Утраченная реликвия

Получу икону - даром, заметьте, - да и продам ее за сумасшедшие деньги. Куплю виллу на берегу Женевского озера и буду, сидя на террасе, вспоминать вот этот наш разговор... А? Не боитесь?

- Сами бойтесь, - сквозь зубы вытолкнул Байрачный. - А я свое уже отбоялся.

Жуковицкий посмотрел на него и понял, что пора уходить. Лицо Байрачного сделалось желто-зеленым, темные круги возле глаз стали еще темнее, на лбу и висках крупными каплями выступил пот. Зубы историка были стиснуты, на туго обтянутых кожей скулах ходили желваки. Наступала боль, и притом такая, какую Лев Григорьевич, слава богу, не мог себе даже представить. "Шлимазл, подумал он, имея в виду себя самого, - старый поц в дорогом костюме, с золотым портсигаром в кармане и с ключом от "Мерседеса" в другом... Что ты мучаешь человека, ему же и без тебя больно! Скажи ему "да" или "нет" и проваливай, откуда пришел. И ты таки скажешь "да", потому что в противном случае сюда придет этот шакал Витюша Ремизов и станет шарить здесь, переступая через еще не остывшее тело, и как ты тогда посмотришь в глаза своей маме, которая встретит тебя на том свете и отвернется от тебя, засранца? Неужели так трудно раз в жизни поступить по-человечески? "

- Да, - громко сказал он и тут же, чтобы исключить двоякое истолкование этого короткого словечка и отрезать себе последний путь к отступлению, добавил:

- Да, я возьмусь за это дело. Вы хотите оформить все нотариально? У меня есть знакомый но...

- Икона ваша, - почти простонал Байрачный. - Я вам верю на слово. Будете смотреть?

- Буду, но не здесь, - решился Жуковицкий. - Здесь, сколько бы я ни смотрел, я смогу лишь очень приблизительно определить возраст иконы и сказать: да, похожа. Или, наоборот, непохожа... Послушайте, когда к вам придет сестра?

- Через полчаса... Не беспокойтесь, я потерплю.

Ступайте, у нее свой ключ, она привыкла, она профессионал... А вы ступайте!

- Черт, это я вас заболтал, отнял силы... Простите, бога ради!

- Вы тут ни при чем. Забирайте икону и уходите.

Поскорее, прошу вас, в этом зрелище нет ничего приятного...

Лев Григорьевич поднялся и взял со стола икону.

Бумажный пакет хрустнул, Жуковицкий ощутил вес иконы - совсем ничтожный, несопоставимый с размерами свертка вес высушенной веками липовой доски - и лишь сейчас разглядел мутные, пожелтевшие фотографии, которыми была украшена противоположная стена. На одной из них, самой старой, переломленной посередине, был изображен чубатый молодец с лихо закрученными кверху усами, в гимнастерке и фуражке с кантом - очевидно, сам подъесаул Степан Петрович Байрачный, расстрелянный НКВД в декабре тридцать шестого года. Глаза у подъесаула были похожи на следы от булавочных уколов, гладкая жандармская рожа так и просила кирпича - словом, личность была неприятная. Лев Григорьевич кое-как затолкал икону в портфель, сгреб со спинки кресла пальто и шляпу, простился с хозяином, который его, кажется, уже не услышал, и торопливо покинул эту страшную квартиру, тщательно проверив, защелкнулся ли замок на входной двери.

Уже усевшись в машину и запустив двигатель, он вдруг осознал неизвестно почему, - что в квартире Байрачного не было телевизора.

...Спустя полтора часа Лев Григорьевич закончил первоначальную экспертизу. Насчет чудес он по-прежнему сомневался, но одно было ясно как божий день: предмет, лежавший перед ним на столе, действительно являлся чудотворной иконой Любомльской Божьей Матери, считавшейся безвозвратно утраченной в девятнадцатом году прошлого века. Теперь Лев Григорьевич знал это наверняка. Теперь он не знал другого - что ему делать с этим своим открытием.

И в эту минуту над ухом у него, словно выстрел, грянул телефонный звонок.

* * *

Юрий отпер дверь и пригласил гостя войти. Из узкой темной прихожей знакомо потянуло застоявшимся табачным дымом. Стоявшая полуоткрытой стеклянная дверь в комнату отразила их темные силуэты. Шайтан глухо заворчал на эти силуэты, но тут же сконфуженно умолк, разобравшись в ситуации, и первым проскользнул в прихожую.

Прихожая у Юрия была размером с обувную коробку, и двое крупных мужчин с трудом поместились здесь.

Юрий закрыл входную дверь, включил свет и прислонился к двери спиной, давая гостю возможность снять свой армейский бушлат. Из комнаты доносилось цоканье собачьих когтей по полу и частое пыхтение: пес принюхивался, осваиваясь в незнакомом месте.

- Шайтан, не хами! - стаскивая ботинки, негромко прикрикнул гость. Сидеть!

Пес появился на пороге прихожей и уселся там, преданно глядя на хозяина. Судя по выражению его морды, он осматривал квартиру вовсе не из любопытства, а лишь для того, чтобы убедиться в отсутствии засады. "Артист", - подумал Юрий.

- Клоун, - будто прочитав его мысли, сказал хозяин собаки. - Обормот. Ну, куда тут у тебя? - обратился он к Юрию.

- Проходи, не заблудишься, - ответил тот, стаскивая куртку. Выключатель справа, на стене.

Гость шагнул в комнату, щелкнул выключателем и присвистнул.

- Хоромы, - сказал он. - Пещера Али-Бабы.

- Нормально, - проворчал Юрий. - Мне хватает.

Кухню найдешь? Вот и действуй.

Гость, однако, не торопился проходить на кухню.

Юрий вошел в комнату и увидел, что тот стоит у стены напротив окна и разглядывает развешанные над кроватью фотографии. На фотографиях было много вооруженных людей в камуфляже. Кое-кто из этих людей остался только на снимках, сделанных дешевой "мыльницей", а двое уцелевших стояли здесь, в этой комнате с низким потолком, заставленной дряхлой отечественной мебелью и дорогой японской электроникой.

- Узнаешь? - спросил Юрий.

- Да, были денечки, пропади они пропадом, - вздохнул гость. - А у меня вот и фоток не осталось. Сгорело все к чертовой бабушке вместе с грузовиком. Колонну обстреляли, понимаешь, да так ловко, что... Ну, словом, самого еле-еле вытащили.

Юрий прошел на кухню, открыл холодильник, сунул водку в морозилку и оценил свои съестные припасы. Припасов было не густо, но кое-что отыскалось. Тут его мягко толкнули в бедро, оттесняя от распахнутого холодильника, и толстый собачий хвост несколько раз тяжело стукнул по дверце кухонного шкафчика.

- Жрать хочешь? - спросил Юрий, и Шайтан утвердительно проскулил в ответ. - Придется подождать, приятель.

- Шайтан, фу! - возмущенно воскликнул гость, появляясь на пороге кухни. - Ты, я вижу, совсем освоился. А ну сядь! Место!

Пес совсем по-человечески вздохнул и, понурившись, побрел в прихожую, где и обрушился на пол с таким стуком, будто кто-то уронил охапку дров.

- Разгильдяй, - сказал его хозяин. - Надо бы им всерьез заняться, да все недосуг.

- А не поздно? - спросил Юрий. - В его-то возрасте...

- В каком еще возрасте? - удивился гость. - Год собаке, в самый раз дрессировкой заняться...

- Как это год? - Юрий перестал резать ветчину и удивленно воззрился на гостя, получив в ответ не менее удивленный взгляд. - Почему год?

- А что такое? Погоди-погоди... Ты что же, решил, что это тот Шайтан? Тот самый? Да ты что, командир!

Собаки столько не живут, особенно те, которые по-настоящему работают, как Шайтан работал. Это сын его, понял? Когда мы в Москву вернулись, я его еще успел разок повязать. Думали, ничего из этого не выйдет, а вот, видишь, получилось...

- Вон оно что... - Юрий вздохнул. - А я-то думал... Слушай, но ведь вылитый!

- Порода, - сказал хозяин пса и тоже вздохнул. - Как говорится, гены пальцем не раздавишь. Вообще-то, Шайтану бы еще жить да жить. Восемь лет ему было, для собаки - не возраст. Но ранили его крепко, знаешь ли... Ичкеры ведь за него награду объявили - уже после того, как ты ушел. Пять тысяч зеленых - неслабо, да?

Он взял второй нож, по-хозяйски вынул из хлебницы полбуханки "бородинского" и принялся нарезать хлеб толстыми ломтями. Делал он это по-солдатски, прижимая буханку к груди. Споласкивая и насухо вытирая рюмки, Юрий украдкой его разглядывал. Гость мало изменился за те несколько лет, что они не виделись. Он был все так же высок и плечист, но при этом гибок и даже грациозен.

Скуластое лицо с коротким носом немного подсохло, сделалось жестче, серые глаза потемнели, мимика сделалась беднее, но пшеничные волосы и открытая белозубая улыбка почти не изменились. Бывший сержант Валерий Бондарев относился к тому типу людей, которые старятся медленно и почти незаметно для посторонних. Сейчас ему должно было быть где-то около тридцати, но выглядел он моложе.

- Что смотришь, командир? - перехватив взгляд Юрия, сказал Бондарев. Изменился?

- Как раз таки нет, - ответил Юрий. - Так и хочется наряд объявить.

- Считай, что уже объявил, - Бондарев ухмыльнулся. - По кухне... Эх, командир, хорошо-то как! Вот уж не думал и не гадал, что вот так, случайно, в парке...

- Да какой я тебе командир? - Юрий пожал плечами. - Я теперь, если хочешь знать, вообще никто. Помнишь, как полковник Ярцев ругался? "Вольноопределяющиеся раздолбай"... Вот это я и есть - вольноопределяющийся раздолбай. Да ладно, ерунда это все. Расскажи лучше, как сам.

- А что сам? Служил по контракту. Попрыгал, пострелял - ну, чего рассказывать... А потом колонну нашу обстреляли. На том моя служба и кончилась. Завесили мне дыру в легких медалью "За отвагу" да и списали вчистую как непригодного к строевой.

- Ничего себе, непригодный, - сказал Юрий, окидывая взглядом его мощную фигуру. - Хорош инвалид!

- Им виднее, они в очках. Да я не очень-то и упирался. Как-то вдруг противно сделалось, да и тебя, между прочим, вспомнил... Знаешь, когда долго воюешь, звереть начинаешь - потихоньку, незаметно, но... Короче, не нравится мне эта теперешняя мода - каждый, блин, Рембо, каждый - супермен. Сплошные терминаторы кругом, поговорить по-человечески не с кем. Слушай, может, водка уже остыла?

- Кто ходит в гости по утрам, - начал Юрий, открывая морозилку, - тот поступает мудро...

- То тут сто грамм, то там сто грамм, на то оно и утро! - радостно подхватил Бондарев.

- Твой приятель тоже так считает, - сказал Юрий, кивая в сторону двери.

Бондарев повернул голову и поднял брови, с преувеличенным осуждением разглядывая Шайтана, который уже сидел на пороге кухни, склонив голову набок и умильно глядя на стол.

- Ох, бездельник, - сказал он. - Вообще-то, командир, ты про него плохо не думай. Он - пес воспитанный, просто шалит по молодости. Вот попробуй угости его чем-нибудь.

Юрий взял с тарелки кусок ветчины и протянул собаке.

- Шайтан, - позвал он, - Шайтанушка, на, мальчик, трескай на здоровье.

Шайтан подошел к его протянутой руке, понюхал ветчину, сел и отвернулся с таким видом, будто его грубо обидели.

- На, Шайтан, - повторил Юрий. - Вкусно!

Пес покосился на мясо, сделал глотательное движение, облизнулся и опять отвернул морду.

- Да он у тебя, наверное, просто мусульманин, - предположил Юрий. Жалко, говядины нет, я бы его мигом расколол.

Он, разумеется, шутил, и Бондарев наверняка это понимал, однако его так и распирало от гордости за хорошо воспитанного питомца.

- Э, нет, командир, - сказал он, - это ты, извиняюсь, загнул. Смотри, только пальцы береги. Шайтан, свой. Можно!

Что-то аппетитно чавкнуло, и ломоть ветчины, который Юрий держал двумя пальцами, исчез. Шайтан облизнулся, преданно глядя ему в глаза и нетерпеливо переступая передними лапами.

- Опа, - сказал Юрий. - Не собака, а Эмиль Кио...

Я даже не заметил, как он это проделал. Надо еще разок попробовать.

- Не советую, - предостерег Бондарев. - Он такие фокусы может с утра до ночи показывать, а нам закусывать будет нечем.

- Ну еще разок, - сказал Юрий. - Надо же проверить, признал он меня за своего или нет.

- Ну проверь, если жратвы не жалко, - Бондарев пожал плечами и демонстративно отвернулся от пса. - Я вас познакомил, остальное от тебя зависит. Он с кем попало дружбу не водит, и ветчиной его не больно-то купишь. Хотя, по-моему, ты ему нравишься.

- Чует родственную душу, - сказал Юрий, беря с тарелки еще один кусок мяса. - Правда, Шайтан? Я, между прочим, твоего папашу знавал, и очень близко.

Мы с ним однажды сутки в каком-то разбомбленном подвале вдвоем просидели, из одной фляжки пили... Ну, хочешь мясца?

Уговаривать Шайтана не пришлось, и второй кусок ветчины последовал за первым с волшебной скоростью.

- Тщательно пережевывая пищу, ты помогаешь обществу, - назидательно процитировал Юрий, вытирая о штанину испачканные собачьей слюной пальцы. Экий ты, братец, обжора и слюнтяй... Все, все, раздача слонов окончена, все свободны. Обниматься я с тобой не стану, даже не мечтай.

Он отпихнул Шайтана, который пытался взгромоздиться к нему на колени, и принялся открывать бутылку.

- Ты смотри, - с оттенком ревности произнес Бондарев, подставляя рюмку, - какая у вас любовь с первого взгляда. Ни разу не видал, чтобы он к первому встречному целоваться лез.

- Генетическая память, - сказал Юрий, разливая водку. - Я ведь там, в парке, как увидел этот ошейник, тоже чуть было целоваться к нему не полез.

Бондарев усмехнулся.

- Да, ошейник... Давно пора его сменить, да все как-то рука не поднимается. Казалось бы, обыкновенный кусок ремня, а выбрасывать жалко. Память! Правильно ты сказал - генетическая.

- Ну-ну, - возразил Юрий. - Просто память, при чем тут гены?

- Просто память - это когда ошейник в магазине купил и там же, у прилавка, с красивой бабой познакомился, - сказал Бондарев. - Или, скажем, лопатник у тебя свистнули, пока ты на поводки с намордниками глазел.

А эта память огнем и железом вбита - в кости, в кровь, до самых кишок. На этом ошейнике, командир, и твоя кровь имеется. Помнишь?

- Такое разве забудешь? - Юрий отставил в сторону бутылку и взялся за рюмку. - Ну, за встречу?

Когда первая бутылка опустела, а во второй осталось чуть больше половины, Юрий спросил:

- А чем ты, собственно, занимаешься?

Чтобы задать этот вопрос, ему пришлось сделать над собой некоторое усилие: он уже знал, что долгожданная гражданка, о которой они тихо мечтали под пулями чеченских снайперов, порой бывает неласкова к вчерашним солдатам. И он, и Бондарев хорошо умели только одно: обращаться с любым оружием и не морщиться при виде крови. Бондарев, помимо этого, был неплохим специалистом по подрывному делу, и вряд ли специалист такого профиля мог найти себе применение в какой-нибудь московской конторе.

Реакция бывшего сержанта лишь усилила его подозрения: Бондарев замялся, кашлянул в кулак и немного смущенно улыбнулся.

- Даже неловко сказать, - признался он, беря со стола пачку и вытряхивая из нее сигарету. Курил он "Парламент"; сие должно было, по идее, означать, что какие-то деньги у него водятся. - Словом, работаю в ЧОПе, Знаешь, что такое ЧОП?

- Знаю, - сказал Юрий. - Чоп - это такая деревянная затычка, которой винные бочки закупоривают.

Не понимаю, как можно работать в ЧОПе? Темнишь, сержант? Не надо. Лучше считай, что я тебя ни о чем не спрашивал. Или ты имеешь в виду город? Есть такой городишко - Чоп, где-то у черта на куличках. Вахтовиком вкалываешь, что ли?

- Темный ты какой-то, командир, - сказал Бондарев с такой же, как у Юрия, не вполне уверенной артикуляцией. - Ты что, с Луны свалился? ЧОП - это частное охранное предприятие. Секьюрити, понял? Слушай, ты правда этого не знал или под дурачка косишь?

- Ни под кого я не кошу, - сказал Юрий, наполняя рюмки и опуская левую руку под стол. На колене у него лежала лобастая голова Шайтана, и он принялся почесывать пса за ушами, зарываясь пальцами в густую короткую шерсть. - Мне, если хочешь знать, ни под кого косить не надо, я сам... Гм...

- Ясно, - сказал Бондарев, чиркая колесиком бензиновой зажигалки и делая глубокую затяжку. - Слишком долго мы с тобой воевали, командир. Уходили защищать одну страну, а вернулись в другую, и ни хрена в ней не понять, в этой долбаной стране, - куда идти, что делать, кому морду бить...

Глаза у него смотрели куда-то вдаль, сквозь стены и перекрытия, смотрели и не видели, а если и видели, то что-то свое, недоступное постороннему взгляду. Воспользовавшись этим, Юрий стянул с тарелки последний кусок ветчины и украдкой переправил его под стол.

Под столом чавкнули, коротко завозились и успокоились.

Юрий потрепал пса по ушам. Это был, конечно, не тот Шайтан, но Юрий, вопреки собственному заявлению, испытывал почти непреодолимое желание схватить его в охапку и вволю покататься с ним по полу, а еще лучше - по молодой весенней травке.

- Кому морду побить, в этой стране всегда найдется, выбирай на вкус, сказал Юрий.