– Но ты ведь не собираешься вынуть булавку из галстука, так ведь, Бампер? – спросил Сеймур, знавший весь полицейский жаргон благодаря тому, что годами кормил участковых.

– А как тыдумаешь? – спросил я. Сеймур вроде бы удовлетворился таким ответом и начал рассказывать Паркеру новые истории из легенд о Бампере Моргане. Руфи продолжала наблюдать за мной. Женщины похожи на полицейских, они много чувствуют. Когда Сеймур, наконец, умолк, я пообещал зайти в пятницу на Роскошный Бизнесменский Набор, попрощался и оставил шесть монеток для Руфи, которые она не положила на свою тарелочку для чаевых под прилавком, а посмотрела мне в глаза и опустила монетки за бюстгальтер.

Я позабыл о жаре, и когда она на меня обрушилась на улице, решил поехать прямиком в Елисейский парк, сесть на травку и выкурить сигару рядом с машиной с громко включенным радио, чтобы не пропустить вызов. Мне хотелось прочесть, как вчера вечером сыграли «Доджеры», и поэтому прежде чем сесть в машину, я зашел в табачную лавочку. Я выбрал полдюжины пятидесятицентовых сигар, а поскольку лавочка недавно поменяла владельца, а нового я знал не очень хорошо, то вынул из кармана пятерку.

– От вас? К чему эти глупости, офицер Морган? – сказал старик с похожей на карандаш шеей и отказался от денег. Я немного поболтал с ним о покупке лавки, выслушал жалобы на скверный бизнес и ушел, позабыв прихватить газету. Я уже было вернулся за газетой, но вспомнил, что никогда не пользуюсь чем-нибудь бесплатно дважды в день и в одном и том же месте. Я решил раздобыть вечернюю газету на той стороне улицы у карлика Фрэнки. Он стоял, нахлобучив на глаза бейсбольную шапочку с эмблемой «Доджеров», и притворялся, будто не замечает меня, пока я не подошел к нему сзади почти вплотную, потом быстро обернулся и ткнул меня в бедро маленьким уродливым кулачком.

– Получай, большой бурдюк! Ты можешь напугать на улице кого хочешь, но когда-нибудь я до тебя доберусь и разобью тебе коленную чашечку.

– Что это с тобой, Фрэнки? – спросил я, пока он засовывал мне под руку сложенную газету.

– Да ничего, убивец. И как тебе нравится торчать на такой жаре?

– Да вроде нормально. – Я открыл спортивную страницу, а Фрэнки в это время раскуривал сигарету, вставленную в причудливый серебряный мундштук длиной чуть не в полруки. Его крошечное лицо было сморщенным и стариковским на вид, хотя ему было всего тридцать.

Неподалеку от меня на перекрестке дожидались зеленого светофора женщина и маленький мальчик лет четырех.

– Видишь того человека? – сказала она. – Это полицейский. Если будешь плохо себя вести, он придет, заберет тебя и посадит в тюрьму. – Она слащаво и самодовольно улыбнулась мне, решив, что произвела на меня впечатление.

Фрэнки, который был всего на полголовы выше мальчишки, шагнул к ним и сказал:

– Какая умная мысль, леди. Научите его бояться закона. Тогда он вырастет, ненавидя полицейских, потому что именно в ы его до смерти перепугали.

– Успокойся, Фрэнки, – сказал я, немного удивленный.

Женщина взяла ребенка на руки, и едва свет поменялся, заторопилась прочь от сердитого карлика.

– Извини, Бампер, – улыбнулся Фрэнки. – Господу известно, что я не поклонник полицейских.

– Спасибо за газету, старина, – сказал я и пошел, стараясь держаться в тени и кивая на ходу местным знакомым и обитателям и получая от них в ответ «Привет, Бампер».

Я неторопливо зашагал в сторону Бродвея, чтобы посмотреть, какая сегодня обстановка на улицах и заодно вспугнуть карманников, орудующих возле магазинов. Я раскурил одну из пятидесятицентовых сигар. Они кажутся вполне ничего, когда кончаются хорошие – сделанные на заказ сигары ручной крутки. Свернув за угол и выйдя на Бродвей, я увидел шестерых кришнаитов, устроивших представление на своем любимом месте – западном тротуаре. Все они были очень молодые, старшему не больше двадцати пяти, головы бритые, кроме длинной свисающей пряди, босые ноги с колокольчиками на лодыжках, бледно-оранжевые сари, тамбурины, флейты и гитары. Они пели, танцевали, поднимая такой гвалт, что старый Герман-барабанщик-Дьявола никак не мог с ними соперничать. Можно было видеть, как открывается и закрывается его рот, и знать, что он вопит, но после того, как они начали свой спектакль, ни единого его слова разобрать было уже невозможно.

До недавнего времени это был угол Германа. Он появлялся здесь еще до того, как я выходил на работу, десять часов в день раздавая брошюрки и вопя о демонах и проклятиях, и собирая за это время долларов двенадцать пожертвований. Он обычно был довольно веселым парнем, но теперь выглядел старым, обескровленным. Черный костюм казался сильно поношенным и словно пропыленным, протертый белый воротничок был серым и грязным, но его, похоже, это не волновало. Я подумал, может, стоит еще раз попробовать уговорить его переместиться на пару кварталов ниже по Бродвею, где ему не придется тягаться с этими парнишками, с их музыкой и красками. Но я знал, что толку от этого не будет. Герман слишком долго просидел на своем участке. Я пошел к машине, думая о нем, о бедном старом барабанщике-Дьявола.

Усаживаясь на свое сиденье-седло, я вдруг почувствовал жжение в животе – пришлось проглотить пару противокислотников. У меня в карманах полно всяких таблеток. Противокислотники в правом кармане, а противогазники – в левом. Противокислотники – это всего лишь таблетки от повышенной кислотности, а противогазники – от газов в кишках. Меня почти постоянно мучают обе эти проблемы. Я пососал противокислотник, и пламя затухло. Потом я стал думать о Кэсси, потому что иногда от подобных мыслей мой желудок успокаивался. Решение уйти в отставку после двадцати лет службы было принято несколько недель назад, и Кэсси уже понастроила кучу планов, но вот чего она еще н е знала – так это того, что я решил провести свое последнее дежурство в пятницу. Сегодня, завтра, а в пятницу – конец. Можно собрать все заработанные отгулы и растянуть их до конца месяца, когда мое время официально заканчивается.

Пятница должна также стать ее последним днем в лос-анджелесском городском колледже. Она уже подготовилась к последним экзаменам и получила разрешение покинуть школу сейчас, а замещающий инструктор возьмет на себя ее классы. Она получила хорошее предложение, «замечательную возможность», как она ее назвала, преподавать на факультете в дорогой частной школе для девочек в северной Калифорнии, неподалеку от Сан-Франциско. Они хотели, чтобы она приехала прямо сейчас, потому что на лето школа закрывается, и у нее будет время постепенно войти в курс местных дел. Она планировала уехать в понедельник, а в конце месяца, когда я уйду в отставку, вернуться в Лос-Анджелес на нашу свадьбу. Потом мы переедем в нашу квартирку, которую она к тому времени успеет привести в порядок. Но я решил покончить со службой в пятницу и уехать с ней. Какой смысл продолжать тянуть кота за хвост, подумал я. Куда лучше завершить дело сразу, и я знал, что Круц будет очень рад.

Круц Сеговиа – мой сержант, и двадцать лет он был самым близким для меня человеком. Он все опасался, что нам что-нибудь помешает, и вынудил меня пообещать ему, что я не упущу самой большой удачи в своей жизни. А Кэсси – действительно моя величайшая удача. Учительница, разведенная женщина, без детей, к тому же с настоящим образованием, а не просто парой колледжских дипломов. Выглядит она молодо для своих сорока четырех, вообще все при ней.

Тут и я начал забрасывать удочки насчет работы для отставного полицейского где-нибудь в окрестностях Сан-Франциско, и будь я проклят, если мне не улыбнулась бы удача – нашлась хорошая работенка через большую контору по охране промышленных предприятий, которой владел мой старый знакомый, бывший инспектор Лос-Анжелесского департамента полиции. Я получил место начальника отдела безопасности в электронной фирме,"имеющей солидный правительственный контракт, мне полагались кабинет, машина и секретарша плюс на сотню долларов в месяц больше моей зарплаты участкового. Причина, по которой он выбрал меня вместо других претендентов, отставных капитанов и инспекторов, по его словам, заключалась в том, что у него уже работает достаточно много администраторов, теперь ему нужен один настоящий уличный полицейский с закаленным нутром. Так что, наверное, я впервые получил вознаграждение за полицейскую работу и с большим нетерпением ожидал чего-то нового. Мне не терпелось проверить, смогут ли приемы и идеи настоящей полиции сделать что-либо с промышленной службой безопасности, в лучшем случае, на мой взгляд, довольно жалким зрелищем.

Тридцатое мая, день моей официальной отставки, будет также и моим пятидесятым днем рождения. Трудно поверить, что я проболтался на свете уже полстолетия, но еще труднее поверить в то, что я прожил тридцать лет до того, как получил участок. Я принимал присягу полицейского в свой тридцатый день рождения и был вторым по возрасту в нашем классе в академии. Самым старшим был Круц Сеговиа, который трижды пытался поступить на работу в Департамент, но каждый раз проваливался на устном экзамене. Дело, наверное, было в его застенчивости и сильном испанском акценте, он ведь мексиканец из Эль-Пасо. Но грамматика у него была великолепная, если только взять на себя труд не обращать внимания на акцент. В конце концов ему повезло: он предстал перед достаточно умной комиссией, которая это поняла.

Я ехал через Елисейский парк, размышляя обо всем этом, и заметил перед собой двух полицейских на мотоциклах, направлявшихся к полицейской академии. Ехавший впереди парнишка по имени Лефлер – один из тех, кого я в свое время дрессировал. Его недавно перевели из центрального отдела на мотопатрулирование, и теперь он гордо восседал в седле – в новых сияющих ботинках, белом шлеме и ездовых бриджах с полоской. Его партнером, натаскивающим тонкостям работы мотопатрульного, оказался худолицый старый пердун по имени Крэндолл. Он один из тех типов, которые звереют при виде нарушителя уличного движения и которым наплевать на программу общественных отношений – он подкатывал к нарушителю на мотоцикле и орал: «Держись за тротуар, задница!»

Ослепительно белый шлем Лефлера был сдвинут вперед, и короткий козырек чуть не упирался в нос. Я догнал их, поехал рядом и крикнул:

– Какая у тебя шикарная шляпа, парень, только подними ее немного, дай мне взглянуть в твои синие детские глазки.

Лефлер улыбнулся и немного притормозил свой велик. Даже в такую жару на руках у него были дорогие перчатки из черной кожи.

– Привет, Бампер, – сказал Крэндолл, снимая на минуту руку с руля. Мы медленно ехали бок о бок, и я с улыбкой поглядывал на самодовольного Лефлера.

– Как он справляется, Крэндолл? – спросил я. – Азам я его уже обучил, так что он бамперизован.

– Для младенца неплохо, – пожал плечами Крэндолл.

– Вижу, ты уже снял с него тренировочные поводья, – сказал я. Лефлер хихикнул и поддал газу своему «харлею».

Я заметил у него на каблуках краешки подковок и догадался, что его подошвы, наверное, нашпигованы железом.

– Только не вздумай прогуливаться по моему участку в этих ботинках, парень, – крикнул я. – Ты выбьешь столько искр, что все кругом загорится. – Тут я усмехнулся, вспомнив, как однажды видел мотопатрульного с двумя чашками кофе в руках, шлепнувшегося прямо на задницу из-за этих самых подковок.

Я помахал Лефлеру и поехал в сторону. Молодые ищейки, подумал я. Слава богу, я был старше, когда пришел на свою работу.

Но я уже тогда знал, что не буду автоинспектором. Мне никогда не нравилось выписывать штрафные квитанции. Одно в этой работе хорошо – можно останавливать подозрительные машины под предлогом выписки штрафа за нарушение правил. Ничто другое не дает столько арестов преступников, как якобы проверка автоинспектора. Но и большинство полицейских гибнет именно при этом.

К черту, решил я, слишком я сегодня возбужден, чтобы валяться в парке с газеткой в руках. С тех пор, как я решил насчет пятницы, просто места себе не находил. И сегодня ночью почти не спал. Я развернулся и поехал в сторону участка.

Надо бы проехаться, поискать вора, подумал я. Теперь, когда у меня осталось всего несколько дней, мне очень захотелось его поймать. Это был дневной гостиничный вор, обчищавший за один выход на работу от четырех до шести номеров в лучших пригородных отелях. Сыщики говорили с нами на утреннем разводе и сказали, что, по данным криминального отдела, он предпочитает работать по рабочим дням, особенно по четвергам и пятницам, но много краж было совершено и по средам. Этот парень отжимал чем-то тонким дверные замки, что вовсе нетрудно проделать в любом отеле, и грабил номер в любом случае – есть в нем жильцы или нет. Конечно, он дожидался, пока они не уйдут в душ или вздремнут. Я люблю ловить воров. Многие полицейские называют это войной с привидениями и вскоре бросают попытки их отловить, но я лучше застукаю на горячем тихого воришку, чем какого-нибудь грабителя или налетчика. К тому же любой вор, у которого хватает духу тянуть тогда, когда люди дома, ничуть не менее опасен, чем грабитель.

Я решил проехать вдоль отелей на Портовом Шоссе. У меня была теория, что этот парень работает под видом ремонтника или наладчика, значит, он ездит на ремонтном или доставочном грузовичке. По моим прикидкам, живет он за городом, а на работу привычно приезжает по Портовому Шоссе. Несколько раз этот вор устраивал на месте кражи кавардак – резал одежду, обычно женскую или детскую, драл пополам нижнее белье, а совсем недавно выпотрошил большого игрушечного медведя, которого маленькая девочка положила на кровать и накрыла одеялом. Странный то был вор, но умный и везучий. Я вспомнил про намерение объехать отели, но сначала мне нужно было повидаться с Глендой. Сейчас она на репетиции, а потом я могу и вовсе ее не увидеть. Она была из тех людей, с кем я просто обязан попрощаться.

В маленький захудалый театр я вошел через боковой вход. Сейчас здесь в основном устраивали шоу с раздеванием. Когда-то тут был полупристойный бурлеск с несколькими неплохими комиками и симпатичными девушками. Гленда тогда была довольно известна. Ее называли «Позолоченная Девушка». Она выходила в золотом облегающем платье и раздевалась до золотых трусиков и бюстгальтера символических размеров. Она была высокая и грациозная и танцевала на голову выше других. Когда-то она выступала, переезжая из одного солидного клуба в другой, но сейчас ей стукнуло тридцать восемь. После двух или трех замужеств она снова оказалась на Мэйн-стрит, соревнуясь с бородатыми фильмами в перерывах между сеансами и подрабатывая как профессиональная партнерша в танцзале неподалеку. Теперь у нее было около двадцати фунтов лишнего веса, но она продолжала мне нравиться, потому что я видел ее такой, какой она привыкла себя видеть.

Я постоял в тени кулис, привыкая к темноте и тишине. У них даже на входе больше никто не стоял. Наверное, даже любители автографов и уличные зеваки потеряли интерес к служебному входу в эту дыру. Обои были мокрые, пятнистые и закручивались на стенах, как старинные свитки. Повсюду на стульях валялись грязные костюмы. К стене была прислонена машина для приготовления воздушной кукурузы. Машину включали по вечерам в выходные.

– В этом притоне одни тараканы лопают кукурузу. Зачем она тебе, Бампер? – сказала Гленда. Она вышла из своей уборной и наблюдала за мной из темноты.

– Привет, малышка. – Я улыбнулся и прошел через темноту на ее голос в тускло освещенную уборную.

Она, как обычно, чмокнула меня в щеку. Я снял фуражку и плюхнулся на кривоногий, заваленный хламом стул возле ее столика для косметики.

– Эй, святой Франциск, куда улетели все птички? – сказала она, пощекотав небольшую лысинку у меня на макушке. Каждый раз, когда мы встречаемся, она вываливает на меня сотню старых шуточек.

На Гленде были чулки в сеточку с дыркой на одной ноге и трусики с блестками, а выше пояса – ничего, и она даже не потрудилась набросить халатик. Я ее не виню, сегодня чертовски жарко, но она обычно не расхаживает передо мной в таком виде, и я немного занервничал.

– Жарко здесь, малыш, – сказала она, усаживаясь и принимаясь за макияж. – Когда ты снова будешь работать по ночам?

Гленда знала мой график. Зимой я работал днем, а на ночные дежурства выходил летом, когда лос-анджелесское солнце превращает полицейскую форму из сукна во власяницу.

– Больше я не буду работать ночами, Гленда, – небрежно произнес я. – Ухожу в отставку.

Она повернулась на стуле, и ее тяжелые белые груди-дыни пару раз качнулись. Волосы у нее были длинные и светлые. Она всегда утверждала, что она блондинка от природы, но кто ее знает.

– Ты не уйдешь, – сказала она. – Ты будешь здесь, пока тебя не вышибут. Или пока не помрешь. Как я.

– Мы вместе отсюда смоемся, – сказал я и улыбнулся, чтобы ее подбодрить: она явно расстроилась. – Появится какой-нибудь симпатичный парень и...

– Симпатичные парни уже три раза вытаскивали меня отсюда, Бампер. Беда только в том, что я не пай-девочка. Слишком задолбанная для любого мужчины. Ты ведь только пошутил насчет отставки, верно?

– Как поживает Малявка? – спросил я, чтобы переменить тему.

Гленда ответила, достав из сумочки стопку фотографий и протянула их мне. Теперь я близорук, и при неярком свете смог разглядеть лишь фигуру маленькой девочки в обнимку с собакой. Я даже не смог бы сказать, настоящая это собака или нет.

– Она просто красавица, – сказал я, зная, что не кривлю душой. Последний раз я видел ее несколько месяцев назад, когда однажды вечером отвозил Гленду с работы домой.

– Каждый доллар, что ты мне давал, пошел на ее банковский счет, как мы с тобой и договаривались с самого начала, – сказала Гленда.

– Я это знаю.

– Я добавляла туда и свои деньги.

– Значит у нее когда-нибудь накопится кругленькая сумма.

– Обязательно, – отозвалась Гленда, закуривая сигарету.

Я задумался, сколько же я дал Гленде денег за последние десять лет. И сколько отличных арестов провел за счет той информации, что она мне предоставляла. Она – один из самых больших моих секретов. У детективов есть платные информаторы, но от участковых обычно не ждут полицейской работы такого вида. Что ж, я тоже платил своим информаторам, но не из денег Департамента. Я платил им из собственного кармана, и когда брал с поличным очередного мерзавца, то представлял все дело так, будто мне повезло. Или писал в рапорте какую-нибудь правдоподобную историю. Так и Гленда была защищена, и никто не мог сказать, что Бампер Морган настолько свихнулся, что платит информаторам из своего кармана. Первый раз Гленда выдала беглеца из федеральной тюрьмы, имевшего при себе пистолет и несколько ограблений на своем счету. Он назначил ей свидание. Я попробовал дать ей за это двадцать долларов, но она отказалась, сказав, что по той скотине все равно тюрьма плачет, и потому никакого доноса она не совершила. Я заставил взять деньги для Малявки, она тогда была еще младенцем. Отца у нее не было. С тех пор за много лет я передал Гленде для Малявки, наверное, с тысячу долларов. И записал на свой счет, вероятно, больше отличных арестов, чем любой полицейский из Центрального Отделения.

– Она будет блондинкой, как и мамочка? – спросил я.

– Да, – улыбнулась она. – Даже светлее, чем я. И в десять раз умнее. По-моему, она уже сейчас умнее меня. Только и успеваю читать книжку за книжкой, чтобы от нее не отстать.

– Да, в частных школах за дело берутся круто, – кивнул я. – Зато хоть чему-нибудь научат.

– А эту карточку видел, Бампер? – улыбнулась она, подходя поближе и присаживаясь на подлокотник кресла. Она широко улыбалась, думая о Малявке. – Собака ее за волосы дергает. Ты только глянь, какое у нее выражение.

– Угу, – отозвался я, видя на карточке лишь расплывчатое пятно и ощущая, что одна тяжелая грудь Гленды покоится на моем плече. Они у нее большие от природы, а не напичканы пластиком, как у многих в наши дни.

– А вот тут она сердится, – сказала Гленда, прижимаясь еще теснее. Ее грудь прошлась по моей щеке, и наконец один из нежных звоночков угодил мне прямо в ухо.

– Черт возьми, Гленда! – воскликнул я и посмотрел вверх.

– Что? – отозвалась она и отодвинулась. До нее дошло и она хрипло рассмеялась. Ее смех смягчился, она улыбнулась, в глазах появилась нежность. Я заметил, что ресницы у нее темные без всякой туши. Я подумал, что Гленда никогда не была еще такой привлекательной.

– Ты мне так нравишься, Бампер, – сказала она и поцеловала меня прямо в губы. – У меня кроме тебя и Малявки никого нет.

С Глендой то же самое, что и с Руфи: обе живут на моем участке. Но я установил для себя некоторые законы и правила. Их сегодня было довольно трудно соблюсти: Гленда была почти обнаженной.

– Давай, – сказала она, зная, что я почти готов взорваться. – Почему бы и нет? У нас с тобой никогда ничего не было, а я тебя всегда хотела.

– Мне надо в машину, – буркнул я, вскакивая и пересекая комнату тремя большими шагами. Потом забормотал что-то насчет пропущенных вызовов, но Гленда меня остановила:

– Ты фуражку забыл.

– Спасибо, – отозвался я, напяливая ее трясущимися руками. Она задержала вторую ладонь и поцеловала ее теплым влажным ртом.

– И не вздумай нас бросать, Бампер, – сказала она, глядя мне в глаза.

– Возьми пару монет для Малявки, – сказал я, выудив из кармана десятку.

– Сегодня у меня нет информации, – сказала она, покачав головой, но я сунул деньги ей за резинку трусиков, и она усмехнулась.

– Это для малышки.

Хотел я ее кое-что расспросить об одном хмыре, что околачивался, по слухам, вблизи заведений со стриптизом и танцзалов, но останься я с ней еще хоть на минуту, и я не смог бы за себя отвечать.

– До встречи, детка, – слабо выдавил я.

– Пока, Бампер, – отозвалась она.

Я пробрался в темноте к выходу. Кроме того факта, что Кэсси давала мне больше, чем я мог удержать, была и еще одна причина, по которой я так резко от нее ушел. Каждый полицейский знает, что нельзя вступать в слишком близкие отношения с информатором. Тут ты должен закручивать гайку, иначе окажешься в ситуации, когда закручивают тебя.

2

Когда я вышел от Гленды, мне даже показалось, что на улице стало прохладно. Гленда никогда раньше так не поступала. Едва я упоминал сегодня об отставке, все становились немного чокнутыми. Мне совсем не хотелось забираться в чертову машину и слушать шумную трепотню по радио.

Было все еще утро, и я начал прогуливаться по улице, помахивая дубинкой и чувствуя себя вполне счастливым. Надеюсь, я не просто прохаживался, а делал это с небрежно-самоуверенным видом. Так вышагивает большинство участковых. Люди от них этого ждут. Забияки и хулиганы видят, что ты их не боишься, и этого от тебя тоже ждут. Полицейскому в возрасте полагается немного заламывать набок фуражку, я так и делаю.

Я до сих пор ношу традиционную восьмиугольную фуражку, а дубинка у меня висит на кожаном ремешке. Департамент собирается перейти на более современные круглые фуражки, вроде тех, что носят летчики, и всем нам придется сменить облик. А я буду носить восьмиугольную до конца, подумал я. Я вспомнил, что конец наступит в пятницу и принялся замысловато крутить дубинкой, чтобы отвлечься. Потом принялся отпускать ее так, чтобы она отскакивала от тротуара и подпрыгивала обратно мне в руку. За мной тут же стали наблюдать трое парнишек – чистильщики обуви, два мексиканца и негритенок. Фокус с дубинкой их просто изумил. Я стал ее выхватывать, делать несколько оборотов и забрасывать обратно в кольцо на поясе – и все это одним плавным движением.

– Ботинки почистить, Бампер? – спросил один из мексиканцев.

– Спасибо, приятель, пока не надо.

– Для тебя бесплатно, – сказал он, потащившись вслед за мной.

– Сегодня я угощаю соком, приятель, – сказал я, подбрасывая в воздух два четвертака. Один из парнишек подпрыгнул и поймал их. Он тут же побежал к будочке, где продавали апельсиновый сок за три дома отсюда, остальные помчались за ним. Висящие на шее ящики со щетками и кремами лупили их на бегу по ногам.

Эти ребята, наверное, никогда не видели, как участковый крутит дубинку. Пару лет назад Департамент приказал нам снять с них кожаные ремешки, но я этого не сделал, а все сержанты делают вид, что ничего не замечают, когда я одалживаю на время инспекций дубинку полагающегося образца.

Сейчас дубинка удерживается в кольце при помощи резиновой муфты, наподобие той, что торчит на трубе унитазного бачка. Мы обучились новым приемам работы с дубинкой от нескольких молодых японских полицейских, специалистов по каратэ и айкидо. Теперь мы стали больше использовать ее тупой конец, и должен признать, что по сравнению с допотопным ударом наотмашь это куда эффективнее. В свое время я сломал дубинок шесть о чьи-то головы, руки и ноги. Теперь я научился от этих ребят из Японии размахивать дубинкой по широкой дуге, да так, что к тебе никто не сможет приблизиться. Если захочу, проткну человека чуть ли не насквозь, не повредив при этом дубинку. И смотрится она очень элегантно. Теперь я чувствую, что в драке сумею сделать вдвое больше, чем раньше. Одно плохо – они убедили шишек из нашего Департамента, что кожаный ремешок бесполезен. А все потому, что эти ребята никогда не были настоящими участковыми. Наше начальство – тоже. Они не понимают, что по-настоящему означает для людей вид помахивающего дубинкой полицейского, когда он прохаживается по спокойной улице, отбрасывая большую тень в восьмиугольной фуражке. Как хотите, но я никогда не сниму кожаный ремешок. Меня тошнит при одной мысли о туалетной заглушке на моем оружии.

Я остановился возле аркады и увидел высокого мускулистого гомосексуалиста. Я лишь с секунду пристально смотрел на него – он тут же стушевался и скользнул прочь. Потом я заметил двоих игроков в орлянку. Они подпирали стену и подбрасывали четвертак, надеясь обыграть какого-нибудь простофилю. Я уставился на них, они занервничали, обошли по краешку стоянку и смылись.

Аркада была почти пустынна. Я вспомнил времена, когда сексуально озабоченные юнцы плотной толпой, пупок к заднице, дожидаясь своей очереди поглазеть на слайды голых баб в подвальчике. Летучие отряды специальной полиции едва успевали арестовывать парней за мастурбацию – они заляпали все прилегающие к подвальчику стенки. Теперь можно зайти в округе в любой бар или киношку и посмотреть на живых голых баб или фильм про животных (вовсе не Уолта Диснея). Это женщины и собаки, мужики и ослы, и вообще черт знает кто и с кем, вплоть до цыплят и уток. Иной раз трудно разобраться, кто или что и с кем или чем делает.

Потом я вспомнил о так называемом фотоклубе по соседству с аркадой, процветавшем в те времена, когда голое тело еще было событием. Вход стоил пятнадцать долларов, а еще за пять разрешали пользоваться фотоаппаратом. Можно было снимать какие угодно кадры обнаженной девушки, но с условием не приближаться ближе полуметра и не касаться ее руками. Конечно же, у большинства «фотографов» даже не было пленки в камерах, но заправилы клуба об этом знали и не затрудняли себя установкой нужного для съемок освещения. Впрочем, на это никто и не жаловался. Какое же это было невинное развлечение!

Я уже собрался было вернуться к машине, когда заметил наблюдающего за мной хмыря. Он явно пытался решить – то ли ему замереть на месте, то ли смыться. Наконец он выбрал последнее и принялся нарочито небрежно посматривать по сторонам, глядя куда угодно, только не на меня, и надеясь, что я не обращу на него внимания. Теперь я не арестовываю наркоманов за обнаруженные на руках следы от игл, да и выглядел он слишком больным для принявшего дозу, но мне показалось, что я его узнал.

– Иди-ка сюда, парень, – позвал я. Он направился ко мне, волоча ноги, словно ему уже пришел конец.

– Привет, Бампер.

– Гм, привет, Уимпи, – ответил я наркоману с бледным как мел лицом. – Едва узнал тебя. Ты постарел.