Особый отдел

— Когда в последний раз чистили?

— После прошлых стрельб, — занервничал дежурный. — Три недели тому.

— Свиным салом, наверное, чистили. Тараканы в стволе завелись. Чтобы через час оружие сверкало, как котиные яйца! — Это был некий общепризнанный эталон чистоты, на который год от году ссылались все проверяющие, хотя вышеупомянутые кошачьи органы по причине своей косматости сверкать никак не могут.

— Будет сделано, — с готовностью пообещал дежурный и повел взором по сторонам, высматривая сержанта, которому можно было бы перепоручить это ответственное дело.

— Начальник отдела у себя? — продолжал выспрашивать лжеинспектор.

— Никак нет. Выехал в префектуру с отчётом.

— А заместитель по оперативной работе?

— Вызвали в прокуратуру… Заместитель по работе с личным составом вас не устроит?

Цимбаларь только пренебрежительно махнул рукой и молвил, забирая свои документы:

— Пройдусь пока по кабинетам. Гляну, как и что у вас.

Дежурный, конечно же, успел предупредить сотрудников о нежданном визитёре, и когда Цимбаларь, миновав целую череду кабинетов, вошёл в помещение уголовного розыска, там спешно выгребали из письменных столов и сейфов всё лишнее.

Сообразив, что Цимбаларь и есть тот самый проверяющий, сыскари не растерялись и сделали вид, что занимаются обычной утренней уборкой. Один даже принялся поливать комнатные растения из недопитой водочной бутылки. Скорее всего, вчера здесь бурно отмечали канувший в небытие праздник весны и труда, он же День международной солидарности трудящихся, сиречь ежегодный шабаш нечистой силы.

— Кончай цветочки сивухой травить, — сказал Цимбаларь, сразу почувствовавший себя, как дома. — Я не мордовать вас прибыл, а практическую помощь оказывать.

Сыскари, сразу угадавшие родственную душу, предложили отметить начало рабочего дня соответствующим образом, но Цимбаларь скрепя сердце отказался. Он хоть и хаял свою профессию последними словами, сравнивая её с собачьей долей, но дело тем не менее ставил превыше всего.

— Ну как раскрываемость? — первым делом поинтересовался он.

— Как когда, — ответили ему. — В первом квартале ещё более-менее. А сейчас, когда подснежники оттаяли, сразу висяков добавилось.

— Перспективы раскрытия есть?

— Почти никаких. Пташки в основном залётные.

— Серийность не просматривается?

— Да вряд ли. Контингент самый разнообразный. Да и методы убийства тоже. Есть зарезанные, есть застреленные, есть удушенные. Двое, похоже, сами замёрзли. А один вообще без головы.

— Как без головы? — делано удивился Цимбаларь. — Куда же она подевалась?

— Хрен его знает, — честно признались сыскари. — Ищем…

— Давно ищете?

— Да уж с неделю.

— Ничего себе! Её, наверное, давно собаки съели или вороны расклевали.

— А вы предлагаете бросить все силы на поиск неизвестно чьей мёртвой головы, махнув рукой на четыре свеженькие мокрухи, дюжину разбоев и столько же изнасилований? — осведомился старший из оперативников, один глаз которого был как мутное стекло, а другой горел, словно сердце Данко. — Между прочим, матери этих изнасилованных сидят сейчас в нашем коридоре. Не желаете с ними побеседовать?

— Давить на меня не надо, — с расстановкой произнёс Цимбаларь. — И пугать тоже. Если понадобится, я даже с матерью Иисуса Христа побеседую… Но делить дела на срочные и несрочные всё же не стоит. У этого безголового, наверное, тоже мать имеется. Если сами не справляетесь, помощи попросите. Чем, интересно, занимается убойный отдел главка?

— Тем и занимается… Взяли у нас четыре преступления, которые попроще, а остальные оставили.

— Ладно, будем разбираться… А всё же ваш безголовый заслуживает самого пристального внимания. Дайте-ка мне его дело.

Сыскарь, достававший нужную папочку из сейфа, тщательно прикрывал его нутро своей широкой спиной, но лёгкий стеклянный перезвон говорил сам за себя. Похоже, праздник здесь имел перманентный характер.

Дело, ещё не подшитое, начиналось кратким рапортом участкового: такого-то числа, в такое-то время, несовершеннолетние, сбежавшие из соседней школы для того, чтобы без помех покурить, в подвале жилого дома, номер такой-то, на улице такой-то, обнаружили полураздетое тело мужчины с явными признаками насильственной смерти.

Далее следовали протокол осмотра места происшествия и пачка цветных снимков, запечатлевших мертвеца со всех сторон. Кроме того, имелось несколько чисто формальных бумаженций — постановление о возбуждении уголовного дела и копии всевозможных запросов.

— Немного, — сказал Цимбаларь. — Что-то я не вижу протокола вскрытия.

— С какой стати его вскрывать? И так всё ясно. Другое дело, если бы женщина была. Этих мы на беременность проверяем.

— Какая разница! Кодекс требует вскрытия всех неопознанных трупов.

— Кодекс не требует, а рекомендует, — один из сыскарей уже листал конспект, выискивая соответствующий параграф закона.

Беседу никак нельзя было назвать конструктивной, но Цимбаларь уже не мог выйти из роли придирчивого ревизора.

— Труп дактилоскопирован? — спросил он.

— Конечно. Только ответ что-то запаздывает. Поторопить экспертов?

— Пока не надо. Вы на празднике гульнули и они, наверное, тоже… Во что был одет убитый?

— Трусы да носки.

— Для апреля чересчур легко, — заметил Цимбаларь, но, вспомнив о том, как сам недавно бегал голышом по лесу, развивать эту тему не стал. — Как вы полагаете, когда его раздели — до наступления смерти или после?

— Трудно сказать. Но в любом случае похоже на грабёж.

— Или на устранение улик, способствующих опознанию трупа, — возразил Цимбаларь.

— Тогда почему пальцы не отрубили?

— Наверное, были уверены в том, что он не проходит по нашим учётам. Или спешили.

— Кто же тогда его раздел?

— Пушкин! Мало ли всякой шушеры по ночам шляется. Бомжей на вашей территории много?

— Кто же их считал! Они как перелётные птицы.

— Но ведь должны быть и оседлые.

— Сотни три наберется.

— Пофамильный список имеется?

— Мы не паспортный стол.

— Как насчёт директивы, предписывающей взять на учёт всех бродяг и попрошаек?

— Директива есть, да рук лишних нет. Пусть этим участковые занимаются.

— Как труп оказался в подвале? Ведь была же команда запереть все нежилые помещения на замок и опечатать. Причём команда категорическая.

— Запирали. Взламывают каждый день.

— Кто взламывает?

— Да кто угодно. Бродяги, малолетки, наркоши… Даже старушка одна отличилась, у которой там кошка приплод принесла.

— И всё же не пойму я, что у него с головой случилось… — Цимбаларь вновь стал перебирать фотографии покойника. — На топор не похоже, на пилу тоже. Может, он на рельсах её оставил?

— От того подвала до ближайших трамвайных путей семь километров, а до железнодорожных — все десять. Тем более что колёса рельсового транспорта оставляют сравнительно ровный след. А здесь, можно сказать, рваная рана.

— Да, как будто птичке голову свернули, — согласился Цимбаларь и почему-то вспомнил об окровавленных руках Верховного Мага.

— Я вот что думаю, — в разговор вступил самый младший из оперов, до того помалкивавший. — Мне что-то похожее в Чечне приходилось видеть. Называется минно-взрывная травма.

— Ваш район на прошлой неделе обстреливали? Бомбами? Теракты были? Тогда о чём речь? Ты вспомни тех мертвецов и сравни с этим, — Цимбаларь постучал ногтем по особо удачной (с точки зрения криминалистики, конечно) фотографии, — замечаешь разницу?

— Верно… — смутился молодой опер. — Те были, как решето, а у этого ни единой царапины.

— То-то и оно. — Цимбаларь призадумался. — Впечатление такое, что эта мина у него давно в голове сидела и однажды ни с того ни с сего взорвалась. Вещички убитого где?

— В хранилище вещдоков.

— Товароведческую экспертизу проводили? Тоже нет… Тогда давайте их сюда.

Пока один из сыскарей бегал куда-то, Цимбаларь выяснил, что аналогичных преступлений в прошлом не совершалось. По крайней мере, его собеседники не могли их припомнить. Конечно, обезглавленные трупы частенько фигурировали в сводках, но это были совершенно ясные эпизоды — жена рубала топором из ревности, каток наехал на пьяного дорожника, пилорамщик, тоже пьяный, попытался наладить свой станок, не отключая электропитания, в цирке лев повздорил с ассистентом укротителя.

Одежонка покойника хранилась в чёрном пластиковом пакете, опечатанном по всем правилам. За сегодняшнее утро это, наверное, был единственный случай, когда сыскари избежали упреков.

По общему мнению, к которому присоединился и Цимбаларь, полосатые трусы популярной модели «семейные» имели пятидесятый — пятьдесят второй размер, а синие эластичные носки — примерно тридцатый.

Какие-либо следы крови или грязи на вещах отсутствовали.

— Ну-ка признавайтесь, кто из вас носит шёлковое бельё, — огорошил Цимбаларь сыскарей новым каверзным вопросом.

Оказалось, что никто.

— А вот эти трусишки шёлковые. — Цимбаларь линейкой приподнял вышеуказанный предмет туалета. — Да и пошиты не в артели «Коммунарка». Жаль, что фирменных знаков нет. Такие вещи, наверное, только в дорогих бутиках продаются.

— И носки не хилые, — заметил молодой опер. — Скорее всего, итальянские.

— С чего ты взял? — поинтересовался Цимбаларь.

— Меня недавно в гостиницу «Бродяга» вызывали, — начал было опер, но, заметив на лице Цимбаларя недоумение, сразу поправился: — Я хотел сказать, в «Турист». Там проститутки макаронника клофелином угостили. Прибыл, болезный, на международный симпозиум по новейшим средствам безопасности, а остался без средств к существованию. Так вот, на нём были очень похожие носки.

— Импортные вещи сейчас не редкость, — сказал другой опер. — Глобализация, как-никак. Одна моя знакомая на днях вагинальный грибок подцепила, который прежде только на Занзибаре встречался.

Выслушав это сообщение, старший из сыскарей стал энергично вытирать руки, смачивая платок водкой из недопитой бутылки. Другие как-то сразу поскучнели и отодвинулись подальше.

Спустя четверть часа, в результате так называемого мозгового штурма, когда каждый имеет право высказывать самые невероятные предположения, была выработана наиболее приемлемая версия: неопознанный гражданин убит неизвестным пока способом где-то в другом месте, аккуратно доставлен в подвал и там раздет, предположительно с целью затруднить опознание (а иначе кому могли понадобиться окровавленные носильные вещи).

Судя по всему, покойник при жизни не бедствовал, а это означало, что где-нибудь на барахолках или в ломбардах могут всплыть принадлежавшие ему вещи — например, дорогие часы, запонки с камешками, уникальный перстень, золотой портсигар, бумажник из крокодиловой кожи.

На поиски этих улик, а также на поголовный опрос населения, в первую очередь таксистов, ночных сторожей, консьержек, собачников, дворников, бдительных старушек и уличных проституток, нужно было ориентировать не только оперативный состав, но также участковых и патрульно-постовую службу.

Окончательно убедившись, что делать здесь больше нечего, Цимбаларь сказал:

— Загляну-ка я на всякий случай в тот подвал. Ты меня проводи. — Это относилось к молодому оперу, ещё не закосневшему в каждодневной рутине неблагодарной милицейской службы. — Пару фоток и одежду я на всякий случай заберу.

Покидая отдел, он вынужден был задержаться возле дежурного, порывавшегося предъявить для осмотра свой пистолет, на котором сейчас, наверное, даже микробов не осталось. Мягко придержав бравого подполковника, Цимбаларь сказал:

— Передайте начальнику, чтобы справочку о проверке сам составил. В крайнем случае, пусть предыдущую перепишет. Я её потом подмахну. А отдел ваш мне понравился. Коллектив хороший, дружный, а главное, непьющий. Так начальнику и доложите. От лица службы выражаю всем вам благодарность.

Пока опер бегал за машиной, Цимбаларь задумчиво произнёс, обращаясь к себе самому:

— А ведь из меня получился бы неплохой сотрудник службы собственной безопасности. В крайнем случае, инспектор по личному составу. Надо будет на досуге подумать над этим…

К сожалению, осмотр злополучного подвала не дал никаких результатов. Конечно, там хватало и подозрительных пятен на стенах, и рваного тряпья, и пустых шприцев, и использованных презервативов, но всё это не имело никакого отношения к обезглавленному незнакомцу. А коты и крысы, мирно сосуществовавшие здесь (какой пример для народов Палестины!), при всём своём желании ничего рассказать не могли.

Весть о том, что милиция вновь обыскивает отмеченный смертью подвал и уже обнаружила там не меньше дюжины расчленённых трупов, быстро облетела окрестности, собрав внушительную толпу любопытных.

В компании шкетов, которым сказки заменяли глюки, а школьные уроки — воровство и попрошайничество, Цимбаларь заметил Ваню Коршуна. На сей раз он был одет на манер Гавроша — главного персонажа знаменитого мюзикла композитора Тишенко и либреттиста Гюго «Заваруха в Париже».

Примерно в то же время Кондаков, сопровождаемый Людочкой, прибыл в частный морг, носивший, словно ресторан или гостиница, собственное название — «Чёрный цветок». От других заведений подобного типа, находящихся в муниципальной или ведомственной собственности, он отличался примерно так же, как ленинский Мавзолей от земляного холмика, насыпанного над могилой Льва Николаевича Толстого.

Даже запах внутри напоминал, скорее, храм после торжественной литургии, а не подпольный колбасный цех, на пол которого, кроме всего прочего, вылили ещё и ведро формалина.

— Симпатичное заведение, — похвалил Кондаков. — Вот бы тут местечко заранее заказать. Да, наверное, простым людям такая лепота не по карману.

— Вам, Пётр Фомич, рано об этом думать. Вы ещё на свадьбе у моего сына кадриль спляшете. — Людочка вновь потрогала свой живот, что у неё уже становилось дурной привычкой.

— Кадриль, скажешь тоже… — проворчал Кондаков. — Я, если до свадьбы твоего сына доживу, рок-н-ролл отчебучу. — Он затрясся, словно собираясь упасть в обморок.

— Верю, верю! — спохватилась Людочка. — Только здесь его демонстрировать не стоит. Пол скользкий.