Помоги проекту - поделись книгой:
— Здесь курсанты, Федор, — сказал руководитель практики, выходя ему навстречу.
— О! Здравствуй, Ян, — Чернышев широко улыбнулся старому товарищу. — Рад тебя видеть. Извини, нет времени поговорить, ухожу в рейс к Юпитеру.
Он двинулся дальше, курсанты расступались перед ним, и тут он, приметив Морозова, остановился.
— Алексей, ты?
— Да. — Лицо у Морозова было напряженное, он избегал смотреть на Чернышева.
— Когда на Землю собираешься?
— Вот, ждем рейсового…
— Захватишь письмо для Марты?
— Могу, — тихо ответил Морозов.
Чернышев порылся в карманах пилотской куртки, вытащил кассету, зарядил ее, поднес ко рту и начал наговаривать письмо. Вокруг тесно стояли и сидели люди. Чернышев ничего не замечал. Выпрямившись во весь свой гигантский рост, сбив с белокурой головы подшлемник, он говорил слова любви и нежности. Он говорил негромко, но в вестибюле вдруг умолкли разговоры, стало тихо, и в эту тишину отчетливо падало каждое слово чернышевского письма.
Запищали радиовызовы, замигал сигнальный огонек радиофона, вшитого в куртку Чернышева. Затем из динамика широкого оповещения прозвучала трель, требующая внимания. Сердитый голос диспетчера произнес:
— Командир Чернышев, почему задерживаете старт?
— Ничего не надо, ничего не важно, — продолжал говорить Чернышев, — только видеть тебя, только слышать твой голос…
Пожилой диспетчер выглянул из-за двери.
— Командир Чернышев, что это значит? Вы ломаете график полетов.
— Когда ты ходишь босиком по траве, я хочу быть травой… Когда ты смеешься, я хочу быть ветром, чтобы разнести твой смех на всю вселенную…
Диспетчер оторопело смотрел на Чернышева.
— Кончаю. Надо идти в рейс. До встречи, Марта!
Чернышев протянул кассету Морозову.
— Не потеряй, — сказал он. — Спрячь хорошенько.
Морозов стоял красный, растерянный под устремленными на него взглядами. Кассета словно бы обожгла руку, он поскорее сунул ее в карман.
Чернышев кивнул штурману, оба они скрылись в шлюзе. Диспетчер, пробормотав что-то о своенравии пилотов и о графике, тоже ушел к себе.
А часом позже курсанты, облаченные в скафандры обычного типа, гурьбой стояли у кромки космодрома Луна-2 в ожидании посадки на рейсовый корабль. Перед ними простиралась спекшаяся от плазмы равнина, залитая сильным светом прожекторов. Тут и там высились корабли. Оранжевыми жуками сновали по космодрому вездеходы, ползли транспортеры с грузами.
Солнце давно уже зашло, ледяная лунная ночь вступила в свои права. Невысоко над зубцами Апеннинского хребта стояла Земля, наполовину утонувшая в тени. На освещенной стороне ее огромного диска шла вечная игра облаков. Прекрасная переливчатая голубизна — на ней отдыхал глаз после утомительного черно-белого однообразия лунного мира.
Что поделывает сейчас там Буров? — подумал Морозов. Работает, должно быть, в вычислительном центре. Или спорит с Костей Веригиным, изобличая его в узости мышления и не давая бедному Косте рта раскрыть. А может, они бродят по саду Учебного центра втроем… с Мартой… Или, скорее всего, вчетвером — Марта в последнее время подружилась с Инной Храмцовой, миловидной хрупкой медичкой, к которой, стоит ей показаться на улице, со всех ног бегут кошки, обитающие в городке. В сумочке у Инны всегда припасена еда для кошек и белок, корм для голубей и скворцов, и собаки тоже ее обожают.
Они идут вчетвером, ребята острят наперебой, и тополя осыпают на них душистый пух, от которого щекочет в носу, и Марта посмеивается и защищает Костю от нападок Ильи. Вот они выходят на набережную, перед ними вечерний морской простор, и Марта глядит на далекий серп Луны и замирает при мысли о Федоре…
Федор Чернышев. Человек, посягнувший на святая святых — космофлотский график полетов. Черт, как он стоял, никого и ничего не замечая вокруг, и наговаривал письмо… Он, Морозов, не сумел бы так, куда там…
Морозов поднял левую руку, посмотрел на приборный щиток, прикрепленный к рукаву скафандра. Часы, компас, термометры, контроль дыхания. Все нормально. Температура тела тридцать шесть и шесть. Температура окружающей среды минус девяносто семь по Цельсию.
Ах, господин Андерс Цельсиус, почтенный вдумчивый швед, вы в тысяча семьсот каком-нибудь году, попивая кофе, размышляли, наверно, о будущем. Каким оно вам казалось, господин Цельсиус? Зеленым полем, по которому прыгают, как мячи, чугунные ядра шведских пушек? Пыльной дорогой, по которой топают тяжелые ботфорты? Уж наверное кто-то из ваших родственников, дядюшка например, какой-нибудь Карл-Густав Цельсий шел в цепи, нацеливаясь железным багинетом в брюхо моего пращура — какого-нибудь Гаврилы Морозова. А может, он был не Гаврилой, а моим тезкой — Алехой, и его погнали на войну, и он топал по пыльному проселку и орал по приказу капрала бодрящую песню… «Наши жены — ружья заряжены…» Впрочем, господин Цельсий, вас интересовало другое. Вы исследовали связь магнитной стрелки с полярными сияниями. Вы предложили стоградусную шкалу термометра. Только вы, сударь, за ноль взяли кипение, а за сто — замерзание. Хорошо, что ваш современник Карл Линней перевернул вашу шкалу вверх головой. Из своей обсерватории вы направляли на Луну астрономическую трубу, усовершенствованную мингером Христианом Гюйгенсом, — и, конечно, вам и в голову не приходило, что спустя три века на этой самой Луне будут жить люди… что в предшлюзовом вестибюле лунной столицы встанет, широко расставив ноги, белобрысый гигант-космонавт.
Нет, господин Цельсий, плохо вы мне помогаете. Совсем плохо…
На столе коротко прогудел видеофон. Буров не обратил на вызов никакого внимания. Он лежал на диване, закинув руки за шею, и думал. Весь день он сегодня не выходил из своей комнаты в общежитии. Ни на лекцию не пошел, ни в вычислительном центре не работал, ни к очередному самоэкзамену не готовился. Лежал и думал. Рядом, на низком столике, среди книг и пленок, стояла коробочка с ментоловыми пастилками — Буров грыз их одну за другой. Перед глазами у него висела огромная таблица, сделанная им самим и понятная ему одному. В эту таблицу было вложено многое: основные сведения из астрофизики, закодированные опять-таки самим Буровым разработанным кодом, проблемы «ближние» и «дальние» и сроки их изучения, и еще тут были знаки, отражающие «процесс самонаблюдения», и какие-то загадочные рисунки, о которых Веригин говорил, посмеиваясь, что это запись буровских сновидений.
Опять прогудел вызов. Буров выхватил из-под головы подушку, запустил ею в видеофон, но не попал. Он встал, и диван тотчас бесшумно убрался в стену.
Буров пошарил в стенном шкафу, вытащил дорожную сумку и поставил ее на стул. Затем сгреб рассыпанные по столу кассеты с микрофильмами, рабочие пленки и побросал их в сумку. Туда же отправился табулятор. Некоторое время Буров стоял в раздумье, перелистывая толстый том с крупным тиснением «ТАУ». В горле неприятно щипало: наглотался ментола. Потом, захлопнув книгу, Буров залез на стул и начал отшпиливать от таблицы кнопки.
Тут в дверь постучали.
— Ты дома? — Костя Веригин просунул в приоткрывшуюся дверь круглую, коротко стриженную голову. — Дома, — сказал он кому-то в коридоре. — Полюбуйтесь: кажется, собирается залезть на потолок.
Вслед за Костей в комнату вошли Марта Роосаар и Инна Храмцова.
— Илья, почему не отвечаешь на вызовы? — сказала Марта с порога. — Безобразие какое. Битый час тебя разыскиваем.
— А что случилось? — спросил он, продолжая отшпиливать таблицу. — Приближается цунами?
— Ни капли не остроумно! — Марта тряхнула золотой копной волос. — Через полчаса начнется вечер споров у философов. Мы вчера еще сговорились пойти — ты забыл?
— Не забыл. Просто передумал.
— Почему?
— Почему, почему… Потому что — в священном писании, что ли, сказано? — ненавистны мне пиры ваши.
— Какие пиры? Что за чепуху ты несешь, Илья? Слезь, пожалуйста, со стула!
Буров, не отвечая, выковырял последнюю кнопку, таблица с шуршанием перегнулась пополам. Спрыгнув со стула. Буров принялся за нижний ряд кнопок.
— Помочь тебе? — спросила Инна и, не дожидаясь ответа, стала отшпиливать таблицу с другой стороны.
— Добрая душа, — пробормотал Буров. — Возьми ментоловую конфетку, больше нечем тебя отблагодарить.
— Может быть, ты объяснишь, Илья, что происходит? — сказала Марта, пройдясь по комнате и остановившись перед раскрытой дорожной сумкой. — Куда это ты собрался? Впрочем, не отвечай, если не хочешь.
— Ну почему же, — сказал Буров, аккуратно складывая таблицу. — Я ухожу из института, вот и все.
— Ты что — шутишь? — Веригин изумленно воззрился на друга.
— Никогда в жизни не говорил серьезней.
— У тебя было объяснение с Шандором? — догадался Веригин. — Из-за статьи?
— Допустим.
— Илья, это просто смешно, — сказала Марта. — Ты написал обидную для Шандора статью, а теперь демонстративно уходишь из института. Как это понять?
— Разъ-яс-няю, — подчеркнуто ответил Буров. — А — учитель Шандор достаточно умен, чтобы не обижаться на меня. Б — в моем уходе нет ничего демонстративного, я ухожу просто потому, что в институте мне больше нечего делать.
— «Нечего делать»! Как не стыдно говорить такое!
— Представь себе — не стыдно. Я отношусь к Шандору с величайшим пиететом. Он научил меня мыслить самостоятельно, и дальше я пойду сам. Не вижу в этом ничего постыдного.
— Илья, подумай как следует, — сказал огорченный Веригин. — Последний курс, последняя практика. Сделать глупость легче, чем потом исправить ее.
— Дорогой мой Костя, последняя практика мне не нужна, потому что я не буду сидеть в обсерватории у большого инкрата. Фактография меня не привлекает.
— А что тебя привлекает?
Тут в приоткрытую дверь заглянула невысокая, плотно сбитая загорелая девушка. Произнесла звучным голосом:
— Вся честная компания в сборе?
— Заходи, Тоня, — отозвалась Марта.
Тоня Горина, студентка института связи, вошла танцующей походкой. Все, казалось, двигалось в ней — пышно взбитые черные волосы, серьги, брови. Платье при каждом шаге меняло цвет и как бы рассыпало искорки.
— К философам на вечер собралась, Тонечка? — спросил Буров.
— Очень нужны мне философы, у них скучища вечно, нет, я мимо шла и вспомнила. Я днем дежурила, и был разговор с Луной-2. Завтра утром, в восемь с чем-то, наши возвращаются с практики — навигаторы и инженеры.
— О! Алешка, значит, прилетит, — оживился Веригин. — Очень кстати! Алешка переубедит Илью.
