виду продавались лишь тыквенные и подсолнечные семечки, кукурузные и ячменные лепешки, вареные креветки, жареная рыба и прочая нехитрая снедь. Однако сведущие люди говорили, и, наверное, не без основания, что здесь можно достать все: и продукты, и контрабандные товары, и даже оружие.
Но Тимофея интересовало только съестное, и он сразу же направился к торговке жареными бычками. Та предложила две рыбешки. Тимофей пытался было торговаться, да где там — женщина и рта раскрыть не дала:
— Слушай сюда! Если хочешь иметь свой интерес — давай сюда свою прогорклую махорку и бери эту рыбу!
— Так ведь… — попытался вставить Тимофей.
— Об чем разговор? Ты посмотри, они же как белуга! А вкус! Да разве могут с ними осетры равняться? Ни в коем разе!
— Но… — снова было начал Тимка.
— Да таких бычков больше нигде на свете нет! Да когда ты их будешь есть, ухо режь — не услышишь!
После госпитального пайка от аромата жареной рыбы, от слов торговки у Тимофея даже голова закружилась. Выпросив еще горсть семечек, взял бычки и тут же, прислонившись к забору, начал есть их. Целиком, вместе с косточками.
И вдруг:
— Шурупчик!
Даже вздрогнул от неожиданности: так его звали давно, очень давно, еще до революции, когда он учился в реальном…
Оглянулся — никого. Лишь неподалеку сидит на телеге бородатый парень, смотрит на него. Может, он? Да нет, лицо совершенно незнакомое.
Снова взялся за бычка. И опять:
— Шурупчик!..
Точно парень. Больше некому. Вон смотрит на него и зубы скалит из зарослей бороды. Подтянул Тимофей штаны с генеральскими лампасами — только такие нашлись в госпитальной баталерке, поправил не по росту большую фуражку, оттопыривающую уши, направился к парню, на ходу дожевывая рыбью голову.
— А ведь и верно ты! — обрадовался бородач. — Смотрю, вроде похож… Да, времени столько прошло. А меня не узнаешь? Смотри на него — совсем забыл!
— Мичиган!
— Ну то-то же! — И парень, соскочив с воза, полез обниматься.
…Как ни трудно жилось кузнецу николаевского судостроительного завода «Наваль» Ивану Недоле, однако младшего сына Тимофея он решил учить. И учил. Сам по семнадцати-восемнадцати часов в сутки работал, но определил сына в реальное училище. Помогло то, что Иван Гордеевич был облагодетельствован царем: во время спуска дредноута «Императрица Екатерина Великая» присутствовавший на торжестве Николай II подарил Ивану Недоле именные часы. Приглянулся, видать, ему могучий — на голову выше всех, — с широкой окладистой бородой кузнец, пристально смотревший на самодержца.
Провожая сына, в училище, отец говорил:
— Ты, Тимка, старайся… Ведь последние копейки на твое ученье будем тратить…
Многое хотелось сказать в тот момент Ивану Гордеевичу, но не смог он выразить своих мыслей, легче ему было с молотом управляться, чем говорить. Да Тимка сам понял: раз нет капиталов, значит, должен взять знаниями, и в ученье шел впереди.
Когда вернулся из ссылки старший брат Федор, стало полегче. Хотя Федор и считался неблагонадежным, но за добрый магарыч и подарок мастеру ему удалось устроиться на завод. Тем более что и люди тогда были очень нужны — производство расширялось.
В училище Тимофей сидел за одной партой с сынком деревенского мельника Георгием Утробиным, которого все называли Жора Мичиган. Почему Мичиган — никто не знал, да и сам Жора не мог этого объяснить. Впрочем, прозвище имел каждый. К Тимофею, например, прочно прижилось — Шурупчик. И не только за маленький — не в отца — рост, а за его въедливость, стремление в любом вопросе дойти «до корня».
С Утробиным Тимофей подружился. Странная это была дружба: Жору Мичигана нельзя было назвать совершенно неспособным, но ко всему он относился равнодушно, и домашние задания и письменные классные работы всегда за него делал сосед. Зато каждое лето Тимофей уезжал к Утробину в село на берегу Буга и отъедался там на дармовых Мельниковых хлебах.
Но закончить училище Тимофею не пришлось. Брата за участие в антивоенной забастовке 1916 года уволили с завода, потом мобилизовали. А цены росли и росли. Отец начал вещи продавать, да много ли удалось их скопить? Даже царские часы ушли по закладной… И Тимофей, оставив ученье, пошел работать на завод. Впрочем, и после этого Утробин с ним дружбы не прекратил, часто приходил, просил то решить задачку, то написать сочинение.
После революции Жоре было не до уроков, а Тимофею не до Утробина, и они потеряли друг друга. Затем надвинулись грозные события: весной 1918 года город заняли немцы. Комендант города генерал Кош в приказах писал, что германские войска прибыли по просьбе Центральной рады для охраны порядка и что они не будут вмешиваться во внутренние дела города, но это осталось только на бумаге. Немецкое командование сразу же закрыло судостроительные заводы, и тысячи рабочих очутились на улице без всяких средств к существованию. В довершение к этому немцы начали вывозить в Германию продукты и сырье, материалы и оборудование заводов. Офицеры и солдаты брали себе все, что понравится, расплачиваясь ничего не значащими квитанциями.
И николаевский пролетариат поднял восстание. Среди восставших находился и Тимофей. Он был в том возрасте, когда еще не чувствуешь разницы между приключением, подвигом и опасностью, и старался быть впереди. Однажды дружина, в которой был и Тимка, наступала на центральную улицу. Вдруг он увидел Жору Мичигана: тот бежал про тротуару, что-то крича. Было ясно, что, как только он выскочит из-за угла, его срежет немецкий пулемет, установленный на перекрестке.
Тимофей догнал своего бывшего товарища, на самом углу успел броситься ему под ноги. И как только они вместе покатились в кусты, над ними защелкали пули о стену дома, обдав известковой пылью. У Жоры глаза вылезли из орбит, челюсть отвисла; он смотрел на выщербленные пулями ямки в штукатурке и не мог сказать ни слова. Затем пополз вслед за Недолей и долго еще боялся подняться на ноги, хотя за углом был уже в полной безопасности.
Больше Тимофей его не видел и — надо же так — встретил через два с половиной года. За это время Утробин возмужал, поздоровел, отпустил бороду, даже отрастил животик.
— Так где ты, как сюда попал? — спросил Тимофей.
— Что… Освобожден от службы по чистой.
Грыжа, понимаешь ты, еще что-то болит, — Жора состроил страдальческую мину. — Сижу дома, пасу волов, заделался, так сказать, хвостокрутом. Ну а ты-то как? Говорят, немцы тогда расстреливали чуть ли не всех поголовно.
— Удалось уйти. С Черноморским отрядом… А сейчас из госпиталя иду, после ранения.
— Вылечился, значит! Вид-то у тебя, прямо надо сказать, неважный: кожа да кости.
— Были бы кости — мясо нарастет, — отшутился Тимофей.
— Что это у тебя? — Мичиган взял у Тимофея недоеденного бычка, повертел в руках, понюхал, бросил в сторону… — Фу, гадость!.. Отъелись на мертвецах… На-ко вот…
Он мигом вытянул из-под рядна кусок янтарного, с розовыми прожилками сала, посыпанного крупной серой солью, несколько яиц, брынзу, огромный ломоть белого хлеба — снедь, которую Тимофей давным-давно не только не пробовал, но и не видел. Невольно проглотил слюну.
— Ну, чего ты стоишь, как засватанный? Бери лопай!
— Насчет пожрать — это я в любой момент, — невольно подделываясь под речь Жоры, отозвался Тимофей.
Взял в руки кусок сала, отряхнул соль, откусил. А потом хлеба. Сколько мог захватить зубами. И от забытого вкуса сала, хлеба голова закружилась.
— Подожди-ка…
Жора из задка телеги вытащил квадратную бутыль, заткнутую стержнем кукурузного початка.
— Хлебни! Чистейший первак…
Хлебнул. Самогон ударил в нос, забило дыхание. Теплая волна прошла по всему телу, поднялась в голову и стало легко-легко.
— Крепкая!
— Из отборной пшенички… Ну-ка еще!
