Да, моя мама оказалась права относительно нее. «Она вульгарная», — сказала мама. И не просто потому, что она была из Дойлов. Она любила выпить; «Это не подобает девушке», — считала мама. Поймите, мне это нравилось. То есть сначала нравилось, пока не обрыдло, да еще и башлей из-за этого становилось все меньше и меньше. А ведь вкалывал-то я. Затем появился ребенок. Именно тогда, когда ее пьянство стало абсолютной болью; абсолютной чертовой болью в заднице.

Она всегда смеялась надо мной у меня за спиной. Я исподволь замечал ее ехидную усмешку, когда она думала, что я не смотрю. Обычно это происходило, когда она была со своими сестрами. Они втроем смеялись, когда я играл в бандита или в пул. Я чувствовал на себе их взгляд. Через некоторое время они прекращали прикалываться и делали вид, что вообще ничего не произошло.

Я никогда не справлялся с ребенком; я имею в виду, как на самом деле ухаживают за маленьким ребенком. Казалось, это заполонило собой все; весь этот шум, исходивший от крошечного тельца. Так что, по-моему, я много раз выходил в город, когда появился ребенок. Возможно, частично это была моя ошибка; я не в состоянии сказать по-другому. И, тем не менее, она продолжала устраивать разные выкрутасы. Как в тот раз, когда я дал ей деньги.

Она была на мели, так что я дал ей двадцатку и сказал: «Ты выйди, крошка, развлекись. Прогуляйся со своими подругами». Я довольно хорошо помню этот вечер, потому что она собралась и вырядилась, как уличная девка. Тонны косметики, да еще эта одежда, которую она надела. Я спросил ее, куда она направляется в таком прикиде. Она стояла и улыбалась, глядя на меня. «Куда?» — спросил я. «Ты хотел, чтобы я вышла, так что я ухожу, твою мать», — заявила она. «Куда? — снова спросил я. — Я имею право знать». Она просто проигнорировала меня и ушла, смеясь мне в лицо, как ебнутая гиена.

Когда она вернулась, то ее шея была покрыта засосами. Я проверил ее сумочку, когда она надолго заперлась отливать в туалете. У нее оказался с собой сороковник. Я дал ей двадцатку и она вернулась с сорока чертовыми фунтами в своей сумочке. Я чуть с ума не сошел. Я было начал: «Что это такое, а?» А она просто смеялась, глядя на меня. Я хотел было проверить ее пизду, чтобы убедиться в том, что она трахалась с кем-то. Она начала вопить и сказала, что если я дотронусь до нее, то ее братья наваляют мне по полной программе. Они психопаты, эти Дойлы, каждый чувак в округе знает это. Я, конечно, сумасшедший, по правде говоря, что вообще связался с Дойлами. «Ты — рохля, сынок, — сказала однажды моя мама. — Все эти люди подмечают это в тебе. Они знают, что ты работяга, и знают, что ты для них легкая добыча».

А самое забавное заключалось вот в чем: Дойлы могли делать то, что хотят, и я думал, что если свяжусь с Дойлами, тогда и сам смогу делать то, что я хочу. И какое-то время так оно и было. Ни один козел ко мне не цеплялся, я был здорово прикрыт. Затем с их стороны началась халява; у меня стреляли сигареты, выпивку, мелочь. И затем они поимели меня, то есть поимел этот мудак, Алек Дойл: он заставил меня приглядывать за своим товаром. Наркотики. Никакого гаша или чего-то подобного; мы говорим здесь о героине. Я мог угодить в тюрьму. Отбыть срок; я мог отсидеть черт знает сколько лет. Черт знает сколько лет за Дойлов и их шлюху-сестру. В любом случае, я развязался с Дойлами раз и навсегда. Все кончено. И я тем вечером не коснулся Катрионы, и мы спали в разных комнатах; я, типа, на диване.

Это случилось сразу после того, как я скорешился с Ларри, соседом сверху. Его жена только что ушла от него и он жил один. Для меня это было как страховка; Ларри был без тормозов, и один из немногих чуваков в округе, которым даже Дойлы выказывали немного уважения.

Я работал по государственной учебной программе занятости. Маляром. Красил в Домах Престарелых. Я проводил на улице большую часть времени. Дело в том, что когда я возвращался домой, то либо заставал Ларри в нашей квартире, либо ее у него. Все время оба поддатые, мать их. Я знал, что он трахал ее. Затем она начала зависать там вечерами. Вскоре она перебралась наверх к нему окончательно; оставив меня внизу с ребенком. Это означало, что я должен был развязаться с работой; ради ребенка, понимаете?

Когда я брал Шантель к моей маме, или отправлялся с ней в детской коляске по магазинам, то иногда видел их обоих у окна. Они смеялись надо мной. Однажды днем я вернулся домой и обнаружил, что дверь была взломана. Унесли телевизор и видео. Я знал, кто их взял, но ничего не мог поделать. Ничего против Ларри и Дойлов.

От шума в их квартире по ночам я и ребенок постоянно просыпались. Она не давала спать собственному ребенку. И мы были вынуждены слушать, как они трахались, ругались, устраивали вечеринки.

Потом как-то раз раздался стук в дверь. Это был Ларри. Он просто прошел мимо меня в квартиру, неся всякую околесицу в своей возбужденной, скоростной манере. «Ладно, приятель, — сказал он. — Послушай, мне нужно небольшое одолжение. Чертовы козлы-электрики только что ушли и отключили нас, вот так».

Он подошел к моему окну, выходящему на улицу, открыл его, и втянул внутрь штепсельную вилку, свисавшую сверху из окна его гостиной. Он взял ее и воткнул в одну из моих розеток. «Всего и делов то», — улыбнулся он мне. «Да», — только и смог я сказать. Он сообщил мне, что достал кабель удлинителя с блоком, но ему просто требуется доступ к источнику питания. Я сказал, что он совсем зарвался, собираясь использовать мое электричество, и двинулся, чтобы отключить его. Он заорал: «Если увижу, что ты когда-нибудь тронешь этот чертов штепсель или этот выключатель, то ты мертв, твою мать, Джонни! Это я тебе говорю, блядь!» Он говорил на полном серьезе и все такое.

Ларри затем начал втюхивать мне, что он по-прежнему считает нас с ним друзьями, несмотря ни на что. Сказал, что мы будем делить счета пополам. Впрочем, я уже тогда был уверен, что этого не произойдет. Я ответил, дескать его счета будут больше, чем мои, потому что у меня ничего не осталось в доме, что требует электричества. Я думал о моем видео и телевизоре, которые, как я был уверен, он забрал наверх. Он сказал: «И что это тогда может означать, Джонни?» «Ничего», — просто ответил я. «Вот лучше ничего и не говори, твою мать», — сказал он. Я сказал «ничего», потому что Ларри сумасшедший; абсолютный психопат.

Затем его лицо изменилось и он, типа, расплылся в широкой улыбке. Он кивнул на потолок: «А она не так уж плохо ебется, а, Джон? Извини, что приходится тебя беспокоить, приятель. Просто вынужденная необходимость, да?» Я кивнул. «Делает клевый минет», — продолжил он. Я чувствовал себя как говно. Мое электричество. Моя женщина.

«Когда-нибудь трахал ее в жопу?» — спросил он. Я пожал плечами. Он скрестил руки на груди. «Я стал намекать ей, что так будет лучше, — сказал он, — просто потому что не хочу, чтобы она забеременела. Ребенок там, лишний рот. А раз чувиха забеременела, она будет думать, что может запускать руку в твой карман всю оставшуюся жизнь. Твои башли уже не твои собственные. Это, блядь, меня совершенно не устраивает, должен сказать тебе. Я сохраню мои деньги. И скажу тебе еще одну вещь, — засмеялся он. — Я надеюсь, что у тебя нет СПИДа или чего-то такого, потому что если есть, то ты и меня теперь заразил. Я никогда не использую гондон, когда протягиваю ее там наверху. Никогда. Я лучше стану чертовым дрочилой».

«Нет у меня никакого СПИДа», — сказал я, впервые в жизни пожелав, чтобы у меня он был.

«Никогда бы не подумал, грязная ты маленькая скотина», — засмеялся Ларри.

Затем он потянулся в детский манеж, и погладил Шантель по голове. Я почувствовал резкую боль. Если он попытается коснуться этого ребенка снова, я зарежу козла; не имеет значения, кто он такой. Мне уже наплевать. «Все в порядке, — заговорил он. — Я не собираюсь забирать твоего ребенка. Она хочет этого, врубись, и я считаю, что вообщем-то ребенок должен оставаться со своей матерью. Дело в том, Джон, как я сказал, я не собираюсь иметь в доме ребенка. Так что ты должен отблагодарить меня за то, что он все еще остается у тебя, подумай об этом на досуге». Он внезапно стал угрюмый и злой и предостерегающе ткнул в меня пальцем. «Подумай об этом, прежде чем начнешь обвинять других людей во всех смертных грехах». И ту же снова заговорил радостно; эта скотина могла запросто менять свой голос как перчатки. «Видел этот расклад на четвертьфиналы? Кто победит в паре Сент-Джонстон — Килмарнок? На Истер Роуд, типа», — улыбнулся он мне, затем окинул взглядом всю комнату. «Чертова дыра», — прошипел он и двинулся к выходу. На пороге Ларри остановился и повернулся ко мне. «Еще одна вещь, Джон, если ты захочешь снова вставить ей, — он указал на потолок, — то просто крикни. С тебя десятка и полный вперед, типа».

Я не на шутку застремался, и сразу же после этого отвез ребенка к своей маме. И вот как получилось; мама пошла в Социальную Службу и уладила там все дела с получением пособия на ребенка. Они пошли к ней качать права, и она дала им от ворот поворот. Меня за это избили, Алек и Мики Дойл. А потом Ларри и Мики Дойл измудохали меня еще раз, когда было отключено мое электричество. Они схватили меня на лестнице и дернули за спину. Опрокинули меня и начали избивать. Я боялся, что они найдут те деньги, которые я выиграл в бандита. Я припрятал их на тот случай, если они обыщут мои карманы. Пятнадцать фунтов. Они же просто пинали меня ногами. Пинали, а она вопила: «БЕЙТЕ ЭТОГО КОЗЛА! УБЕЙТЕ ЕГО! НАШЕ ДОЛБАННОЕ ЭЛЕКТРИЧЕСТВО! ЭТО БЫЛО НАШЕ ДОЛБАННОЕ ЭЛЕКТРИЧЕСТВО! ОН ЗАБРАЛ МОЕГО РЕБЕНКА, МАТЬ ЕГО! ЕГО СТАРАЯ ШЛЮХА-МАТЬ ЗАБРАЛА, БЛЯДЬ, МОЕГО РЕБЕНКА! ВОЗВРАЩАЙСЯ К СВОЕЙ ЧЕРТОВОЙ МАМОЧКЕ! ВЫЛИЖИ ЕЙ ВСЕ ПОД ЮБКОЙ, МУДАК!»

Спасибо, что они бросили меня, так и не проверив карманов. Я думал, ладно, на этот раз им в любом случае ничего не достанется. Я доковылял до моей мамы, чтобы привести себя в порядок. У меня был сломан нос и треснуло два ребра. Я был вынужден пойти в больницу. Мама сказала, чтобы я никогда больше не связывался с Катрионой Дойл. «Теперь об этом легко говорить, — сказал я ей. — Но посмотри, если бы я с ней не связался, скажем так, просто предположим, что я не связался; у нас никогда бы не было Шантель. Ты должна рассматривать это, учитывая все». «Да, довольно справедливо, — сказала моя мама. — Шантель — наша маленькая принцесса».

А вышло так, что какой-то идиот из нашего дома вызвал полицию. Я было подумал, что вследствие травм из-за разбойного нападения мне полагается какая-то компенсация. Я дал им ложное описание двух чуваков, выглядевших не как Ларри и Мики. Но затем в полиции заговорили так, словно они думали, что я сам был преступником и устроил эту разборку. Это я-то, с лицом как у сгнившего фрукта, двумя треснутыми ребрами и сломанным носом.

Она и Ларри вскоре после этого съехали отсюда, и мне пришло в голову, что это, как говорится, хорошее избавление от плохого мусора. Я думаю, муниципалитет выселил их за неуплату; переселил в другой округ. Ребенку было лучше с моей мамой, и я получил работу, довольно пристойную, и не просто по какой-то учебной программе занятости. В супермаркете; складывать полки и проверять ассортимент товаров; такого рода дело. Не так уж плохо устроился — куча сверхурочных. Денег, конечно, не фонтан, но их хватало мне на паб, и хватало, типа, на долгие часы.

Дела обстояли хорошо. Вскоре я уже трахал несколько чикс. Одну девушку из супермаркета — она была жената, но с чуваком уже не жила. Она в порядке, чистая чикса и все такое. Были еще те маленькие бляди из домов поблизости, некоторые из них еще учились в школе. Парочка приходила в обеденное время, если я вкалывал на второй смене. Раз тебе довелось отыметь одну из них, то тебе уже дают все. Они все сюда приходят; просто потрахаться, потому что кроме этого им нечем заняться. Можно было потискать их или получить минет. Как я сказал, одна или две, особенно та маленькая Венди, для них ебля — это игра. И ни в коем случае я не желал быть втянутым в серьезные отношения, а так, хотел слегка позабавиться.

Что касается Катрионы, то, как уже говорил, я впервые встретился с ней за долгое время.

— Как Ларри? — спросил я, наклоняясь, чтобы посмотреть, как достать ударом частично блокированный шар. Один косоглазый чувак сказал, что прямой не идет. Мальчик из булочной Крофорда начал орать: «Эй ты! Адмирал Чертов Нельсон! Пусть парень играет без подсказок! Никаких советов со стороны!»

— Ах он, — заговорила она, когда я ударом сбоку выбил шар и рикошетом о борт закатил в лузу. — Он снова угодил за решетку. А я вернулась к моей маме.

Я просто взглянул на нее.

— Он обнаружил, что я беременна и съебался, — рассказывала она. — Зависал с какой-то ебаной шлюхой.

Я хотел было выкрикнуть ей прямо в лицо, что, черт возьми, я так и знал и ей поделом.

Но я ничего не сказал.

И тут ее голос кокетливо зазвучал на высоких тонах, как было всегда, когда она чего-то хотела.

— Почему бы нам не выпить сегодня вечером, Джонни? За все, что было, типа? Мы же были такой хорошей парой, Джонни, ты и я. Все так говорили, помнишь? А помнишь, как мы раньше ходили в «Бык и Кустарник» вверх по Лофиэн Роуд, Джонни?

— Да, почему бы и нет, — сказал я.

Дело в том, что я, по-моему, все еще любил ее; и, думаю, никогда по-настоящему не переставал любить. Мне захотелось отправиться с ней в «Бык и Кустарник». Мне всегда там немного везло в бандита. Возможно повезет и теперь; как раньше.

ПОСЛЕДНИЙ ОТДЫХ НА АДРИАТИКЕ

Никогда не предполагал даже в страшном сне, что все будет настолько очевидно; и это заставило должным образом относиться к тому, что я планировал. Я имею в виду, что почти ожидал увидеть Джоан на борту, столкнуться с ней на палубе, в столовой, в баре, или даже в казино. Когда я начинал так думать о ней, мое сердце учащенно билось, я чувствовал головокружение и обыкновенно убирался в свою каюту. Когда я поворачивал ключ, то даже ожидал, что смогу застать ее там, возможно в постели, читающей книгу. Это нелепо, я знаю, вся эта ситуация просто ужасно смехотворна.

Я пробыл на этом лайнере уже две недели; две недели в полном одиночестве. И если бы вы чувствовали себя так, как я, то вид веселящихся людей и вам бы казался слишком отвратительным и оскорбительным.

Я только и делал, что бродил по кораблю; как если бы искал что-то. Бродил и качался в спортзале, конечно. Разумеется, нечего было и думать о том, чтобы увидеть здесь Джоан. И все же я не мог успокоиться. Я не мог лежать на палубе с Харольдом Робинсом или Диком Фрэнсисом или с Десмондом Бэгли. Я не мог сидеть в баре и напиваться. Я не мог участвовать в любой из этих тривиальных скучных бесед о погоде или о нашем маршруте. Я ушел с двух фильмов в кинотеатре. «Опять Мертвый», с этим британским педиком, играющим американского детектива. Ужасный фильм. И еще один с этим американским светловолосым актером, который раньше был смешной, но теперь уже нет. Наверное, все дело во мне: множество вещей больше не выглядят смешными.

Я пошел в мою каюту и приготовил спортивную сумку для очередной экскурсии в спортзал. Единственное пристойное место, к которому я проявлял интерес.

— Вы, должно быть, самый хорошо сложенный человек на этом корабле, — сказал мне тренер. Я лишь улыбнулся. Я не хотел вступать в беседу с этим парнем. Он забавный, если вы понимаете, что я имею в виду. Ничего сам против них не имею, живи и дай жить другим и все такое, но прямо сейчас я не хотел ни с кем разговаривать, особенно с каким-то чертовым педерастом.

— Да вы просто никогда отсюда не вылазите, — настойчиво продолжал он, слегка кивнув толстому, жалкому, непрезентабельному краснолицему человеку на тренировочном велосипеде, — не правда ли, мистер Бэнкс?

— Отличное оборудование, — резко ответил я, осматривая свободные тяжести, и поднимая две гири для гимнастики.

Слава богу, паренек-тренер заметил даму с избыточным весом в ярко-красном трико, пытавшуюся делать подъемы из положения сидя.

— Нет, нет, нет, мисс Кокстон! Не так! Вы слишком напрягаете вашу спину. Сядьте прямо и согните колени. Сорок пять градусов. Отлично. И раз... и два...

Я взял пару дисков от штанги и тайком сунул их в мою спортивную сумку. Я перестал много двигаться, но мне не нужны упражнения. Я достаточно сложен. Джоан всегда утверждала, что у меня хорошее тело; жилистое, как она раньше говорила. Вот что делает с тобой целая жизнь в строительной компании, в сочетании с умеренными привычками. Я должен допустить, что слегка потолстел; когда позволил себе поблажки после потери Джоан. Все казалось бессмысленным. Выйдя в отставку, я пил теперь больше, чем когда-либо. Впрочем, я никогда не стремился играть в гольф.

Вернувшись в каюту, я прилег и погрузился в полузабытье, думая о Джоан. Она была такой прекрасной и порядочной женщиной, и обладала всем, что ты только мог надеяться увидеть в жене и матери.

Почему Джоан? Почему, моя дорогая, почему? Это могли быть лучшие годы нашей жизни. Пол в университете, Салли работает медсестрой. Они, наконец, покинули гнездо, Джоан, они оба были твоей заслугой. Нашей заслугой. Что мне осталось? Я умер с тобой, Джоани. Я просто нелепый призрак. Я не сплю. Я бодрствую, говорю сам с собой и плачу. Десять лет после Джоан.

За обедом я оказался за столом наедине с Марианной Хауэллс. Кеннеди, Ник и Патси, очень милая и ненавязчивая молодая пара, так и не появились. Это намеренная уловка. У Патси Кеннеди глаза заговорщицы. Марианна и я впервые оказались одни на этом круизе. Марианна была не замужем. Отправилась в путешествие, чтобы отойти от ее собственной тяжелой утраты, недавней смерти ее давно овдовевшей матери.

— Вот теперь ты весь в моем распоряжении, Джим, — сказала она в слишком шутливой, чтобы быть флиртующей, и умаляющей собственное достоинство манере. Хотя, нет сомнений, что Марианна довольно миловидна. Кто-то просто обязан был жениться на такой женщине. Что за потеря для общества! Нет, так думать ужасно. Старый шовинистичный Джим Бэнкс снова вылез наружу. Наверное, именно таким образом Марианна хотела, чтобы ее воспринимали, наверное так она получала все лучшее от жизни. Наверное, если Джоани и я не были бы...

Нет. Крабы, только крабы.

— Да, — улыбнулся я, — этот крабовый салат восхитителен. Опять же, если ты не можешь поймать хороших крабов в море, то где же ты их можешь достать, а?

Марианна усмехнулась, и мы немного поболтали. Затем она вдруг сказала:

— Это трагедия, что произошло с Югославией.

Мне было интересно, имела ли она в виду, что мы не можем сойти там на берег из-за всех этих бедствий, или нищету, вызванную этими самыми бедствиями. Я решил поддержать сострадательную интерпретацию. Марианна казалась чувствительной натурой.

— Да, ужасные страдания. Дубровник был одной из главных достопримечательностей круиза, когда я был здесь с Джоан.

— Ах да, с твоей женой... Что с ней случилось, ты не возражаешь, если я спрошу?

— Несчастный случай. Если тебе достаточно такого ответа, то я предпочел бы не говорить об этом, — ответил я, отправляя в рот полную вилку салат-латука. Уверен, что его положили на тарелку больше для красоты, чем для еды, но все же с ним надо было что-то делать. Я никогда не разбирался в этикете. Джоан, только ты держала меня в ежовых рукавицах.

— Мне действительно жаль, Джим, — сказала она.

Я улыбнулся. Несчастный случай. На этом борту, на этом круизе. Несчастный случай? Нет.

Она была не в себе какое-то время. В депрессии. Перемена в жизни, или как там сказать по-другому? Я не знаю почему. И самая ужасная вещь во всем этом, что я не знаю причины. Я думал, что круиз доставит ей массу удовольствия, откроет целый мир. Так даже какое-то время и казалось. Как только мы добрались до выхода из Адриатического моря, на пути обратно в Средиземное, она приняла эти таблетки и просто поскользнулась ночью на палубе. Упала в море. Я проснулся в одиночестве; и оставался в одиночестве с тех пор. Это была моя ошибка, Джоан, все это проклятое мероприятие. Если бы я попытался понять, как ты себя чувствуешь. Если бы не покупал билеты на этот чертов круиз. Этот глупый старый идиот Джим Бэнкс. Пошел по пути наименьшего сопротивления. Я должен был усадить тебя и говорить, говорить и говорить снова. Мы могли все это разрешить, Джоан.

Я почувствовал прикосновение Марианны к моей руке. Слезы у меня на глазах, словно я какой-то слюнтяй.

— Я расстроила тебя, Джим. Мне действительно очень жаль.

— Нет, вовсе нет, — улыбнулся я.

— Я действительно понимаю, ты же знаешь, что это так. Мать... с ней было так трудно, — проговорила она. Теперь и она начала заливаться слезами. Что за чудной парой мы были! — Я сделала все, что могла. У меня были возможности устроить себе другую жизнь. Я на самом деле не понимала, что я хотела. Женщине всегда надо выбирать, Джим. Выбирать между браком и детьми и карьерой. Всегда в какой-то момент. Я не знаю. Мать всегда требовала внимания, всегда нуждалась. Она выиграла из-за бедности. А делавшая карьеру девушка стала старой девой, понимаешь.

Марианна казалась такой ранимой и расстроенной. Я сжал ее руку. Она уставилась в пол, затем ее голова неожиданно поднялась, и ее глаза встретились с моими. Это напомнило мне о Джоан.

— Не принижай себя, — сказал я. — Ты исключительно храбрая и очень красивая леди.

Она улыбнулась, на этот раз более сдержанно.

— Ты настоящий джентельмен, Джим Бэнкс, и говоришь приятные вещи.

Все, что я мог сделать, это улыбнуться в ответ.