— Чем же это, интересно, он меня убедит? — тонкие губы Бурова приняли насмешливое выражение. — Историческими параллелями, что ли? — Он сунул в дорожную сумку сложенную таблицу.
— Больше никаких новостей? — спросила Марта.
— Больше нет. — Тоня направилась к двери. — Ах, ну да, твой Федор ушел в рейс к Юпитеру, разве ты…
— Знаю, — кивнула Марта. — Я знаю его расписание. Я просто думала…
— Ясно, ясно. Очень забиты линии связи с Луной, ну просто до отказа, и Федору, наверно, не удалось получить даже полуминутного разговора. Не огорчайся, Мартышечка.
Марта благодарно улыбнулась Тоне.
— А ты все еще на практике? — спросила Инна. — Что-то затянулась она.
— Уже не на практике. — Тоня обеими руками взбила прическу, карие глаза ее смотрели весело, победоносно. — Меня взяли в ССМП на постоянную работу.
— А как же институт?
— Ну что — институт? У меня система восприятия низковата. Я примитивная! — Тоня засмеялась. — Зато у меня дикторский талант голос, выразительность, ну и все такое. Меня видят на экранах пилоты дальних линий, колонисты Марса, вообще люди, оторванные от Земли, так вот — надо, чтобы им было приятно видеть и слышать. Тут я выдержала испытания. Чего же зря занимать место в институте?
— Тонечка, прелесть моя! — воскликнул Буров. — Да ты вовсе не примитивная, ты умница. Разреши поцеловать в щечку.
— Не разрешаю! — Тоня со смехом выпорхнула за дверь.
— Что, развеселился, союзницу нашел? — сказал Веригин. — Неубедительно, Илья. У тебя-то система восприятия повыше, чем у Тони.
— Тогда давай сформулируем так: я не подхожу ни под одну из нынешних систем обучения. И на этом закончим разговор.
Буров выгреб из стенного шкафа еще несколько книг, рубашек, кассет и побросал их в сумку.
— Постой, так нельзя, все помнется. — Инна принялась перекладывать вещи в сумке.
— Единственный человек, который меня понимает! — Буров потрепал Инну по плечу. — Что вы приуныли, ребята? Все идет правильно, поверьте. Жаль покидать привычные стены, это так, но — пора приниматься за дело.
Помолчали. Потом раздался тоненький голос Инны:
— Ты хочешь уехать сегодня?
— Конечно. Чего тянуть?
— А гонки? Послезавтра гонки, ты ведь собирался…
— Да, гонки! — Буров остановился посреди комнаты морща в раздумье лоб. — Хм, гонки. А верно — погоняться напоследок…
От места приземления рейсового стали прибывать вертолеты, толпа лунных пассажиров направилась к белым террасам космопорта.
— Вон Алешка! — Марта сбежала с террасы и понеслась навстречу.
Морозов — высокий, в сером летном комбинезоне, с непокрытой русой головой — шел, заслонясь ладонью от утреннего солнца, бившего в лицо.
Инна, Буров и Веригин, стоявшие у балюстрады, видели, как просиял Морозов. Он подхватил Марту под руку, они оживленно заговорили. Морозов вытащил из кармана кассету и протянул ей. Было видно, как Марта, торопливо отойдя в сторонку, вытянула из кассеты крохотный патрончик и сунула себе в ухо.
Морозов постоял немного рядом с ней, а потом медленно пошел к террасе. Спустя минуту он тряс руку Инны, обрадованно хлопал по плечам Веригина и Бурова.
— Какой красивый, — сказала Инна, разглядывая прикрепленный к морозовскому комбинезону значок «Лунный альпинист» с изображением серебряной горы на фоне черного неба. — Ты лазил на Гюйгенс? Молодец, Алеша!
— А что? — Морозов приосанился. — Мне к лицу, правда ведь?
— Истинная правда, — подтвердил Буров. — Значок придает тебе индивидуальность.
Поделиться книгой: