Всегда помните о сути вещей… Искусство размышлять

Мог бы щелкнуть остроумца, привыкшего к успеху за счет присвоенных чужих шуток, сообщить ему небрежно: «Батенька, вы сейчас пересказали шутку, которую я 25 лет назад произнес перед достопочтимой публикой на своей лекции в городе таком-то, штат такой-то… И затем растиражированной всеми важными американскими газетами с упоминанием моего имени». Павлин свернул бы хвост и имел бы поверженный вид. С другой стороны (да и сам Марк Твен это иногда отмечает), когда твоя шутка отправляется гулять из уст в уста и в конце концов осваивается до такой степени, что становится народным юмором, автор должен радоваться. Да, австралийский рассказчик мог бы в своей речи «поставить копирайт», пояснив, что «как рассказал в одном из своих выступлений американский писатель и публицист Марк Твен»… Так что вот такая получается палка «о двух хвостах». Нет однозначного ответа на то, как должны сосуществовать авторское право, народный юмор, желание славы – и самого автора, и народных рассказчиков, которые заимствуют все самое смешное изо всех доступных источников – ведь живому слову невозможно ничего воспретить.

Не обходит Марк Твен и темы «беззубого» помощника – когда тому, кто искренне делает добро, столь быстро садятся на шею, что тот не успевает ни сообразить, ни пикнуть. Он проводит мысль о том, что ради будущих поколений добрых и сострадательных писателей нужно нынешним писателям научиться давать «пользователям» отпор, создавая тем самым прецедент строгого поведения. Учитесь, дорогие писатели, ставить беспардонных наглецов на место!

При чтении рассказа Марка Твена «Сострадательный писатель» складывается ощущение, что действие происходит не в США конца позапрошлого века, а у нас, в России, и прямо сейчас. Подобные молодые литераторы, подобные описанному Марком Твеном, водятся, стало быть, везде:

«Бедный и молодой начинающий литератор тщетно пытался пристроить куда-нибудь свои рукописи. Наконец, очутившись лицом к лицу со всеми ужасами голодной смерти, он рассказал свою печальную историю одному знаменитому писателю, прося у него совета и помощи. Этот великодушный человек немедленно отложил все свои дела и принялся за чтение одной из непринятых рукописей. Закончив это доброе дело, он сердечно пожал руку молодому человеку и сказал:

«Ваша рукопись не лишена интереса; зайдите ко мне в понедельник». В назначенное время знаменитый писатель с любезной улыбкой, но не говоря ни слова, развернул перед начинающим литератором еще влажный, только что вышедший из печати номер журнала. Каково же было изумление бедного молодого человека, когда он увидел, что в журнале напечатано его собственное произведение.

– Как смогу я отблагодарить вас за этот благородный поступок! – произнес он, падая на колени и разражаясь слезами.

Знаменитый писатель был известный Снодграс; бедный начинающий литератор, таким образом спасенный от безвестности и голодной смерти, – не менее известный впоследствии Снэгсби. Пусть этот случай убедит нас благосклонно выслушивать всех начинающих, которые нуждаются в помощи.

Продолжение.

На следующей неделе Снэгсби пришел с пятью отвергнутыми рукописями. Знаменитый писатель слегка удивился, так как в книгах он читал, что молодому гению помощь требуется обычно только один раз. Однако он перепахал и эти страницы, срывая по пути лишние цветы красноречия и расчищая заросли прилагательных, после чего ему удалось пристроить еще две рукописи.

Прошло около недели, и благодарный Снэгсби явился с новым грузом. Удружив на первый раз молодому страдальцу, знаменитый писатель чувствовал глубочайшее внутреннее удовлетворение, сравнивая себя с великодушными героями в книжках; однако он начинал подозревать, что наткнулся на что-то новенькое по части великодушных поступков. Его энтузиазм несколько поостыл. Все же он не в силах был оттолкнуть молодого автора, пробивающего себе дорогу, тем более что тот льнул к нему с такой наивной простотой и доверчивостью.

И вот дело кончилось тем, что молодой начинающий литератор скоро оседлал знаменитого писателя. Все его слабые попытки сбросить этот груз не приводили ни к чему. Он должен был ежедневно давать советы своему юному другу, ежедневно поощрять его; он должен был пристраивать его рукописи в журналы, переписывая каждый раз все от слова до слова, чтобы придать вещи приличный вид. Когда наконец дебютант стал на ноги, он завоевал себе молниеносную славу, описав личную жизнь знаменитого писателя так саркастически и с такими язвительными подробностями, что книга разошлась во множестве экземпляров. И сердце знаменитого писателя не выдержало унижения. Испуская последний вздох, он сказал:

– Увы, книги обманули меня; они рассказывают не все. Берегитесь пробивающих себе дорогу литераторов, друзья мои. Кому бог уготовал голодную смерть, того да не спасет самонадеянно человек на свою же собственную погибель…»

Эх, сколько сейчас, после прочтения этого рассказа, не раз и не два побывавшие в таком положении писатели мысленно поставили под его текстом лайк, сколько редакторов! Много раз приходилось слышать о том, что в этом смысле редакторы схожи с докторами: узнав, что в компании отдыхающих есть доктор, многие тут же спешили полечиться у него, попросить совета и консультации. И в творческой среде – ага, вот редактор, вот издающийся в крупном издательстве писатель, попрошу-ка я у него совета или протекции! Веселый пример: «Приезжайте ко мне на отдых, я живу недалеко от моря. У меня на даче много моих рукописей – вы с ними можете ознакомиться…» – после того как мы опубликовали его роман, написал в редакцию один автор. Нет слов – редактор отлично отдохнет от праведных трудов.

Как Марк Твен пристраивал в газеты, журналы и издательства рукописи начинающих писателей, давал советы, так и нынешние писатели поступают подобным образом. Многие, по крайней мере. Зачем они это делают? Ведь они плодят себе конкурентов! Видимо, срабатывает закон преемственности. Простая человеческая доброта, заботливость, желание помочь ближнему, искреннее восхищение талантливым текстом. А еще – понимание того, что места хватит всем. Пусть цветут, как говорится, все цветы.

Насколько Марк Твен был великодушен и заботлив с людьми добрыми, слабыми, беззащитными, настолько он старался быть жестким с проходимцами, плутами и «пользователями».

Их природу он описывал жестко, не церемонясь.

«Бывают же люди: он будет ходить кругами, глотая слюнки, когда у тебя появилось яблоко, и выпрашивать огрызок, но уж если яблоко досталось ему, а ты попросишь у него огрызок и напомнишь, как однажды тоже давал ему огрызок, он тебе такую рожу состроит, да еще и скажет, что век будет тебя помнить, но вот только огрызка ты не получишь».

Марку Твену хотелось, чтобы козлища были отделены от агнцев, чтобы достойным и благородным, но скромным человеком не вертел, не крутил, не руководил наглый и бесстыжий. Он пытается найти способы – и как освободиться от засилья их во всех нишах жизнедеятельности, и как вообще не подпускать их к себе.

«Тот, кто несправедливо обижен, всегда может себя чем-то вознаградить».

Всеми силами не спускать тем, кто пытается сесть на шею, не даваться, сопротивляться – как бы ни хотела поступить иначе наша мягкая человеколюбивая натура. К такому выводу подводит читателей Марк Твен. Чтобы подавить бунт – надо его возглавить. Вот так и Марк Твен – он сам становится лидером мнений. Тем, кто формирует повестку. Диктует моду. Сыплет остротами, жизнерадостно смеется, уводя общественное мнение в нужную ему плоскость.

И защищает себя.

Вот вам белое пальто среди слякотной зимы, вот вам белые жилеты, вот вам красные носочки. И беспощадная дымовая завеса сигар народных марок… Конечно, они в первую очередь для себя – ну нравилась Марку Твену такая эстетика. Но главное – это бронезащита. Вот такой я Д’Артаньян в белом пальто. И ваше мнение ко мне не прилипнет. Обращаем внимание на суть и живем дальше.

Глава 5. «Кручу, верчу, обмануть хочу!»

(как грамотно рулить общественным мнением и успешно заниматься политикой)

«Вряд ли в мире найдется хоть один человек, который приобрел свои взгляды, предрассудки и убеждения не под влиянием среды, а каким-нибудь иным путем. Общественное мнение определяет все. Многие вообще считают его гласом Божьим…»

В один из последних дней уходящего 1900 года Марк Твен опубликовал в газете «Нью-Йорк Геральд» статью «Приветствие девятнадцатого столетия двадцатому». В числе прочих там были и такие слова:

«Величественная нация – христианство – возвращается, опозоренная и запачканная, из пиратских набегов, которые она совершила в Китае, Маньчжурии, Южной Африке и Филиппинах, – с подлою душой, карманами, полными награбленного, и лицемерно набожными словами во рту. Дайте ей мыло и полотенце, но не глядите ей в глаза».

Писатель понимал, что человечество становится хуже и хуже с течением времен. Ему казалось, что хуже уже некуда! Надо меняться – иначе тупик.

(Это он не застал 1960-х годов, когда освобождались от гнета великих цивилизаций страны Востока и Африки! А уж происходящее в наше время Марка Твена и вовсе потрясло бы. Нет смысла гадать, какую позицию он бы сейчас занимал, работа с информацией – дело тонкое. Марк Твен в свое время нашу страну тоже знал не очень хорошо, очень его пугало самодержавие. Которого, разумеется, больше нигде не было. Нигде-нигде).

Марк Твен много рассуждает о природе власти. О том, какими путями один человек приходит к власти над другим. Другими. Над множеством людей. Это прекрасно отражено в его художественных произведениях.

«Власть одного человека над другими означает угнетение – неизменно и всегда угнетение; пусть не всегда сознательное, преднамеренное, обдуманное, не всегда суровое или тяжкое, или жестокое, или огульное, – но так или иначе – всегда угнетение в том или ином виде. Более того: даже когда власть имущий хочет сделать добро одному человеку, он неизбежно причиняет вред другому».

Марк Твен очень хотел счастья, свободы и процветания – как людям своей страны, так и людям стран других. Его, разумеется, заботил вопрос, как этого добиться. Он изучал исторические материалы, фиксировал происходящее. Он даже вступил в масонскую ложу – чтобы вместе с братьями-каменщиками пытаться вести народы к благоденствию.

Наблюдения за тем, как государствами управляют, конечно, не радовали его. К выводам приходил неутешительным.

«В управлении государством главное – соблюдать все формальности, а на мораль можно и не обращать внимания».

Мучительно Марк Твен наблюдал за тем, как один за другим развенчиваются идеалы его страны, так тщательно рекламируемые, поданные как нечто незыблемое, на 100 процентов честное, соответствующие заявленной высокой стоимости. Он вынужден признать, что построить общество равноправия и справедливости не удалось. Все, что пряталось за громкими словами и пышными лозунгами, стало неким камуфляжем для «позолоченного века» – как называл Марк Твен свое время беззастенчивой коррупции и растущих имперских амбиций США.

«Легче одурачить людей, чем убедить их в том, что они одурачены».

Еще с работы в газете Марк Твен понял, что есть рычаги, с помощью которых общественное мнение можно повернуть в нужную сторону. Увидел, как можно выдать одно за другое – и тебе за это ничего не будет (особенно если ты станешь проводить выгодную богатым и влиятельным людям повестку). А народные массы, которые дурачили, чьим мнением крутили-вертели, охотно обманывались, принимали то решение, к которому умельцы их подталкивали. Обманывались – но оставались уверенными, что истину знают именно они, а не противники тех, кто ими руководит (потому что никто ими не руководит, естественно).

«Если бы от выборов что-то зависело, нам бы не позволили в них участвовать».

Участвуя в политической жизни страны, активно занимаясь выборами, Марк Твен пришел в ужас.

«Недавно мы отправили одного сенатора в каторжную тюрьму, но я допускаю, что среди тех, кто пока избежал этого продвижения по службе, могут встретиться и некоторые неповинные люди, – я не хочу сказать, разумеется, полностью неповинные люди, потому что таких сенаторов у нас не найдешь, – я имею в виду неповинные в некоторых из наказуемых преступлений. Все они грабят казну, голосуя за бесчестные законы…»

Конечно, каких-то вещей лучше не знать – чтобы оставаться спокойным и непоколебимым патриотом, добросовестным налогоплательщиком и ответственным выборщиком. Но, заглянув в бездны общественно-политической жизни, человек понимает, что теперь его жизнь никогда уже не будет прежней. Так случилось и с Марком Твеном. Шок его был так силен… что тексты, написанные им по этому поводу, до сих пор не утратили актуальности. Кажется, что все это писал он, глядя на то, что происходит прямо сейчас. Нет, конечно, многого даже его богатое воображение породить не могло, но тем не менее…

«Одни поклоняются чинам, другие героям, третьи силе, четвертые Богу. Но все единодушно поклоняются всемогущему доллару…»

Да и неизвестно, какими мерами отреагировали бы его соотечественники на то, как он смеялся бы над черным одноногим трансгендером, осужденным за кражу из магазина с общей суммой украденного 1001 доллар США и требующим его понять и простить. Но пока в его стране такого нет, и потому, потрясенный ложью, бесстыдством, жадностью и беспринципностью стремящихся к власти людей, писатель жжет. Глаголом.

Свои язвительные замечания и обличающие выводы Марк Твен подавал в своей неподражаемой юмористической манере. В амплуа «шут у трона короля» он мог себе позволить многое – чем и не пренебрегал. И шутил – в хвост и в гриву крыл и церковных властителей с их делишками, совершаемыми под прикрытием благочестивых масок, и конгрессменов, и независимых политиков. Всех тех, кто к власти рвался или, уже наделенный ею, должен был стоять на страже интересов страны и народа.

«Будь верен стране всегда, а правительству только тогда, когда оно этого заслуживает».

Парадоксально-смеховая манера подачи серьезнейших мыслей позволяла лучше донести их суть до аудитории – нежели если бы просто напрямую, в лоб, он бы бросал в толпу лозунгами.

Но, конечно, доходило не все. Да и не выгодно это было – и в первую очередь тем, против кого было настроено его обличающее перо.

«Свойства человеческой природы таковы, что, по-моему, мы в скором времени должны скатиться к монархии. Это очень грустное предположение, но мы не можем изменить свою природу – мы все одинаковы, в нашей плоти и крови неистребимо укоренились семена, из коих произрастают монархии и аристократии: поклонение мишуре, титулам, чинам и власти. Мы непременно должны поклоняться побрякушкам и их обладателям, такими уж мы родились на свет и ничего с этим поделать не можем. Нам непременно нужно, чтобы нас презирал кто-то, кого мы считаем выше себя; иначе мы не чувствуем себя счастливыми; нам непременно нужно кому-то поклоняться и кому-то завидовать, в противном случае мы не чувствуем себя довольными. В Америке мы демонстрируем это всеми испытанными и привычными способами. Вслух мы смеемся над титулами и наследственными привилегиями, а втихомолку страстно их жаждем и при первой же возможности платим за них наличными или своими дочерьми. Порою нам удается купить хорошего человека, который стоит своей цены; впрочем, мы все равно готовы взять его – независимо от того, здоров ли он или прогнил насквозь, независимо от того, порядочный ли это человек или просто из знатных священных и родовитых отбросов. И когда мы его получаем, вся страна вслух насмехается и глумится, втихомолку завидуя и гордясь той честью, которая была нам оказана. Время от времени мы просматриваем в газетах список купленных титулов, обсуждаем их и смакуем, преисполняясь благодарностью и ликованием…»

По итогам своих наблюдений за общественно-государственной жизнью Марк Твен приходит к выводу, что демократия – та самая, установившаяся в его стране, демократия плутократического типа, когда на самом деле в первую очередь решаются вопросы дележа власти, денежных потоков и перераспределение их по карманам успевших захватить эту власть, что-то не очень годится на роль спасительницы человечества.

И что впереди у нее или полное расслабление и деградация, или – возвращение к монархии и ее архаичному режиму.

«Республики жили подолгу, монархия живет вечно. Еще в школе мы узнаем, что огромное материальное благосостояние влечет за собою условия, которые развращают народ и лишают его мужества. Вслед за этим гражданские свободы выносят на рынок; их продают, покупают, расточают, выбрасывают вон, и ликующая толпа на щитах и плечах поднимает своего кумира и навсегда водворяет его на трон… гражданские свободы Рима были проданы с молотка не за один день, – наоборот, их покупали медленно, постепенно, понемножку, из-под полы; сначала за них давали немного зерна и масла самым бедным и обездоленным, потом зерно и масло раздавали избирателям, которые были уже не столь бедны, а потом все то же зерно и масло раздавали направо и налево – всем, кто мог продать свой избирательный голос.

Словом, было то же самое, что происходит и в нашей истории. Вначале мы – по справедливости и с честными намерениями – давали пенсии тем, кто этого заслужил, инвалидам Гражданской войны. С этого честные намерения начались, и на этом они окончились. Мы внесли множество самых неожиданных добавлений в пенсионный список, причем наши цели опозорили военный мундир и законодательные органы, которые голосовали за эти добавления: ведь единственной причиной этих дополнительных списков была покупка избирательных голосов. Опять все то же самое: зерно и масло за обещание содействовать окончательному ниспровержению республики и замене ее монархией. Монархия победит так или иначе, даже и без этого, но это представляет для нас особый интерес в том смысле, что в огромной степени приближает день ее победы. У нас имеются два условия, которые были в Риме: баснословное богатство с неизбежно следующей за ним коррупцией и моральным разложением, а также состоящие из зерна и масла пенсии, – то есть, иными словами, подкуп избирателей. Все это лишило гордости тысячи не устоявших перед соблазном людей и превратило их в нищих, охотно и без зазрения совести принимающих подаяния».

«Не укради – за исключением тех случаев, когда это является национальным обычаем страны».

Монархия, не монархия, но к мировому империализму человечество все-таки скатилось. И те, кто правили страной Марка Твена, приложили к этому максимум усилий. Зачем? За деньги, конечно. За возможность владеть, давить, распространять свою власть, выкачивать ресурсы, превращать их в деньги, на деньги покупать власть, еще власть, еще власть, с ее помощью давить на то, что может принести деньги, еще деньги – и так по кругу. А пока же Марк Твен боится скатиться в монархию:

«…Сделавшись американцами, мы не перестали быть человеческими существами, а род человеческий создан для того, чтобы им управляли короли, а не воля народа».

Вот так грустно замечает Марк Твен по поводу рода человеческого. Ибо насмотрелся.

«По-моему, следует ожидать, что неизбежные и непреодолимые обстоятельства постепенно отнимут всю власть у штатов и сосредоточат ее в руках центрального правительства и что тогда наша республика повторит историю всех времен и станет монархией; но я верю, что, если мы будем препятствовать этим поползновениям и упорно им сопротивляться, наступление монархии удастся отсрочить еще очень надолго».

А кто будет сопротивляться, как? Марк Твен думает, что главная проблема – это отсутствие самоуправления штатов. Но проблем оказывается больше и больше, таких, о которых во времена писателя всерьез как о проблемах не думали. А в нынешние времена оно вон как получилось.

«Толпа мало заботится, на чьей стороне правда. Она заботится только о том, чтобы быть на стороне сильного».

Марка Твена очень удивляло то, что людям – умным, смелым, решительным, точно так же, как он, видевшим все пороки общественного строя, при котором нормальным ходом вещей являются непреодолимое социальное расслоение общества (чтобы понять, как это происходило, он даже отправил своего персонажа в древние времена, когда в эпоху раннего Средневековья подобные общественные отношения зарождались в Англии)[3], угнетение человека человеком, коррупция и многое другое, не удается собраться и поменять весь этот миропорядок на принципиально иной.

«…Мне кажется удивительным, что из сотен тысяч бесстрашных людей, не раз встречавшихся лицом к лицу со смертью на кровавых полях сражений, не нашлось ни одного человека, у которого хватило бы смелости открыто предать анафеме законодателей, низведших его до уровня жалкого прихлебателя, выпрашивающего подачки, а также изданные ими ублюдочные законы…»

Или вот те же выборы… Попав волею судьбы и собственной социальной ответственности в их самую гущу, писатель оказался потрясенным до глубины души. Казалось бы, в мелких подробностях описаны все возможные уловки, которые могут на них происходить, все нехорошее и неправильное изучено – и ни при каких обстоятельствах больше не должно происходить. Ан нет! Год за годом общество и каждый человек-избиратель, в частности, позволяет себя обмануть. Да еще и надеется, что наконец-то все будет хорошо. Изменить ничего не пытается.

«Только президенты, авторы передовиц и люди, страдающие солитером, имеют право использовать местоимение «мы».

Этот прекрасный лонгрид, наинтереснейший от начала до конца, повествует о том, как Марк Твен первый и последний раз избирался в губернаторы. Как хватил, как хлебнул, как пытался, как не получилось:

«Несколько месяцев назад меня как независимого кандидата выдвинули на должность губернатора великого штата Нью-Йорк. Две основные партии выставили кандидатуры мистера Джона Т. Смита и мистера Блэнка Дж. Блэнка, однако я сознавал, что у меня есть важное преимущество пред этими господами, а именно: незапятнанная репутация. Стоило только просмотреть газеты, чтобы убедиться, что если они и были когда-либо порядочными людьми, то эти времена давно миновали. Было совершенно очевидно, что за последние годы они погрязли во всевозможных пороках. Я упивался своим превосходством над ними и в глубине души ликовал, но некая мысль, как мутная струйка, омрачала безмятежную гладь моего счастья: ведь мое имя будет сейчас у всех на устах вместе с именами этих прохвостов! Это стало беспокоить меня все больше и больше. В конце концов я решил посоветоваться со своей бабушкой.

Старушка ответила быстро и решительно. Письмо ее гласило: «За всю свою жизнь ты не совершил ни одного бесчестного поступка. Ни одного! Между тем взгляни только в газеты, и ты поймешь, что за люди мистер Смит и мистер Блэнк. Суди сам, можешь ли ты унизиться настолько, чтобы вступить с ними в политическую борьбу?»

Именно это и не давало мне покоя! Всю ночь я ни на минуту не сомкнул глаз. В конце концов я решил, что отступать уже поздно. Я взял на себя определенные обязательства и должен бороться до конца. За завтраком, небрежно просматривая газеты, я наткнулся на следующую заметку и, сказать по правде, был совершенно ошеломлен:

«Лжесвидетельство. Быть может, теперь, выступая перед народом в качестве кандидата в губернаторы, мистер Марк Твен соизволит разъяснить, при каких обстоятельствах он был уличен в нарушении присяги 34 свидетелями в городе Вакаваке (Кохинхина) в 1863 году? Лжесвидетельство было совершено с намерением оттягать у бедной вдовы-туземки и ее беззащитных детей жалкий клочок земли с несколькими банановыми деревцами – единственное, что спасало их от голода и нищеты. В своих же интересах, а также в интересах избирателей, которые будут, как надеется мистер Твен, голосовать за него, он обязан разъяснить эту историю. Решится ли он?»

У меня просто глаза на лоб полезли от изумления. Какая грубая, бессовестная клевета! Я никогда не бывал в Кохинхине! Я не имею понятия о Вакаваке! Я не мог бы отличить бананового дерева от кенгуру! Я просто не знал, что делать. Я был взбешен, но совершенно беспомощен.

Прошел целый день, а я так ничего и не предпринял. На следующее утро в той же газете появились такие строки:

«Знаменательно! Следует отметить, что мистер Марк Твен хранит многозначительное молчание по поводу своего лжесвидетельства в Кохинхине!» (В дальнейшем в течение всей избирательной кампании эта газета называла меня не иначе, как «Гнусный Клятвопреступник Твен»). Затем в другой газете появилась такая заметка:

«Желательно узнать, не соблаговолит ли новый кандидат в губернаторы разъяснить тем из своих сограждан, которые отваживаются голосовать за него, одно любопытное обстоятельство: правда ли, что у его товарищей по бараку в Монтане то и дело пропадали разные мелкие вещи, которые неизменно обнаруживались либо в карманах мистера Твена, либо в его «чемодане» (старой газете, в которую он заворачивал свои пожитки). Правда ли, что товарищи вынуждены были наконец, для собственной же пользы мистера Твена, сделать ему дружеское внушение, вымазать дегтем, вывалять в перьях и пронести по улицам верхом на шесте, а затем посоветовать поскорей очистить занимаемое им в лагере помещение и навсегда забыть туда дорогу? Что ответит на это мистер Марк Твен?»

Можно ли было выдумать что-либо гнуснее! Ведь я никогда в жизни не бывал в Монтане! (С тех пор эта газета называла меня «Твен, Монтанский Вор»). Теперь я стал развертывать утреннюю газету с боязливой осторожностью, – так, наверное, приподнимает одеяло человек, подозревающий, что где-то в постели притаилась гремучая змея.

Однажды мне бросилось в глаза следующее:

«Клеветник уличен! Майкл О’Фланаган – эсквайр из Файв-Пойнтса, мистер Снаб Рафферти и мистер Кэтти Маллиган с Уотер-стрит под присягой дали показания, свидетельствующие, что наглое утверждение мистера Твена, будто покойный дед нашего достойного кандидата мистера Блэнка был повешен за грабеж на большой дороге, является подлой и нелепой, ни на чем не основанной клеветой. Каждому порядочному человеку станет грустно на душе при виде того, как ради достижения политических успехов некоторые люди пускаются на любые гнусные уловки, оскверняют гробницы и чернят честные имена усопших. При мысли о том горе, которое эта мерзкая ложь причинила ни в чем не повинным родным и друзьям покойного, мы почти готовы посоветовать оскорбленной и разгневанной публике тотчас же учинить грозную расправу над клеветником. Впрочем, нет! Пусть терзается угрызениями совести! (Хотя, если наши сограждане, ослепленные яростью, в пылу гнева нанесут ему телесные увечья, совершенно очевидно, что никакие присяжные не решатся их обвинить и никакой суд не решится присудить к наказанию участников этого дела)».

Ловкая заключительная фраза, видимо, произвела на публику должное впечатление: той же ночью мне пришлось поспешно вскочить с постели и убежать из дому черным ходом, а «оскорбленная и разгневанная публика» ворвалась через парадную дверь и в порыве справедливого негодования стала бить у меня окна и ломать мебель и, кстати, захватила с собой кое-что из моих вещей. И все же я могу поклясться всеми святыми, что никогда не клеветал на дедушку мистера Блэнка. Мало того – я не подозревал о его существовании и никогда не слыхал его имени. (Замечу мимоходом, что вышеупомянутая газета с тех пор стала именовать меня «Твеном, Осквернителем Гробниц»).