Каббала в контексте истории и современности

Интуитивный ум – это следующая стадия духовной трансформации, использующая, как видно из названия, в качестве основного средства развития интуицию.

«В человеческом уме интуиция воспринимает и передает истину, и эти вспышки освещают мир неведения, в который мы погружены…Интуиция является всегда острием или лучом, вспышкой высшего света; это выступающее лезвие или острие далекого сверхумного света входит в нас измененным каким-то промежуточным веществом и при входе в нас ослепляется нашим невежественным умом. Но на своем природном высшем уровне его свет… всецело соответствует действительности, его лучи не разделены, а соединены вместе в волны, которые известны в санскритской поэзии, как „море непрерывных молний“…

Над-ум заканчивает первую (созданную прежде всего усилиями самого человека) степень духовной трансформации. На этой стадии полностью побеждается „эго“ и осуществляется прорыв в космическое сознание.

Когда Над-ум снисходит, эгоцентризм полностью подчиняется ему. Сначала он теряется в широте существа и, наконец, совсем исчезает, заменяясь космическим восприятием и ощущением безграничного универсального духа и действия. Все, что остается, – это космическое Бытие, сознание, восторг и игра космических сил».

Однако остатки сопротивления низшей природы человека и неведения на этой стадии еще сохраняются:

«Даже когда высшие силы с их энергиями, – пишет Шри Ауробиндо, – проникают в самую глубь Бессознания, они встречают там слепую необходимость и подчиняются ограничительному закону Неведения. Сопротивление (высшим силам) основывается на установленном и непреклонном законе: всегда встречать требования жизни законом смерти, требование света – необходимостью тени и темноты, суверенитета и свободы духа – ограничением, несостоятельностью и первичной инерцией».

Вторая ступень духовной трансформации, вызванная в основном интервенцией Духа сверху, – это и есть стадия Сверх-ума, или Гностическое существо. На этой стадии человек окончательно становится духовным и полностью свободным, приобретает новую природу (расу) и необычайные способности, сливается в гармонии и любви с Божеством и Космосом, испытывает переживания и чувства, которые столь необычны, что практически не поддаются описанию.

«У Гностического существа каждая фаза эволюции в познании будет постепенным открытием силы воли и восторга свободного бытия, основанного на бесконечности блаженства Брахмана и светлой санкции трансцендентальности…

Человек почувствует присутствие Божества в каждом центре своего сознания, в каждой вибрации жизненной силы, в каждой клетке своего тела…

Человек тогда преобразуется в универсальную, свободную личность, уже больше не ограниченную отдельной индивидуальностью…

Завершенная личность есть космическая личность, так как только тогда, когда мы станем частью всего космоса и затем превзойдем его, только тогда наша личность может считаться завершенной.

Сверхумное существо в космическом сознании, ощущая всю Вселенную, как самого себя, будет действовать соответствующим образом. Его действия в универсальном сознании будут основаны на гармонии собственной личности и Вселенной…

В гностической жизни антиномии между внешней и внутренней жизнью, собственной личностью и внешним миром будут превзойдены.

Гностическое существо будет жить в самых глубинах в единстве с Богом, Вечным, самопогруженным в глубины Бесконечного с его вершинами и скрытыми безднами…

…Тело преобразуется духовным сознанием в здоровый, свободно реагирующий и совершенный инструмент Духа…

Возможно, что появится даже способность физического бесчувствия или умственного отделения от потрясений и физических мучений, демонстрируя таким образом, что обыкновенные реакции и покорность тела нормальным законам природы не обязательны и могут быть изменены.

Еще более замечательны способности, появляющиеся на уровне одухотворенного ума, – они преобразуют вибрацию боли в вибрацию блаженства…Любовь Бога и восторг в нем будут выражать внутреннюю связь и единство: любовь и восторг будут расти и развиваться, пока не охватят все существующее» («Божественная жизнь»).

6.1.8 Продолжение ответов на вопросы скептика

Формально на первый вопрос – в чем смысл двойной трактовки Творца, одновременно как субъекта и природы? - можно было бы ответить просто: так есть. В конце концов, не все можно доказать. Существуют вещи, которые мы принимаем без доказательств. Например, для верующих очевидно, что Творец есть. Для каббалиста очевидно, что Творец и природа – неразличимы, а сущность Творца непостижима. Но возможно, вы неверующий. Поэтому ответим и по-другому, иначе. В удвоении, как Вы выражаетесь, есть большой смысл. Во-первых, как природа Творец постоянен в своих проявлениях. С другой стороны, Природа, в которой проявляется действие Творца, обладает законами; закон – это собственно и есть та организация Природы, которая обязана Творцу. Смысл в непостижимости сущности Творца – тоже большой.

Утверждая непостижимость Творца, мы понимаем, что Он тайна. Одновременно с этим мы гарантированы от того, чтобы приписывать Творцу разные свойства, которые затем приводят к противоречиям и приземляют Его (вспомните хотя бы метания Скота Эриугена; правда, у других такие утверждения развязывают бурную фантазию). Но в то же время подобно кантианской вещи в себе можно говорить о сущности Творца, как условии его познания и постижения. Да, мы не знаем сущность Творца, но знаем, что Он есть и пытаемся его постигнуть. Здесь вообще многое зависит от исходного мироощущения, от того, во что мы верим. Если уж человек принял идею Творца, то дальше он будет объяснять все, что ему непонятно. Вам, например, непонятен Творец каббалистов, а в первые века нашей эры тем, кто принимал христианского Бога, были непонятны многие другие вещи – как Бог может существовать в трех лицах, как Он из ничего создал мир, почему мир прейдет, как возможно воскресение.

Таким образом, проблемы непонимания сущности Творца тоже достаточно традиционные. Теперь попытаемся ответить на второй вопрос, как в каббале понимается Свет. Можно сказать, также достаточно традиционно. Да, говоря о свете, каббалисты имеют в виду и Творца, и человека, и особую духовную материю, связывающую человека с Творцом. Свет – это символ и проявление Творца, создающего миры и помогающего человеку на пути к совершенствованию и Творцу. Сходно (по логике, а не конкретно) мыслят и в других эзотерических учениях, например, в исихазме, представляющем собой эзотерический вариант православия. Чтобы не быть голословным, приведу небольшой фрагмент книги Епископа Феофана (Затворника). В 1991 г. в Санкт-Петербурге были переизданы «Письма» Георгия Говорова (1815-1894 гг.), Епископа Владимирского, известного более как Епископ Феофан, или Феофан Затворник. Эти письма озаглавлены «Что есть духовная жизнь и как на нее настроиться?»; они интересны не только как замечательный образец святоотеческой письменности и мысли. В письме своей наставнице он пишет:

«Если вы не забыли, когда-то я заводил с вами речь о тонкой-претонкой стихии, которая тоньше света. Зовут ее эфир. И пусть; не в имени дело, а в признании, что она есть. Я признаю, что такая тончайшая стихия есть, все проникает и всюду проходит, служа последней гранью вещественного бытия. Полагаю при сем, что в этой стихии витают все блаженные духи – ангелы и святые Божии, – сами будучи облечены в некую одежду из этой же стихии. Из этой же стихии и оболочка души нашей (подразумевайте при сем слове и дух, который есть душа души нашей человеческой). Сама душа – дух невещественна; но оболочка ее – из этой тонкой невещественной стихии… Из этого вам не трудно уже вывести заключение, что та всемирная тончайшая стихия, из которой эти оболочки и в которой витают все духи, есть посредница и для взаимного общения наших душ и духов тех… Переходите теперь к святым Божиим. – Та стихия, о кое речь, всюду проходит и никакой нигде помехи не встречает себе… (как Спаситель прошел в горницу, где были Апостолы, дверем затворенные). Обитают они в определенном месте; но когда им повеливается или позволяется, тотчас переносятся куда нужно той стихии, и никаких преград не только не встречают, но и не видят… И когда очи свои обращают на землю, то есть на нас грешных, то ясно видят и нас… только не это грубое тело наше, до коего им дела нет, а видят самую душу нашу, как она есть, не непосредственно, а посредством оболочки души, сродной с их оболочкою и тою стихиею, в которой они живут: ибо состояние души верно отражается в ее оболочке.

Извольте теперь вообразить: сидят двое и разговаривают; при этом душа каждого настроена своим образом. Каждый из них не видит, что на душе у другого, по причине грубой занавески тела, за которой прячется душа; а Ангелы и святые, если обратят взор на них, увидят душу их, как она есть: ибо какова она и что в ней – отражается в ее оболочке. Если в ней святые мысли и чувства, оболочка ее светла, и при каждом святом чувстве светла особым образом. А если мысли и чувства не совсем чисты, то и оболочка ее не светла, и от каждого нечистого чувства своим образом помрачена, являясь то как туман, то как мрак ночи…И вот такими-то видят нас небожители; и, судя по тому, какими видят, радуются о нас или скорбят»[157].

Конечно, свет в каббале понимается иначе, чем в исихазме, но реальность или, как сегодня модно говорить, «дискурсы» сходные. Причем нужно понять, что для подвизающегося на духовном пути свет именно реальность. В обычных условиях это не осознается, но в некоторые экзистенциальные моменты эта реальность выходит на поверхность. Как это, например, произошло с одним знакомым Николая Бердяева. Одно время Н. Бердяев дружил с простым, неграмотным мужиком, чернорабочим Акимушкой.

«Акимушка рассказал мне однажды, – пишет Н. Бердяев, – о необыкновенном событии, происшедшим с ним, когда он был мальчиком. Он был пастухом и пас стадо. И вдруг у него явилась мысль, что Бога нет. Тогда солнце начало меркнуть, и он погрузился во тьму. Он почувствовал, что если Бога нет, то и ничего нет, есть лишь совершенное „ничто“ и тьма. Он как будто бы совершенно ослеп. Потом в глубине „ничто“ и тьмы вдруг начал загораться свет, он вновь поверил, что есть Бог, „ничто“ превратилось в мир, ярко освещенный солнцем, восстановилось в новом свете»[158].

Акимушка, вероятно, был таким же гением «вживания» в мир своих высших реальностей, как Рамакришна и Даниил Андреев. Определенную роль здесь играет, вероятно, и «образная сверхчувствительность». Племянник Рамакришны, например, рассказывает, что при виде человека, спина которого была исполосована ударами, у Рамакришны тотчас же покраснела и распухла его спина.

Кстати, идея света в сакральном ее понимании была близка и гностикам, поэтому мы может ответить еще на один вопрос Скептика – оказали ли влияние на каббалу гностические учения, о чем пишет Борхес. Действительно, некоторые параллели между каббалой и гностическими учениями можно усмотреть. Правда, непонятно, что на что больше влияло – гностические учение на каббалу или каббала на гностические учения. Но предоставим судить самим читателям, послушаем Н. В. Шабурова, давшего в «Новой философской энциклопедии»[159] следующую характеристику гностицизма:

«Многие гностические учения восходят к схеме, которую можно назвать архитипическим прамифом гностиков, лежащим в основании разнообразных гностических тео– и космогоний. Особенно ярко он изложен в „Апокрифе Иоанна“, созданном, возможно, в школе Валентина и входящим в собрании Наг-Хаммади. В этом мифологическом повествовании содержатся ответы на важнейшие вопросы, волновавшие гностиков: „Кем мы были? Кем стали? Где мы были? Куда заброшены? Куда стремимся? Как освобождаемся? Что такое рождение? Что возрождение?“

В ответах на эти вопросы проявляется отрицательное отношение гностиков к существующему миру и его демиургу (обычно он отождествляется с Богом Ветхого Завета), которому противопоставлен истинный Бог и Отец, Непознаваемый Бог. Этот Бог порождает Плерому – полноту духовности, состоящую из соединенных попарно эонов (духовных сущностей), образующих иерархию. Последний из эонов, имеющих женскую природу (в разных текстах он именуется Пистис София, София Ахамот, София Пруникос) впадает в грех гордыни и желает уподобиться Богу-творцу. София порождает нелепое и уродливое существо и, ужаснувшись его облику, „выталкивает“ своего отпрыска за пределы Плеромы. Сыну Софии присуще незнание – начало, противоположное гнозису; он воображает себя единственным Богом и приступает к творению мира, столь несовершенного, как и он сам. Этим миром демиург правит вместе с архонтами („правителями“), которых он сотворил. Но в сотворении человека вмешиваются силы Плеромы, и Первочеловек (Адам) получает частицу подлинной Божественной субстанции, которая от него переходит к потомству. Человек поэтому является чужеземцем в этом мире; он испытывает непереносимые мучения от пребывания в нем. Подлинная родина человека не мир, а Плерома, для которой он должен быть спасен… Содержание гносиса, тайного знания, как раз и есть осознание человеком своей божественности, и обретение гносиса само по себе спасительно».

Возможен и третий вариант – каббала и гностические учения формировались независимо друг от друга, но на общей культурной почве сходных проблем и способов их решения. В обоих случаях просматривается общая схема падения и спасения человека: Непознаваемый Бог порождает идеальный мир (Плерому или потенциальные миры каббалистов) и падшего (незнающего) человека, который, однако, за счет подлинного знания (гносиса или учения каббалы) открывает себе путь спасения. Но почему при этом, спрашивал выше Скептик, человек должен страдать и проходить, преодолевать столь многие препятствия?

Один ответ таков. Без страданий и преодоления себя, своего эгоизма и заблуждений мы абсолютно ничего достигнуть не можем. Поэтому Творцом и задуманы (предусмотрены) страдания и лестница восхождения. Другой ответ более эмпирический. Изучая мир и человека, мы повсеместно констатируем страдания, а также то, что, если человек пытается совершенствовать и переделать себя в соответствии со своими идеалами, то ему на этом пути нужно затратить огромные усилия, падать и подниматься, снова и снова преодолевать себя, открывая все новые и новые грани существования и реальности. В этом смысле и страдания, и лестница миров – это всего лишь осознание реального опыта усилий и подвижничества людей, идущих по пути спасения.

Но Скептик, как мы помним, задавал и такой вопрос: откуда каббалисты берут все эти числа (125 ступеней, 6 000 лет исправления и т. д.). А откуда ученые берут свои закономерности? – можно было бы задать ему встречный вопрос. Изучая природу! Но и каббалисты изучают природу, только другую и иначе. То есть здесь мы переходим к следующей главе, где стараемся показать, что каббала не только эзотерическое учение, но и особая наука.

Но прежде ответим на третий вопрос о сходстве каббалы с учением Шри Ауробиндо Гхоша. Безусловно, много близких идей. Но это доказывает лишь одно – каббалисты мыслят правильно. Возможно, даже более вероятно, и другое объяснение. Шри Ауробиндо читал каббалистов, многое понял, но не до конца. Кроме того, он приспособил каббалу к мироощущению индусов: опустил большинство ступеней и миров, заменил ряд идей и прочее. Нельзя ли в этом случае предположить, что Шри Ауробиндо – ученик каббалистов, а не наоборот?

6.2 Глава вторая. Каббала как нетрадиционная наука

6.2.1 Сущность и отдельные типы науки

Читатель вместе со Скептиком, вероятно, уже не раз спрашивал: «А что эти господа понимают, говоря о науке»? Попытаюсь ответить, но сначала стоит сделать одно замечание. Известно, что на вопрос, что такое наука и когда она возникла, существуют две разные точки зрения. Более распространенная, что наука возникла только на рубеже XVI-XVII вв. в рамках естествознания, представляет собой вид познавательной деятельности, «нацеленный на выработку объективных, системно организованных и обоснованных знаний о мире», причем истинность научных знаний проверяется в особой практике – научном эксперименте. Менее разделяемая концепция, что наука возникла уже в Античности, и, скажем, «Начала» Евклида или работа Архимеда «О плавающих телах» вполне могут считаться науками. Если соглашаться с первой версией, то тогда античные науки, гуманитарные, социальные и философские (не говоря уже о паранауках) – это не науки, а преднауки или квазинауки. Если принять вторую версию, то надо пересматривать точку зрения, по которой именно естествознание является идеалом науки.

В своих работах я старался провести следующее представление о науке[160]. Наука – это специализированная, культурно обусловленная форма построения знаний о действительности (включающей первую и вторую природу), тесно связанная с построением идеальных объектов, разрешением проблем, описанием выбранной области действительности, определенными способами концептуализации научной деятельности.

Как культурно обусловленный способ получения знаний наука ориентирована на решение разных социальных задач и поэтому самоорганизуется в отдельные типы. В Античности наука была ориентирована на построение непротиворечивых систем знаний об отдельных областях бытия – «античный тип»; в Средние века – на рациональное осмысление действительности, заданной Священным Писанием – «средневековый тип науки»; в Новое время – сначала на овладение природными и техническими феноменами – «естественные и технические науки», затем на рациональное освоение духовных, социальных и культурный явлений – «гуманитарные и социальные науки».

Ядром научной деятельности является построение идеальных объектов и теории. Идеальные объекты – это интеллектуальные конструкции (в семиотической теории – «онтологические схемы»), выступающие в функции моделей по отношению к «реальным» объектам, которые теория берется описать, а по отношению к способам научного мышления как своеобразные «онтологические нормы».

Например, в работах «О душе» и «Физика» Аристотель создает один из первых образцов идеальных объектов: это конструкции, позволяющие, во-первых, описывать реальные объекты (наблюдаемые феномены – ощущение, воображение, мышление, равномерное и неравномерное движения), во-вторых, – рассуждать без противоречий, в-третьих, на основе этих конструкций Аристотель решает определенные социальные задачи (блокирует архаическое понимание души, обосновывает необходимость в ходе рассуждений пользоваться логическими правилами и категориями, разрешает апории Зенона и др.). Поскольку способы мышления со временем меняются, видоизменяются и принципы конструирования идеальных объектов.

Научная теория включает в себя построение идеальных объектов и относящихся к ним теоретических знаний. Она описывает выделенную предметную область (например, феномены души или физические движения), ориентирована на разрешение возникших по поводу этой области проблем (в данном случае противоречий и неструктурированности знаний), удовлетворяет нормам и принципам научного мышления (например, сформулированным в «Аналитиках» и «Метафизике» Аристотеля).

Как концептуализированные построения научные теории (науки) обусловлены соответствующими формами осознания научной деятельности в философии, а в ХХ столетии также в науковедении и методологии. В истории науки эти формы осознания выполняли разные функции и соответственно рефлексировались по-разному.

С одной стороны, речь шла о «логике науки», причем понимаемой двояко: как нормы построения самой науки (например, «Вторая Аналитика» и отчасти «Метафизика» Аристотеля или «Трактат о системах» Кондильяка) и как программа логического обоснования науки (логический позитивизм и постпозитивизм, а также работы по логико-методологическому анализу развития научного знания и науки).

С другой стороны, начиная со второй половины XIX и главным образом в ХХ столетии, идет исследование науки, т. е. создаются разные варианты «науки о науке». С третьей стороны, в этот же период формируются «философия науки» и «методология науки» – комплексные дисциплины, в которых или на философской, или на методологической основе обсуждается природа науки, формулируются и реализуются программы ее исследования, строятся нормы и программы развития науки. Часто исследователи, говоря о философии науки, включают в эту дисциплину все три указанные здесь типа работ.

В качестве предпосылок науки я выделяю следующие три: становление личности на рубеже середины первого тысячелетия до н. э., изобретение рассуждений и появление связанных с этим серьезных проблем (противоречий и различного понимания реальности; в результате можно было показать, что существует то, что может продемонстрировать в рассуждении человек) и создание норм (правил), позволяющих рассуждать без противоречий, а также получать знания, оправдывающие или расширяющие социальный опыт.

Становление личности, т. е. человека, действующего самостоятельно и создающего поэтому представления о мире и себе, расходящиеся с общепринятыми, а также взаимодействие разных культур и субкультур (разных полисов в античной культуре и последней с другими культурами) обусловили возможность видеть действительность по-разному и различно действовать в обществе, что не могло не вести к социальным конфликтам и напряжениям.

Преодолевая их, греки изобретают рассуждения и создают ряд новых социальных практик и институтов (например, новое судопроизводство, театр, философию), где рассуждения становятся основным инструментом согласования несовпадающих представлений о мире. Именно рассуждения позволяли приводить в движение представления другой личности, направляя их в сторону рассуждающего.

Но одновременно, рассуждения представляли собой новый способ построения знаний, кардинально отличающийся от традиционного: в данном случае новые знания получались на основе других знаний за счет их преобразования (например, знание «Сократ смертен» на основе двух других знаний – «люди смертны» и «Сократ человек» путем умозаключения, устанавливающего тождество Сократа с людьми). При этом, осуществляя подобные преобразования и умозаключения, каждый исходил из собственных задач и представлений о действительности. В результате – множество представлений о действительности, а также парадоксы.

Из истории античной философии мы знаем, что возникшее затруднение, грозившее парализовать всю социальную жизнь античного общества, удалось преодолеть, согласившись с рядом идей, сформулированных Сократом, Платоном и Аристотелем. Они предложили подчинить рассуждения логическим законам (правилам), которые бы сделали невозможным противоречия и другие затруднения в мысли (рассуждения по кругу, произвольный перенос знаний из одной области в другие и пр.). При этом оказалось, что необходимое условие применения таких правил к конкретному случаю – представление этого случая в виде «идеальной конструкции», заданной на специальной схеме (Аристотель такие схемы назвал категориями).

Например, чтобы применить правило совершенного силлогизма к Сократу, его необходимо было представить как «вид» по отношению к «роду» (людей). Практически это означало, что свойства рода (например, «смертность») можно приписывать виду (Сократу), но не наоборот (хотя Сократ лыс и мудр, нельзя утверждать, что люди лысы и мудры).

В «Категориях» Аристотель так и определяет, что такое вид и род: «вид есть подлежащее для рода, ведь роды сказываются о видах, виды же не сказываются о родах». Короче говоря, чтобы рассуждать без противоречий и получать знания, соответствующие социальному опыту или расширяющие его, нужно было не только применять правила логики, но и с помощью специально построенных схем (категорий) строить «идеальные объекты», к которым и относились знания, полученные с применением правил логики.

В работах «О душе», «Физика» и ряде других Аристотель демонстрирует, каким образом можно строить идеальные объекты по поводу разных предметных областей, и как на их основе можно заново получить непротиворечивые знания об этих предметах. При этом в качестве логических инструментов он использует созданные предварительно правила и категории. Кроме того, рефлексируя опыт построения первых вариантов «Начал» Евклида, Аристотель в своих работах формулирует идеи новой (теоретической) организации знаний:

а) выделение определений, аксиом и постулатов, задающих исходные знания и характеристики идеальных объектов (Аристотель называет их «началами»);

б) сведение в доказательствах к ним всех остальных знаний и объектов (доказательства строились в соответствии с правилами логики и особенностями изучаемого в науке предмета).

Это и были образцы и рефлексивные описания первых античных наук, которые, однако, Аристотель относил к прикладной («второй») философии. Позднее, например, в творчестве Архимеда, мы видим, что научная работа, действительно, обособляется от философской и рассматривается как самостоятельная, а науки уже понимаются как самостоятельные дисциплины.

Реконструкция работ Платона и Аристотеля показывает, что идеальным объектам приписывались такие свойства, которые обеспечивали три основные функции: идеальные объекты описывали (моделировали) реальные объекты определенной предметной области науки, позволяли получать непротиворечивые, связанные процедурами доказательства научные знания, наконец, были ориентированы на решение задач, которые выше я назвал социальными.

Например, Платон, приписывая в «Пире» любви как идеальному объекту такие свойства, как «поиск своей половины», «стремление к целостности, благу, прекрасному, бессмертию», необходимость для влюбленного «духовного совершенствования», по сути, создает новое понимание любви для становящейся античной личности, которую не устраивало мифологическое народное понимание любви как страсти и спонтанной реакции на действия богов любви.

Аристотель, наделяя душу (в работе «О душе») способностями ощущения и мышления (первое – это «форма чувственно воспринимаемых качеств», а второе – «форма форм»), склоняет греков перейти к новому пониманию рассуждений и мышления, как опирающихся на логические правила и категории.

В Средние века задачи научного мышления кардинально меняются: главным теперь становится рациональное объяснение и описание новой реальности, зафиксированной в текстах Священного Писания. Поскольку мир и природа в этой реальности понимаются как созданные Творцом, складывается и новое понимание идеальных объектов.

Средневековые ученые приписывают им не только, так сказать, «античные характеристики», но и такие свойства, как наличие «скрытых сил и энергий» (фактически, божественных, определяющих протекание природных процессов), «активность и голоса» (вещи в Средние века понимались как живые; они были созданы Богом, и последний в них присутствовал), «любовную потенцию и ориентацию» (мир был создан любящим человека Творцом).

Так как человек понимает себя как «созданного по образу и подобию» Бога, он приходит к убеждению, что может проникнуть в замыслы Творца и воспользоваться его работой. Отсюда средневековые науки (алхимия, магия, астрология и др.), нацеленные на такое описание мира, которое позволяет действовать синхронно с божественными силами и энергиями, как бы на волне божественной активности и любви. Практически это означало, что идеальным объектам науки приписывались свойства двоякого рода: одни заимствовались из античных наук, а другие – из религиозных учений.

В новое время науки формировались в рамках своеобразного нового «социального проекта» – овладения природой (этот проект можно рассматривать как первую предпосылку становления естественных наук). Как писал Ф. Бэкон в «Великом восстановлении наук»: «Пусть человеческий род только овладеет своим правом на природу, которая назначила ему божественная милость, и пусть ему будет дано могущество».

Второй предпосылкой можно считать установку на использование математических знаний. Вслед за Николаем Кузанским Галилей и его последователи считали, что в сфере интеллекта «математическое знание равно божественному», а природа устроена по принципам математики. Поскольку математические науки были сформированы еще в Античности, а их семиотические конструкции обладали высокой степенью оперативности, применение математики в качестве моделей, описывающих природные процессы, обещало опережающее развитие естественных наук и возможность расчетов в инженерной практике, которая ориентировалась на эти науки.

Третья предпосылка – новое понимание соотношения между наукой и практикой, естественным и искусственным. Л. Косарева обращает внимание на то, что в работах Галилея уравниваются в правах «естественное» и «искусственное», которые в Античности мыслились как нечто принципиально несоединимое. Начиная с эпохи Возрождения снимается граница, которая существовала между наукой и практически-технической деятельностью.

Если живая природа ассоциировалась с аффектами, свойственными «поврежденной» природе, то искусственные, механические устройства, артефакты ассоциировались с систематически-разумным устроением жизни. Образ механизма начинает приобретать в культуре черты сакральности; напротив, непосредственно данный, естественный порядок вещей, живая природа десакрализуются.

Но разве не механизм свободного падения тел пытается описать в своей революционной работе по механике Галилей? Сначала он считает, что свободное падение полностью описывается математической моделью, предложенной еще в Средние века Н. Оремом (она представляла собой прямоугольный треугольник, где основание обозначало время падения тела, а опущенные на основание высоты – равномерно увеличивающиеся скорости). Но оппоненты Галилея показали, что эта модель не описывает реальные случаи падения тел: например, наблюдаются случаи, когда легкие тела в воздухе падают равномерно.

Отстаивая оремовскую модель, Галилей, во-первых, предлагает учесть среду (действие на падающее тело выталкивающей архимедовой силы и сопротивление воздуха), во-вторых, техническим путем создает для падающего тела специальные условия (первый эксперимент), в результате которых свободное падение строго описывается оремовской моделью. Галилеевский эксперимент подготовил почву и для формирования инженерных представлений, а именно представления об инженерном механизме.

Действительно, всякий механизм содержит не только описание взаимодействия определенных естественных сил и процессов (например, у Галилея механизм свободного падения тел включает процесс равномерного приращения скоростей падающего тела, происходящий под влиянием его веса), но и условия, определяющие эти силы и процессы (на падающее тело действует среда – воздух, создающая две силы – архимедову выталкивающую силу и силу трения, возникающую потому, что при падении тело раздвигает и отталкивает частички среды).

Важно и такое обстоятельство: среди параметров, характеризующих эти условия, ученый новой формации, ориентированный на инженерию, как правило, выявляет такие, которые он может контролировать сам. Так, Галилей определил, что объем падающего тела, вес, обработку поверхности он может контролировать; можно, оказалось, контролировать даже скорость тела, замедлив на наклонной плоскости его падение.

В результате Галилею удалось создать условия, в которых падающее тело вело себя строго в соответствии с теорией, т. е. приращение его скорости происходило равномерно, и скорость тела не зависела от его веса.

Тактика «спасения» Галилеем оремовской модели довольно интересна. С одной стороны, он вынужден обратиться к анализу наблюдаемой реальности и признать роль среды, с другой – Галилей эту роль осмысляет в духе платонизма, как искажение процесса падения. При этом он был вынужден рассматривать сущность свободного падения двояко: как идеализированный случай «падение тела в пустоте» (т. е. некий мыслимый случай падение тела, когда полностью устранено сопротивление среды) и как факторы, искажающие этот идеализированный процесс (один фактор – сила трения тела о среду, другой – архимедова выталкивающая сила).

Галилей не ставил своей специальной целью получение знаний, необходимых для определения параметров реальных объектов, которые можно положить в основание технических устройств. Когда он вышел на идею использования наклонной плоскости и далее определил ее параметры, то решал эту задачу как одну из побочных в отношении основной – построения новой науки, описывающей законы природы. Христиан Гюйгенс в качестве основной ставит задачу, которая по отношению к галилеевской выступает как обратная.

Если Галилей считал заданным определенный природный процесс (свободное падение тела) и далее строил знание (теорию), описывающее закон протекания этого процесса, то Х. Гюйгенс по заданному в теории знанию (соотношению параметров идеального процесса) определяет характеристики реального природного процесса, отвечающего этому знанию. Кроме того, выявленные параметры он конструктивно увязывает с другими, определяемыми на основе технических соображений так, чтобы в целом получилось действующее техническое устройство, в котором бы реализовался природный процесс, описываемый исходно заданным теоретическим знанием.

С работ Гюйгенса естественно-научные знания (механики, оптики и др.) начинают систематически использоваться для создания разнообразных технических устройств. Для этого в естественной науке ученый выделяет или строит специальную группу теоретических знаний. При этом именно инженерные требования и характеристики создаваемого технического устройства влияют на выбор таких знаний или формулирование новых теоретических положений, которые нужно доказать в теории. Эти же требования и характеристики показывают, какие физические процессы и факторы необходимо рассмотреть, а какими можно пренебречь.

Если подвести итог, то можно сказать следующее: в естественных науках идеальные объекты должны включать в себя математические идеальные объекты и описывать механизмы природных явлений; теория естественной науки помимо требований, сформулированных еще в Античности, строится так, чтобы в ней можно было получить знания, необходимые для инженерии.

Как следствие, постепенно формируется мировоззрение, что «природа написана на языке математики», представляет собой скрытый механизм, однако, в естественной науке этот скрытый механизм можно описать в форме законов природы, а в инженерии, используя эти законы, создавать реальные механизмы.

Успехи естествознания и инженерии все больше затеняли тот факт, что идеализированная природа (написанная на языке математики) – это всего лишь небольшой фрагмент действительности, который освоил человек, что «природа в эксперименте» не тождественна реальной природе. Напротив, человек XVII-XVIII вв. склоняется к мысли отождествить идеализированную природу со всем миром, а естественно-научное знания с истинным знанием о мире.

Предпосылками гуманитарных и социальных наук выступили, во-первых, неудачные (с точки зрения ряда ученых и философов) попытки в XIX в. распространить естественно-научный подход на человека, историю, культуру, социальные явления, во-вторых, возросшее значение в культуре этих феноменов, в-третьих, осознание специфических способов мышления (таких, например, как методы реконструкции текстов, представление материала сквозь призму ценностей исследователя, этическая интерпретация знаний), характерных для истории, искусствознания, культурологии, социологии, языкознания и других родственных им наук (позднее они получили название гуманитарных или социальных).

В гуманитарной науке помимо познания подлинной реальности, истолковываемой теперь в оппозиции к природе (не природа, а культура, история, духовные феномены и т. п.), ставится задача получить теоретическое объяснение, принципиально учитывающее, во-первых, позицию исследователя, во-вторых, особенности гуманитарной реальности, в частности то обстоятельство, что гуманитарное познание конституирует познаваемый объект, который, в свою очередь, активен по отношению к исследователю.

Выражая различные аспекты и интересы культуры (а также разных культур), имея в виду разные типы социализации и культурные практики, ученые в гуманитарных науках по-разному видят один и тот же эмпирический материал (явление) и поэтому различно истолковывают и объясняют его в гуманитарной науке.

Если для естественно-научного подхода характерна единая точка зрения на природу и возможность технического использования теоретических знаний, то гуманитарий, как в свое время писал В. Дильтей, обнаруживает в своем объекте изучения «нечто такое, что есть в самом познающем субъекте».

Другими словами, для него характер изучаемого объекта и понимание возможностей использования гуманитарных знаний соотносимы с его собственной личностью, идеями, методологией или, как писал М. Вебер, с его ценностями. Следовательно, допускается много разных подходов в изучении, что влечет за собой разные варианты гуманитарного знания и теорий, объясняющих «один и тот же эмпирический материал и факты».

В норме гуманитарного ученого интересуют другие, не технические области употребления научных знаний, а именно те, которые позволяют понять другого человека, объяснить определенный культурный или духовный феномен (без установки на его улучшение или перевоссоздание), внести новый смысл в определенную область культуры либо деятельности (т. е. задать новый культурный процесс или повлиять на существующий).

Во всех этих и сходных с ними случаях гуманитарная наука ориентируется не на инженерию, а на другие, если так можно сказать, гуманитарные виды деятельности и практики (педагогику, критику, политику, художественное творчество, образование, самообразование и т. д.).

Особый случай гуманитарного познания и практики – возможность в реальности формировать объект, соответствующий гуманитарной теории. Например, для ряда психологических гуманитарных теорий в психологической практике были созданы типы психик (клиентов), хорошо описываемые этими теориями.

Наиболее известный случай – психоанализ, создавший своего психоаналитического клиента. В рамках этой практики клиенту внушаются именно те знания, схемы и формы поведения, которые отвечают психоаналитической теории. И в том случае, если это удается (что, естественно, получается не так уж часто), человек частично начинает вести себя в соответствии с теорией. Энтони Гидденс связывает этот феномен с отношением «рефлексивности». Знание, утверждает он, присоединяется к своему предмету, изменяя его, что не характерно для естественных наук.

Социальная наука тоже относится к гуманитарному типу. Специфика же ее состоит в двух моментах: какую именно социальную действительность видит и хочет актуализировать ученый социальных наук, а также какими собственно средствами (с помощью каких социальных технологий) он рассчитывает решить свою задачу, иначе говоря, какой тип социального действия он принимает и обеспечивает с помощью своего исследования.

Обычно, говоря о первой природе, мы в той или иной степени категорируем материал в естественной модальности. Обычная трактовка естественного плана такова: естественное не предполагает вмешательства деятельности с ее целями и преобразованиями; изменения, вызванные в природном явлении (ими в частном случае может выступить и деятельность) автоматически влекут за собой другие изменения; законы природы схватывают именно эти зависимости автоматических изменений. Но социальная природа устроена совершенно иначе, чем первая природа.

Во-первых, ее явления сложились под воздействием культуры и деятельности, и в этом смысле это артефакты. Как артефакты социальные явления пластичны и могут меняться в значительных пределах. Например, здоровье человека менялось в разных культурах под влиянием культурных и социальных факторов. Человек может прожить в среднем и 30 лет, и 70. Как социальное явление здоровье нагружено массой культурных и исторических смыслов, существенно зависит от социальных технологий и образа жизни, не менее существенно, что мы сами определяем границы, и отчасти, особенности своего здоровья.

Означает ли сказанное, что здоровье – это произвольная конструкция, и мы можем лепить его как хотим? Например, можем ли мы добиться, чтобы человек не болел вообще или не умирал? Думаю, что нет, здоровье, хотя пластично и может быть изменено, но все же в определенных пределах, за границами которых это будет уже не здоровье человека, а что-то другое.

Во-вторых, социальные явления, с одной стороны, уникальны, а с другой – законосообразны. Уникальны они в том отношении, что являются элементами и составляющими определенной культуры, определенной формы социальной жизни (архаической, античной, средневековой, Нового времени, западной или восточной, российской и пр.). В качестве таких элементов и составляющих социальные структуры отражают в своем строении уникальные проблемы и способы их разрешения, характерные для определенной культуры и времени.

Законосообразны социальные явления, поскольку удовлетворяют логике формирования различных подсистем социума и культуры. Так, я стараюсь показать, что существует взаимосвязь по меньшей мере девяти основных подсистем – базисные культурные сценарии (картины мира), социальная структура (институты), хозяйственное обустройство (хозяйство), экономика, власть, общество, сообщества (популяции), образование, личность. Я выделил девять подсистем, но кто-то, решая другие задачи, может выделить меньшее или большее число. Не исключено, что могут сложиться еще какие-то подсистемы. Важно другое: взаимосвязанность подсистем и процессов, позволяющая истолковывать социальные явления в естественной модальности.

Теперь, что такое социальное действие? Оно состоит как бы из двух частей: с одной стороны, это картина действительности, задающая необходимость новых действий и социальных изменений, с другой – указание и задание (осуществление) самих этих действий. С точки зрения этой характеристики социального действия оно всегда поляризовано: с одной стороны, это вменение обществу новой картины действительности, с другой – реализация действий, обусловленных этой картиной, заданной ею. Социальное действие – это действия и представления, отвечающие на некоторую настоятельную социальную потребность (разрешающее социальную проблему, катастрофу и пр.).

Стоит подчеркнуть, что представления о социальной действительности и социальном действии формируются в связи друг с другом. Например, соответственно сложной социокультурной природе здоровья я конституировал и характер социального действия. В отношении к здоровью неэффективны социально-инженерные программы и проекты, зато осмысленна политика, влияющая на такие «обусловленности», как система здравоохранения, реклама, образование, нормы и идеалы здоровья, доступность медицинских услуг и пр.

Действительно, сегодня здоровье существенно зависит от культивирования медицинских и валеологических концепций (здравоохранения, права и др.), развития медицины как важной отрасли хозяйства и экономики, использования медицины в качестве одного из источников власти, ценности здоровья в структуре личности. Означает ли это, что данные закономерности будут воспроизводиться в будущем?

Для выработки эффективной политики в области здравоохранения, социальный ученый должен рассмотреть, какие негативные последствия при существующей сегодня медицинской практике возникают при лечении больных; как человек становится заложником медицинского потребления, какую роль здесь играет реклама, рекомендации врачей, социальные образцы и т. п.; каким образом можно воздействовать на фундаментальные ценности человека, продемонстрировав ему, что успех, власть, развлечения и комфорт не только благо, но и разрушают человека, напротив, ценности здоровой простой жизни, семья, любовь, помощь другим, воспитание детей, творчество способствуют здоровью; как действуют современные социальные институты, определяющие здоровье населения, и на какие «клавиши» надо нажимать, чтобы они изменялись в нужном направлении; какие идеи и сценарии современной культуры обусловливают представления о здоровье, и как на них можно воздействовать.

Ответы на все эти вопросы представляют собой не законы, наподобие естественно-научных, а схематизации зависимостей при существующих и мыслимых в настоящее время условиях и социальных действиях. На основе данных схематизаций социальный ученый и практик прорабатывают свой материал, выстраивают политику в этой области и организуют взаимодействие всех участников проекта, выходя на новое понимание как здоровья, так и возможности влиять на него.

Это новое понимание здоровья, конечно, основывается на результатах указанного здесь анализа здоровья. Тем не менее, социальный ученый и практик способствуют формированию именно нового этапа развития здоровья, создают новое его понимание, ориентированное и на особенности современной ситуации, и на взгляды самих валеологов, и на коммуникацию по поводу здоровья в обществе, и на осмысление негативного опыта в сфере медицины и положительного в сфере альтернативной валеологической практики.

Суммируем сказанное. Идеальные объекты гуманитарной науки строятся так, чтобы исследователь мог реализовать относительно изучаемого объекта (человека) свою позицию и ценности, и чтобы исследуемый объект (в данном случае он и субъект) мог оставаться человеком и общаться с исследователем. Последнее означает, что гуманитарное познание – это одновременно и форма социальной жизни. Идеальные объекты социальных наук должны обеспечить возможность реализации исследователем его понимания социальной действительности и социального действия. Как вид гуманитарного познания социальная наука тоже является формой социальной жизни.

Хотя рассмотренные здесь четыре идеала науки (античный, естественно-научный, гуманитарный, социальный) специфичны и различны, они содержат (задают) единое «генетическое ядро» (инвариант), которое сложилось в античной философии и науке и далее постоянно уточнялось. Это ядро включает в себя: установку на познание явлений; выделение определенной области изучения (научного предмета); построение идеальных объектов и фиксирующих их научных понятий; сведение более сложных явлений, принадлежащих области изучения, к более простым, фактически же к сконструированным идеальным объектам; получение теоретических знаний об идеальных объектах в процедурах доказательства; построение теории, что предполагает, с одной стороны, разрешение проблем, выделенных относительно области изучения, с другой – «снятие» эмпирических знаний (они должны быть переформулированы, отнесены к идеальным объектам и затем получены в доказательстве), с третьей – обоснование всего построения (т. е. системы теоретических знаний, идеальных объектов и понятий) в соответствии с принятыми в данное время критериями строгости и научности.

В античной культуре, где это ядро сложилось, цель науки понималась как получение с помощью доказательств истинных знаний о подлинной реальности (родах сущего, бытия). Для этого эмпирическая реальность описывалась с помощью категорий, а эмпирические знания относились к сконструированным идеальным объектам и затем (уже как теоретические знания) доказывались.