Тимофей снова приложился. Опять теплая волна прошла по телу, и Тимка почувствовал, как у него от жара запылали щеки. Он с благодарностью посмотрел на Жору. Вот что значит настоящий друг, накормил, напоил, пронеслась в его мозгу мысль, и ему захотелось рассказать Мичигану о себе что-то хорошее, чтобы тот слушал и удивлялся, а может, и завидовал, и он начал говорить, хотя язык не очень-то слушался его.
— Я, брат, все эти годы воевал. Где только не был…
— Значит, пришлось трехлинейку потаскать?
— Трехлинейку! Я пулеметчик.
— Пулеметчик?!
— Ну да! Я, брат, за пулеметом король! Во всей дивизии лучшего не было. Дам очередь — как косой. Камышинку могу пулей срезать, галку на лету сшибить… Да что галку — дай пулемет, распишусь пулями… Не заболей тифом, наверное, уже орден имел бы…
— Да ну!
— Вот тебе и ну! Меня Реввоенсовет за стрельбу часами наградил. Серебряные, большие такие, с ключиком!
— Часами! А где же они?
— Когда в тифу лежал — хозяйка продала. Надо же было меня лечить.
— Здорово! Да ты хлебни, хлебни! И ешь, этого добра у нас много, не жалко…
От еды Тимофей не отказался. Уже вроде и полон живот, а сытости все нет и нет — наголодался.
— Да, заслуг у тебя много, а обмундирование-то того, подгуляло, — не скрывая иронии, сказал Жора.
— Говорю же тебе — из госпиталя я. И потом… Ошибку я допустил…
«Чего таиться от бывшего соученика?» — мелькнула мысль, и Тимофей рассказал о случае с офицерами.
— Расстреляют, — авторитетно заявил Жора Мичиган. — Как пить дать. У нас в селе одного красноармейца расстреляли за то, что курицу украл. А тут — белогвардейцев упустил. Нет, брат, твое дело конченое…
Задумался Недоля: а ведь и в самом деле, пожалуй, одним разговором с Неуспокоевым дело не обойдется, придется предстать перед ревтрибуналом, а там…
— Да, брат, и помочь тебе ничем нельзя, — сокрушался Мичиган. — За помощь контрикам, знаешь, как строго…
Помолчали.
— Может, смягчающие вину обстоятельства учтут? Пролетарское происхождение, боевые заслуги…
Опять помолчали. Тимофей мысленно повторял все, что он скажет Неуспокоеву, а Мичиган думал о чем-то своем и все время искоса поглядывал на бывшего друга.
— Ты какой пулемет-то знаешь, ведь их, говорят, много? — наконец спросил он.
— Да я их все, какие есть, назубок. И «кольт», и «льюис», и «шоша».
— А «максим»?
— С «максимом» я все время и был. Первым номером.
Жора взял в руки бутыль, хлебнул из нее и, нагнувшись к самому уху Недоли, зашептал:
— Знаешь что, поедем ко мне.
— Куда?
— Домой, к папане моему.
— А служба?
— Да я же говорю, твоя служба кончилась. Два-три дня всей жизни осталось. Потом трибунал и…
— Значит, дезиком предлагаешь стать?
— Ну и что? Сколько амнистий дезертирам было и еще будет… Пересидишь, пока дело забудется. В случае чего — покаешься, признаешь свою вину. Простят. Поедем?
«Почему это он уговаривает меня стать дезертиром? — мелькнула тревожная мысль. — Почему?..»
Тимофей чувствовал, что Жора Мичиган уговаривает не только потому, что заботится о его жизни. Ведь сначала Жора просто посочувствовал, как обычно сочувствуют хорошо знакомому человеку, неожиданно попавшему в беду. Да и угроза-то явно преувеличена. Конечно, отвечать за ротозейство придется, но не расстрел же! И вдруг такая забота… Да и страшно: предлагает совершить преступление, чтобы избавиться от наказания за проступок.
«Почему, почему, какая цель?»
И вдруг припомнилось, как оживился Жора, когда Тимка сказал, что знает все системы пулеметов.
«Вот оно что! — мелькнула догадка… — Пулеметы…
«Максим»… Он же о «максиме» меня спрашивал… Значит, значит…»
Вспомнились слова комиссара батальона: «Кто не с нами — тот против нас, тот наш враг…»
Поделиться книгой: