- Я накормлю вас, - ответила она бесцветным голосом. И лицо ее тоже ничего не выражало: жизненные силы покинули ее, их хватало только на заученные действия.

Ай да умница Суортмор, покоритель женщин, словно в воду глядел. Пусть ее похлопочет, принесет еду, повертится вокруг него, а там, глядишь, и кровь заиграет в жидах. Ей ведь было над чем призадуматься, и он готов был помочь ей, но он ничего не мог предпринять, пока она не подчинится ему. Он стремился прийти ей на помощь и в то же время имел на нее виды, хотел завладеть ею, чтобы она стала беспомощной, безвольной, обессиленной; дрожащей, стала его женщиной; и эти два желания слились в нем воедино и одновременно обуревали его.

Элизабет поставила перед Суортмором яйца с ветчиной, извинилась, что не может составить ему компанию - кусок в горло не лезет, - и понесла наверх Дэвиду горячее молоко. Он уже крепко спал. Или притворялся? Она поставила чашку на столик и низко наклонилась над сыном. Нет, в самом деле спит. Он, должно быть, как только донес голову до подушки, буквально провалился сработал защитный рефлекс здорового ребенка. Он забылся, убежал от неприятностей, навалившихся на него, в зеленую пелену сновидений. Анджела с рассерженным видом бродила по своей комнате. Элизабет решила не заходить к ней. Она пока дочери не помощник - сама еле на ногах держится. Тихо закрыв дверь комнаты Дэвида, она сошла вниз к Адриану Суортмору.

Тот повернул к ней лицо - честное, открытое, ничем не омраченное.

- Элизабет, у вас есть свободная комната, чтобы я мог переночевать?

- Да, - ответила она и подумала: небо вняло ее мольбам.

- Вы не будете ужинать? - продолжал он, спеша разделаться с ненужными формальностями и перейти прямо к делу.

- Не хочется. Выпью чаю.

- Прекрасно. Давайте выпьем вместе. Но перед тем как вы поставите чайник, подскажите мне, кому я могу позвонить, чтобы проверить всю эту историю, касающуюся вашего мужа.

- А разве надо проверять?

- Безусловно. Потому что, если все так на самом деле, вы должны будете что-то предпринять.

- Вы правы. Но меня эта история доконает. По мне, пусть будет что будет. Что я изменю?

- Я понимаю вас, Элизабет, но взгляните на все с другой стороны. Если у него действительно нервное потрясение, тогда понятно, почему он совершил такую глупость - ушел от вас. Положению женщины, от которой ушел муж, не позавидуешь. Но если он душевнобольной, если ему нужна врачебная помощь, тогда ему уже не до жены. И развод в этом случае - не ее вина.

- Возможно, они скажут, что _это я свела_ его с ума.

- Проследите за событиями несколько дальше. Допустим, вы захотите развестись с ним; если он невменяем, это не составит никакого труда.

- Но зачем впутывать меня во все это? Вменяем он или нет, я-то здесь при чем? Очень скоро выяснится, что с ним, и, если он невменяем, его изолируют.

- Не согласен. Совсем не обязательно, что это произойдет скоро. В таком состоянии он может продержаться месяцы - тихое помешательство, и все, а покуда на людях он ведет себя нормально, не скандалит и не кричит в общественных местах, так может тянуться, пока у него не кончатся деньги и его не выбросят из гостиницы. А тем временем все будут судачить по этому поводу. Представьте себе, что ждет Дэвида в школе. Там и сейчас для него ад кромешный, раз он решился сесть в поезд и отправиться на Паддингтонский вокзал.

- Джулиан Робинсон, - произнесла Элизабет, ее голос оставался грустным и отрешенным. - Его родители - Филип и Дженифер Робинсон. - На имена у нее была великолепная память. - В телефонной книжке записан их номер. Если хотите звонить, звоните прямо сейчас, пока я на кухне. Я в принципе выносливая, но на сегодня с меня хватит.

- Понятно, - посерьезнев, сказал он ей. - Я и хочу избавить вас от лишних страданий.

Она взглянула на него с искренней благодарностью, которую не могла погасить усталость, и вышла на кухню. Как только она удалилась, Суортмор принялся быстро листать телефонную книжку. Вот она, золотая жила. Теперь есть с чем прийти к Бену. Какой типаж для программы новостей! Известный ученый (если пока и неизвестный, то скоро им станет) поселился на Паддингтонском вокзале. Одинокий человек, сбежавший с передовой линии науки. Или по-другому: куда идет человечество? Известный ученый чувствует себя дома только среди тех, кто в пути.

Может, он просто псих. Но какое получится интервью!

- Алло?

- Могу я поговорить с Филипом Робинсоном?

- Слушаю.

- Мистер Робинсон, мы с вами незнакомы. Меня зовут Адриан Суортмор.

- Да? - Робинсон довольно редко смотрел телевизор, имя ему показалось знакомым, но...

- Вы, думаю, поймете, по какому вопросу я беспокою вас, если я скажу, что звоню из дома миссис Элизабет Джири.

- Элизабет Джири? - Мысли Робинсона, словно стрелка компаса, пометались и приняли нужное направление. - Жена Артура Джири?

- Совершенно верно. Жена Артура Джири. Она очень обеспокоена, господин Робинсон.

- И вы хотите навести справки об Артуре Джири?

- Верно. Миссис Джири очень серьезно обеспокоена дошедшими до нее странными слухами. Я ее давний друг, и хочу помочь ей, и, чтобы освободить ее от излишних волнений, навожу справки сам. Вы не скажете, как себя чувствует сейчас Артур Джири и где он находится?

Скверно, что не захватил магнитофона, а то бы подключил к телефону. Но всего не предусмотришь.

Робинсон вкратце рассказал, что ему известно о Джири, а под конец сообщил, что обратился за консультацией к доктору Морису Блейкни. Пришлось объяснить Суортмору, кто такой Блейкни, и, как только Суортмор все понял, он рассыпался перед Робинсоном в благодарностях. Ему не терпелось закончить разговор и набрать номер доктора Блейкни.

Блейкни, отдыхая после обеда, курил сигару. Трубку он взял нехотя. Но, узнав о цели звонка Суортмора, насторожился, и к нему тотчас вернулась его деловитость.

- Да, я знаю человека, о котором вы говорите. Меня неофициально попросили повидаться с ним. Конечно, речь шла не о том, чтобы поставить медицинский диагноз. Просто его друг, бывший коллега...

- Филип Робинсон, - подсказал Суортмор.

- А, вы знаете. Да, Робинсон повстречал Джири на Паддингтонском вокзале. Сказал мне, что он какой-то странный, и попросил взглянуть на него. Я побеседовал с Джири сегодня утром в гостинице, и ждал, что Робинсон позвонит мне справиться о результатах, но он еще не позвонил.

- Зато позвонил я, - ответил Суортмор. - Я давний друг Элизабет Джири и помогаю ей разобраться во всем этом.

- Элизабет Джири? Жена? Ясно. Но я мало что могу сообщить вам. При таких обстоятельствах много я и не смог бы узнать. У Джири явные признаки нервного истощения. Я сразу понял, как только повстречался с ним утром. Его объяснения так логичны, что не подкопаешься. Он слишком старается скрыть, что чем-то сильно расстроен, но в глубине души он совсем убит. Не надо быть специалистом, чтобы заметить это. Днем я видел его еще раз. Не знаю, уходит ли он когда-нибудь с вокзала, но сегодня утром и днем часа в четыре он был там. Вместе с сыном. Кстати, мальчик благополучно добрался до дома?

- Вы видели их вместе? - спросил Суортмор. Его взволновал этот новый поворот дела. - Как себя вел Джири?

- Конечно, при мальчике он не был так замкнут и скован; меня он увидел неожиданно и очень смутился. Настолько выбился из колеи, что даже не способен был держаться со мною вежливо.

Суортмор услышал, как вошла Элизабет с чайным подносом. Ничего, пусть будет в курсе дела. Он не мог прервать разговор.

- Почему же, как вы думаете? - спросил он, крепче сжав трубку, словно боялся, что ее отберут. - Почему это так его потрясло?

- Судя по всему, он боится, что за ним следят. Возможно, чувство вины из-за того, что он оставил жену и детей. А может, что-нибудь другое, подспудное. Но что именно, не могу сказать, пока не понаблюдаю за ним.

- А это возможно?

- Думаю, нет, - ответил Блейкни. - Я ведь делаю только то, о чем меня просят, а никто не просил меня лечить Джири. Если его состояние ухудшится, он может попасть в психиатрическую больницу, а там за ним будет наблюдать специалист...

- Думаете, оно ухудшится?

- Ничего не могу сейчас сказать.

- А если нет? Если он останется в теперешнем состоянии?

- Нет, не останется, - с мрачной категоричностью ответил Блейкни. - Ему сделается или лучше, или хуже. Не исключено, что самое правильное сейчас оставить его в покое. Мне лично не хотелось бы теперь мешать ему.

- Эта история, как вы понимаете, весьма тревожит его близких и друзей.

- Если его близкие и друзья тревожатся, - произнес Блейкни слегка высокомерным и небрежным тоном, - они могут поручить кому-нибудь следить за ним, чтобы он не бросился под поезд. А кроме этого, нам, думаю, ничего не нужно предпринимать. Люди, как правило, попадают в стресс, а потом выбираются из него без чужой помощи. Мозг человека, как и тело, обладает способностью освобождаться от инфекции. А это - самый лучший исход.

- Благодарю вас, доктор Блейкни, - сказал Суортмор. - Вы оказали нам добрую услугу тем, что откликнулись на случившееся. Мы вам чрезвычайно признательны.

И они вежливо распрощались. Суортмор положил трубку.

- Легкая инфекция в мозгу, - сказал он скорее себе, чем Элизабет.

- В чем дело? - спросила Элизабет. Разливая чай, она низко склонилась над чашками, чтобы скрыть волнение и страх.

- Как я понял, этот Филип Робинсон, сын которого был так мил с Дэвидом, связался с неким доктором Морисом Блейкни.

- Он ведущий врач у Грейсона. - Теперь она испугалась не на шутку.

- Дорогая, не надо так пугаться слова "Грейсон", - сказал Суортмор. Робинсон просто попросил Блейкни повидаться с Артуром, взглянуть, в каком он состоянии, и решить, действительно ли его поступки ненормальны. Блейкни так и сделал и пришел к выводу, что причин бить тревогу нет.

- Очень мило с его стороны. Нынешние врачи так бессердечны.

- Тем не менее, похоже, он прав.

- А Дэвид сказал, что Артур на самом деле сошел с ума, - сквозь слезы проговорила она.

- Дэвид - десятилетний мальчик, его вся эта история просто выбила из колеи.

- Адриан, что же мне делать?

- Во-первых, идите сюда. - Они сели на диван, и Суортмор взял ее за руку. - Элизабет, я помогу вам разделаться с этой историей. - И затащу тебя в постель, подумал он. После стольких передряг получишь удовольствие высшего класса. - Артур на Паддингтонском вокзале. Доктор считает, что его можно без всякого риска оставить там, надо только за ним присматривать.

Она согласно кивнула.

- Но кто же станет присматривать?

- Я. Я сам. И попрошу кое-кого помочь мне.

- Пожалуйста, Адриан, не впутывайте в эту историю много посторонних.

- Я же не сказал "много". У меня есть один-два подчиненных, которым я доверяю, они - могила. А если выяснится, что работа эта действительно трудоемкая, найму детектива из какой-нибудь частной фирмы, снискавшей себе хорошую репутацию и умеющей хранить секреты. В любом случае ничто не выплывет наружу, никто не будет задет или обижен. Задача ведь проста следить, чтобы Артур не причинил себе вреда. До тех пор пока...

- Пока что?

Он повернулся к ней.

- Доктор Блейкни говорит, что ему станет или лучше, или хуже. Нечего сказать, точный прогноз для больного. Если ему станет лучше, он уйдет с вокзала, вернется к людям, в общество, тогда мы облегченно вздохнем, и вся история на этом кончится. - Черта с два. Не раньше, чем он сослужит мне добрую службу для Бена, думал тем временем Суортмор. - А если ему станет хуже, мы тщательно продумаем, как быть.

- Но что же делать, если ему сделается хуже?

- Элизабет, у вас сейчас трудное время. Если - что бог не допустит, и я всерьез не думаю о таком исходе - ваш муж окажется тяжелобольным, ему нужен будет уход, как всякому больному. В любом случае, это не зависит ни от вас, ни от меня. И сейчас, когда все ждут, как развернутся события, от вас требуются только выдержка и присутствие духа.

- И сейчас, - сказала она мягко, - некая сила послала мне в помощь вас.

- Да, - засмеялся он. - Сила по имени Пелт. - Он вскочил. - Боже мой! Я же совсем забыл о нем!

Он начал торопливо листать справочник, разыскивая телефон ресторана, потом попросил позвать мистера Пелта, подождал, пока за ним сходят, затем серьезно и доверительно объяснил приглушенным голосом:

- Ее нельзя оставить в беде. Здесь все очень сложно. Уверен, вы поймете меня правильно. Хотите обсудить что-нибудь со мной?.. Может, встретимся в городе? В следующую среду? Прекрасно.

Отделавшись от Пелта, он вернулся в гостиную спокойный и беспечный.

- А теперь, Элизабет (о, с какой непринужденностью он это произнес! Так говорят со старым другом, с настоящим другом!), доверьтесь мне, поделитесь со мной, что вы на самом деле думаете об этом?

- Обо всем этом?

- О вашем муже, о его уходе из дома, о его villeggiatura [здесь: отдых (итал.)] на вокзале, о слухах насчет его невменяемости, о том, как это сказалось на вас и ваших детях, обо всем этом. Расскажите!

- Я ведь не католичка, Адриан, - ответила она, - а если и была бы ею, вы - не мой духовник.

Он с удовлетворением отметил про себя, что в ней еще остались силы сопротивляться.

- И тем не менее я хочу знать, - настаивал он. - Хочу понять происходящее до конца. Меня ведь беспокоит ваша судьба.

- Почему, Адриан?

- Потому что вы всегда мне очень нравились, хотя жизнь разлучила нас. А теперь она снова свела нас, и вы - в беде.

- Иными словами, вам жаль меня, как жаль любую другую старушку, невезучую, прикованную ревматизмом к креслу.

- Элизабет, не надо язвить. Люди любят вас за ваши достоинства. И если вам хотят помочь, так это оттого, что вы достойны помощи.

- О Адриан. - На затуманенном лице пробилась улыбка. - Мне так хотелось бы в это верить.

- Разрешаю вам поверить. Это правда.

- Что же мне делать с детьми, Адриан?

- Оставьте их в покое. У них свой круг интересов, дающий им жизнестойкость. Девочка вот-вот увлечется мальчиками, и на уме у нее будет только одно - как бы выскочить замуж. А потом у нее начнутся свои заботы. А Дэвид...

- Меня тревожит именно Дэвид. Почему он поехал сегодня к Артуру и не сказал мне ни слова?

- Очень просто. Если бы он что-нибудь сказал вам, вы бы не пустили его. Возможно, он подсознательно чувствовал, что вы станете ревновать его за то, что он установил какие-то отношения с отцом, когда у вас с ним все порвано. - Суортмор замолчал и пристально посмотрел на нее. - Он ведь не ошибся, Элизабет?

Она медленно покачала головой.

- В глубине души я смирилась, что между мной и Артуром все кончено. Я знаю, он не вернется.

- Почему вы в этом уверены?

- Потому что последние пять лет мы все глубже и глубже забивались каждый в свою нору. Под конец я совсем перестала понимать его.