– Завтра утром у тебя занятия, – напомнил я.

– Приезжай к одиннадцати.

– Многие из вашей компании, у которых утром не будет занятий, захотят поболтать, выпить и после одиннадцати. По-моему, тебе все же надо остаться вечером с ними, Кэсси. Они от тебя этого ждут. Нельзя разочаровывать людей со своего участка.

– Ладно, хорошо, – вздохнула она. – Но ты не увидишь меня и завтра вечером, потому что я буду обедать с двумя попечителями. Они хотят бросить на меня еще один взгляд, как бы в непринужденной обстановке прислушаться к моему французскому и убедиться, что я не совращу уже совращенных первокурсниц в их заведении. Я ведь не смогу сбежать от них.

– Ничего, совсем немного – и ты будешь целиком моя. И тогда я буду слушать твой французский и разрешу тебе совращать меня, договорились?

– А ты уже сказал, что уходишь в отставку? – Она произнесла вопрос легко, но при этом выжидательно посмотрела мне прямо в глаза, и я занервничал.

– Круцу сказал, – ответил я, – и приготовил для тебя сюрприз.

– Что?

– Я решил, что пятница станет моим последним днем. С субботы я беру отпуск, а когда он кончится, как раз завершится срок моей службы. Я поеду с тобой.

Кэсси не воскликнула, не подпрыгнула от радости, и вообще не сделала ничего такого, чего я от нее ожидал. Ее мускулы внезапно расслабились, она вся обмякла и соскользнула со стола ко мне на колени, где не очень-то много свободного места. Ее руки обвились вокруг моего затылка, и она стала целовать мое лицо и губы, и я увидел, что глаза у нее такие же влажные и мягкие, как и губы. Следующее, что я осознал, было хихиканье. Восемь или десять парней стояли в холле, наблюдая за нами через открытую дверь, но Кэсси то ли ничего не слышала, то ли ей было все равно. Мне же не было все равно, потому что я сидел в мундире, а меня ласкали и возбуждали в общественном месте.

– Кэсси, – выдохнул я, кивнув в сторону двери. Она встала и спокойно закрыла перед парнями дверь, словно намеревалась начать все сначала.

Я встал и поднял с пола фуражку.

– Кэсси, это школа. А я в форме.

Кэсси громко засмеялась, и ей пришлось сесть в кресло, где до этого сидел я. Она и там продолжала смеяться, откинувшись на спинку и прижав ладони к лицу. Я подумал, насколько сексуальна даже ее шея, ведь она обычно первой выдает возраст женщины, но у Кэсси шея была гладкой.

– Я не собиралась тебя насиловать, – сказала она наконец, все еще всхлипывая от смеха.

– Знаешь, раз уж вы, учителя, в наше время стали настолько снисходительны, то я решил, что ты хочешь попробовать сделать меня прямо на столе, сама ведь говорила.

– О, Бампер, – сказала она, успокоившись, и протянула вперед руки, и я подошел, наклонился, а она влажно поцеловала меня раз восемь или десять в лицо.

– Мне трудно даже начать тебе говорить, что я испытываю теперь, когда ты окончательно решил уйти, – сказал она. – Когда ты сказал, что действительно заканчиваешь в пятницу, и что уже сказал об этом Круцу, я просто ошалела. И когда я закрыла дверь, Бампер, ты видел на моем лице облегчение и радость, а не страсть. Ну, может, совсем чуточкустрасти.

– Мы же все спланировали заранее, Кэсси, а ты повела себя так, словно для тебя мои слова оказались потрясением.

– Знаешь, мне даже кошмары об этом снились. Я фантазировала во сне и наяву и представляла, что вот я уеду, сниму для нас квартиру в Сан-Франциско, а каким-нибудь гнусным вечером ты мне позвонишь и скажешь, что не приедешь, потому что просто не можешь бросить свой участок.

– Кэсси!

– Я не говорила тебе этого раньше, Бампер, но меня буквально изводили такие мысли. И только теперь, когда ты сказал Круцу, когда осталось всего два дня, я поняла, что мечты становятся явью.

– Я ведь не женат на своей чертовой работе, Кэсси, – сказал я, думая о том, как мало я знаю о женщинах, даже о такой близкой, как Кэсси. – Жаль, что ты не видела того, что со мной сегодня приключилось. Меня обвел вокруг пальца сопливый сосунок. Выставил меня набитым дураком.

Кэсси сразу заинтересовалась и приготовилась выслушать смешную историю – она всегда так делала, когда я рассказывал ей о своей работе.

– Что случилось? – спросила она. Я вытянул последнюю сигару и закурил, чтобы сохранить спокойствие от захлестывав-i шей волны унижения.

– Демонстрация возле армейского призывного Центра. Один парнишка, скотина, обмишурил меня, и я начал трепаться о своей работе. Я-то ему отвечал честно, а потом обнаружилось, что он профессиональный революционер, наверное, из каких-то красных, я дурак, все думал, что держу его в руках. Я слишком долго прожил на своем участке, Кэсси. Верил, что смогу перехитрить любого подвернувшегося прохвоста. Думал, что мне не по зубам только организованные преступники вроде букмекеров и крупных торговцев наркотиками. Но иногда мне удавалось навредить даже и м. Теперь приходят новые. И у них есть организация, А я был как младенец, они так легко со мной справились.

– Так что же ты натворил, Бампер?

– Говорил. Откровенно говорил. О том, что следует лупить мерзавцев, которые этого заслуживают. И все в таком духе. Толкал целые речи.

– Знаешь, что? – сказала она, опуская мне на колено ладонь. – Могу поспорить! Неважно, что там происходило и что бы ты ни наговорил, это не нанесет ни тебе, ни Департаменту ни малейшего вреда.

– Да неужто, Кэсси? Ты бы послушала, как я разглагольствовал о том дне, когда к нам приезжал президент, и о том, как мы усмиряли беспорядки, разбив пару-тройку черепов. Я был просто великолепен.

– А тебе известен мягкий способ усмирения беспорядков?

– Нет, но предполагается, что мы достаточные профессионалы, чтобы не разговаривать с гражданскими так, как в раздевалке своего отделения.

– А я считаю, что офицер Морган выше любого из этих невероятно полезных, но и невероятно скучных телеполицейских, и не думаю, что можно разогнать толпу нежно, так что послушай меня и перестань терзаться. Ты только подумай, ведь очень скоро все эти проблемы перестанут для тебя существовать. Ты займешь настоящее, важное положение, и под твоим начальством будут работать люди.

– Должен признаться, я здорово возбуждаюсь, когда об этом думаю. Готов поспорить, что у меня найдутся такие способы улучшения системы безопасности, что этим парням с фабрики и не снились.

– Конечно, найдутся.

– Что бы я ни сделал, ты меня оправдываешь и одобряешь, – улыбнулся я. – Вот поэтому я и хочу сделать тебя своей дамой, несмотря на все твои недостатки.

– Что ж, ты мой Синий Рыцарь. А ты не знал, что ты рыцарь? Ты ведь бьешься за свою землю и кормишься с нее.

– Да, наверное, можно сказать, что я живу со своего участка, верно. Но, конечно, не очень-то много сражаюсь на турнирах.

– Просто дичь вспугиваешь?

– Да, за все время я спугнул пару тысяч раздолбонов.

– Значит, ты мой Синий Рыцарь.

– Нет, погоди, детка, – возразил я. – Если ты меня заарканишь, то получишь лишь бывшегорыцаря.

– Что это еще за «если»?

– Одно дело ходить вокруг меня на цыпочках, пока я вроде герой, но ведь когда я уйду в отставку, я им уже не буду.

– Бампер, – сказала она, коротко рассмеялась и поцеловала мне руку, совсем как Гленда. Вот уже вторая женщина целует мне сегодня руку, подумал я. – Меня не ослепляют символы власти. Тебе, и только тебе я целую руки. – Она сделала это снова, а я всегда думал, что когда женщина целует тебе руку, это уже чуть больше того, что способен вынести мужчина. – Ты получишь важную работу. Станешь начальником. Ты очень многое можешь предложить, особенно мне. Так много, что, может, мне следует это с кем-нибудь разделить.

– Я способен справиться только с одной женщиной зараз, детка.

– Помнишь Нэнси Воглер, с факультета английского языка?

– Да. Хочешь разделить меня с ней?

– Глупышка, – засмеялась она. – Нэнси со своим мужем женаты двенадцать лет, и у них нет детей. Несколько лет назад они решили взять в семью мальчика. Сейчас ему одиннадцать.

– Они его усыновили?

– Нет, не совсем. Они его приемные родители. – Голос Кэсси стал серьезен. – Она сказала мне, что ничто сделанное за всю жизнь не вознаградило их так, как решение стать приемными родителями. Нэнси говорила, что они едва не упустили настоящую жизнь, и поняли это лишь тогда, когда взяли мальчика.

Говоря, Кэсси словно изучала мое лицо. Не думала ли она о моеммальчике? Я упомянул о нем ей лишь один-единственный раз. Не о нем ли она хотела что-то узнать?

– Бампер, что ты скажешь, если и м ы станем приемными родителями после того, как поженимся и устроим свой дом? Не усыновляя ребенка, если ты этого не захочешь, а просто приемными родителями? И ты станешь для мальчика тем человеком, кому он станет подражать и у кого учиться.

– Ребенок! Ноя никогда не думал о семье!

– Я уже давно об этом думала, а поговорив с Нэнси и услышав о ее жизни, я подумала, как это будет чудесно и для нас с тобой. Мы пока что еще не старые, но когда через лет десять или пятнадцать собнял танемими, то у нас уже кто-то будет. Можешь считать, что я свихнулась, так, пожалуй, и есть, но мне хотелось бы, чтобы ты над этим поразмыслил.

Ее слова так потрясли меня, что мне просто никакой ответ не лез в голову. Я улыбнулся глупо, поцеловал ее в щеку и сказал:

– У меня смена кончается через пятнадцать минут. Пока, старушка.

И ушел.

Когда я подходил к лестнице, она улыбалась мне и помахала рукой. Кэсси казалась мне моложе и немного опечаленной. Забравшись в свою черно-белую, я почувствовал себя совсем паршиво. Проглотив две таблетки, я поехал на восток по Темпл-стрит, ругаясь каждый раз, когда кто-то пересекал мне дорогу в дорожной толчее. Мне все не верилось. Уволиться из Департамента после стольких лет службы и жениться – уже серьезная перемена в жизни, но еще и ребенок! Кэсси как-то спросила меня о моей бывшей жене – только один раз, вскоре после того, как мы начали встречаться. Я сказал ей, что развелся, а сын мой умер, и больше мы на эту тему не говорили. Она тоже никогда об этом не упоминала и никогда не говорила о детях.

Проклятье, подумал я, наверное, каждая баба в мире должна хоть раз в жизни родить, иначе она никогда не будет счастливой. Заезжая на стоянку в здании полицейского управления, я выбросил идею Кэсси из головы и завел машину на нижний уровень, где было темно и довольно прохладно, несмотря на весеннюю жару. Я заполнил журнал, собрал книжечки штрафных квитанций и отправился в офис, чтобы оставить там журнал, прежде чем сниму форму. Я никогда не выписываю штрафов автомобилистам, но тем не менее меня постоянно снабжают книжечками квитанций. Я арестовываю весьма много уголовников, и поэтому все помалкивают насчет того, что я никого не штрафую, но тем не менее постоянно подсовывают книжечки, а я с тем же постоянством возвращаю их. Наши конформисты, кажется, никогда не перестанут давать мне эти книжечки.

Положив журнал в корзину дневной смены, я немного поболтал с молодыми ребятами из ночной – им хотелось узнать, когда я на это лето перейду из дневной смены в ночную. Они тоже знали мой образ жизни. Я просто не выношу, когда все проявляют подобную осведомленность. Самые удачливые грабители и взломщики – как раз те, кто меняет стиль своей работы. Они не дают тебе возможности следить за своими перемещениями, когда ты втыкаешь в карту маленькие разноцветные флажки, и это напоминало мне о хитром старом копе по имени Нэйлс Гроган, который работал на Хилл-стрит.

Лет пятнадцать назад его начал шпынять сопливый лейтенант по фамилии Уолл. Он нами тогда командовал и заимел привычку на каждой вечерней перекличке наступать нам на хвост за то, что мы ловим мало взломщиков. Уолл вбил себе это в голову потому, что на карте всегда было вколото много булавок с красными флажками, означающими ночную кражу со взломом, особенно в районе участка Грогана. Гроган всегда говорил мне, что по его мнению Уолл никогда не читал отчетов о взломах и вообще понятия не имел о реальной обстановке. Так вот, Нэйлс стал понемногу подменять булавки перед перекличкой, вытаскивая их со своего участка и втыкая на восточной стороне. Через пару недель подобной деятельности Уолл объявил на разводе, что Гроган провернул огромную работу по пресечению на своем участке краж со взломом и перенес критику на тех парней, что патрулировали в восточных районах. Кроме меня никто не знал, что проделывает Гроган, и мы от души веселились до тех пор, пока Гроган не перестарался и не переколол все булавки, а лейтенант Уолл попросил капитана вызвать на подмогу патрульных из полиции Метро. Подлог в конце концов обнаружился, когда никто не смог отыскать рапортов о преступлениях, совершенных по адресам, где были вколоты булавки.

Уолла перевели на утреннюю смену возле тюрьмы «Линкольн Хайтс» – самое паршивое, что у нас тогда имелось. Через пару лет он уволился в отставку. Нэйлса Грогана так и не разоблачили, но я уверен, Уолл знал, кто подложил ему свинью. Нэйлс – еще один из тех, кто прожил всего лишь несколько лет после выхода в отставку. Он застрелился. Когда я вспомнил об этом, у меня по коже пробежали мурашки. Я тут же прогнал подобные мысли и вошел в раздевалку, снял мундир и переоделся в спортивный пиджак в «елочку», широкие серые брюки и лимонно-желтую рубашку без галстука.

Перед уходом я воткнул в розетку бритву и немного поскоблился. В раздевалке все еще было несколько ребят. Один из них – амбициозный молодой книжный червь по фамилии Уилсон, который, как и обычно, переодеваясь в штатское, сидел на скамейке и читал. Три или четыре вечера в неделю он ходит на занятия в колледж и постоянно таскает месте с записной книжкой полицейского какой-нибудь учебник. И в комнате отдыха, и в кафетерии наверху. Я и сам люблю почитать, но не могу себе представить, как можно читать по обязанности.

– Что читаешь? – спросил я Уилсона.

– А просто уголовный кодекс, – ответил Уилсон, худой юношас широким лбом и большими голубыми глазами. Он был пока полисменом с испытательным сроком и служил меньше года.

– Что, уже на сержанта учишься? – спросил Хук, нахальный широкоплечий парень примерно того же возраста, что и Уилсон, прослуживший уже два года.

– Да так, немного учусь.

– По полицейским предметам специализируешься? – спросил я.

– Нет, сейчас по государственному праву. Подумываю поступить в юридический колледж. – Отвечая, он не смотрел на меня. Я уже привык к этому, общаясь с молодыми полицейскими, особенно с получившими кое-какое образование, вроде Уилсона. Они просто не знают, как себя вести с ветеранами, вроде меня. Некоторые, подобно Хуку, выпендриваются и напускают на себя важность перед старым участковым, и это выглядит просто глупо. Другие чересчур робеют, думая, что старый лев не спустит новичкам с рук неизбежных для них ошибок. Есть и другие, вроде Уилсона – те ведут себя вполне естественно, но, как и большинство молодых людей, считают, что старый пердун, не дослужившийся за двадцать лет хотя бы до сержанта, наверняка почти неграмотный, и поэтому ограничивается в разговорах основами полицейской работы. Они даже смущаются, как это сейчас сделал Уилсон, признаваясь, что читают книги. В нашей работе разрыв между поколениями – вещь такая же скверная, как и в любой другой, но за исключением одного: опасности нашего дела очень быстро его сокращают. Понюхав пару раз пороху, парни быстро преображаются.

– Ответь мне на юридический вопрос, – сказал Хук, напяливая брюки-клеш. Мы слишком уж правильная организация, чтобы разрешать бакенбарды или большие усы, а то бы он непременно завел их. – Если ты совершил самоубийство, можно ли тебя обвинить в убийстве?

– Пока что еще никого не обвиняли, – улыбнулся Уилсон. Хук хихикнул и облачился в вельветовую рубашку арбузного цвета.

– Это лишь потому, что общество у нас больно либеральное, – сказал я. Уилсон глянул на меня и ухмыльнулся.

– Что у тебя за книжка в шкафчике, Уилсон? – спросил я, кивнув на лежащую на верхней полке большую книгу в мягкой обложке.

– «Августовские ружья».

– О, я ее читал, – сказал я. – О Первой Мировой я прочел целую сотню книг. Она тебе понравилась?

– Понравилась, – сказал он и посмотрел на меня так, словно отыскал недостающее звено. – Я ее читаю для курса по истории.

– Когда я сильно увлекся историей Первой Мировой, я прочитал «Семь столпов мудрости» Т. Е. Лоуренса. От корки до корки. У меня вся квартира была завалена книгами и картами. Этот коротышка весил всего около ста тридцати фунтов, но тридцать из них были мозгами, а сорок – храбростью. Это был великий воин.

– Одиночка, – добавил Уилсон, глядя на меня с неподдельным интересом.

– Верно. Вот это-то меня в нем и подкупило. Он мне нравился бы еще больше, если бы не написал все так откровенно и для всеобщего прочтения. Но если бы он этого не сделал, то сейчас я бы им не смог восхищаться. Наверное, ему просто надоело наслаждаться всем в одиночку, и пришлось обо всем рассказать, чтобы заново оценить свою жизнь и посмотреть, каков же ее итог и смысл.

– Может, и вам следует написать мемуары, когда вы уйдете в отставку, Бампер, – улыбнулся Уилсон. – Вы здесь известны ничуть не меньше, чем Лоуренс в Аравии.

– А почему бы тебе не специализироваться по истории? – спросил я. – Если бы я пошел учиться в колледж, то так бы и сделал. По-моему, после пары курсов уголовного права все остальное – просто тоска, все эти гражданские правонарушения, контракты и прочая дребедень. Никогда не смог бы продраться сквозь всю эту пыль и паутину.

– Это даже захватывает, если нравится, – сказал Уилсон. Хук, немного раздосадованный тем, что выпал из разговора, ушел.

– Может быть, – сказал я. – Должно быть, у тебя за плечами была уже учеба в колледже, когда ты пришел в Департамент.

– Два года, – кивнул Уилсон. – А сейчас я на середине предпоследнего курса. На учебу уходит целая вечность, когда весь день работаешь полицейским, а по вечерам учишься.

– Ничего, выдюжишь, – сказал я, закуривая сигару и усаживаясь на скамейку. Часть моего сознания прислушивалась к словам парня, а часть беспокоилась о чем-то другом. На меня навалилось то самое раздражающее ощущение, которое иногда пугает: что я уже когда-то сидел здесь с ним и разговаривал. Может, и не с ним, а с кем другим, и тут я подумал, да вот в чем дело, наверное, его прическа напомнила мне о Билли, и в моем желудке тут же образовалась пустота.

– Тебе сколько лет, Уилсон?

– Двадцать шесть, – ответил он, и боль тут же пронзила меня, и заставила выругаться и потереть живот. Билли тоже сейчас было бы двадцать шесть!

– Надеюсь, твой желудок будет в лучшем виде, когда тебе будет столько же, как и мне. Ты служил?

– В армии, – кивнул он.

– Вьетнам?

– Угу, – кивнул он.

– И ты ненавидел войну? – спросил я, потому что ожидал, что все молодые ее ненавидят.

– Мне не нравилась война. Мне было очень страшно, но я не имел ничего против армии. В той степени, в какой я себе ее представлял.

– Примерно то же испытывал и я. Восемь лет прослужил в морской пехоте.

– Корея?

– Нет, я еще старше, – улыбнулся я. – Меня призвали в сорок втором, а уволился я в пятидесятом, потом поступил в полицию.

– Долго же вы служили, – сказал он.

– Слишком долго. Война тоже меня пугала, но иногда для военного человека мир столь же плох.

Я не сказал ему правду, потому что она могла испортить ему настроение, а правда заключалась в том, что война действительно меня пугала, но я ее не ненавидел. Не очень-то я ее любил. Но и не ненавидел. Я знаю, войну ненавидеть модно, и я хотел ее ненавидеть, но у меня не получалось.