Я наслаждался обществом Марианны. Прошло долгое время с тех пор, как я вел так себя с женщиной. С тех пор, как у меня была эта интимность. Мы проговорили весь вечер. Никакие предметы не были табу, и я оказался способен говорить о Джоан без того, чтобы казаться сентиментальным и погрузить компанию в беспросветную скуку, что неминуемо бы случилось, окажись здесь Кеннеди. Люди не хотели выслушивать все это на отдыхе. Хотя Марианна с ее утратой оказалась восприимчива к моим словам.

Я говорил и говорил, глупости по большей части, но для меня потрясающие, исполненные боли воспоминания. Я никогда не говорил так с кем-нибудь раньше.

— Я помню на круизе с Джоан. Я попал в ужасную ситуацию. За соседним столом сидели какие-то голландцы, очаровательные люди. А нашими соседями по столу были довольно высокомерный французский парень и красивая итальянка. С внешностью настоящей кинозвезды. Странно, но француз не заинтересовался ей. Думаю, он мог быть, ну, в том роде, если ты понимаешь, что я имею в виду. Как бы там ни было, получилась настоящая старая Лига Наций. А дело в том, что с нами была престарелая пара из Уорестера, сильно недолюбливавшая немцев... вспоминавшая все время годы войны, и все такое прочее. Я же чувствовал, что эти вещи лучше оставить в прошлом. Так что старый Джим Бэнкс решил сыграть роль миротворца...

Боже, как я трусил и какую чушь нес. Мое подавление чувств словно растворялось с каждым глотком вина, и вскоре мы принялись за вторую бутылку. Марианна кивала мне заговорщески, когда я заказал ее. После обеда мы направились в бар, где еще немного выпили.

— Я действительно получила удовольствие сегодня вечером, Джим. Я просто хотела сказать тебе это, — проговорила она, улыбаясь.

— Это был один из лучших вечеров, которые у меня были... за долгие годы, — отозвался я.

Я почти собирался сказать, после Джоани. Так и было. Эта прекрасная леди снова заставила меня чувствовать себя чертовски человечным. Она и в самом деле приятная.

Она держала меня за руку несколько секунд, когда мы сидели, глядя друг другу в глаза.

Я прочистил горло глотком скотча.

— Одна из тех великих вещей относительно старения, Марианна, это то, что нависшая угроза постоянного присутствия старухи с косой концентрирует каким-то образом сознание. Ты мне очень нравишься Марианна и, пожалуйста, не восприми мои слова, как оскорбление, но я хотел бы провести с тобой эту ночь.

— Я не оскорблена, Джим. Думаю, это будет замечательно, — засияла она.

Ее реакция заставила меня немного смутиться.

— Может быть несколько хуже, чем замечательно. У меня недостаток практики в таких вещах.

— Говорят, это немного похоже на плавание или на езду на велосипеде, — ухмыльнулась она, слегка пьяная.

Ну, если так обстояло дело, Старый Джим Бэнкс готов снова прыгнуть в седло после простоя в десять лет. Мы отправились в ее комнату.

Невзирая на алкоголь, у меня не было никаких проблем с эрекцией. Марианна сняла с себя одежду, обнажив тело, которому могли позавидовать не только женщины ее возраста, но и на десяток лет моложе. Мы немного пообнимались перед тем, как залезть под пуховое одеяло, и занялись любовью сначала медленно и осторожно, затем с возрастающей страстью. Я потерял над собой контроль. Ее ногти впивались в мою спину, и я вопил:

— Господи, Джоани, Господи...

Она замерла подо мной как окоченевший труп, и в огорчении ударила кулаком по матрасу, когда слезы хлынули у нее из глаз. Я слез с нее.

— Мне жаль, — полустонал, полурыдал я.

Марианна села и пожала плечами, уставившись перед собой. Она заговорила приглушенным металлическим тоном, но без горечи, как если бы выводила хладнокровную и бесстрастную эпитафию.

— Я нашла мужчину, который мне небезразличен, и когда он занимается со мной любовью, он воображает, что я кто-то еще.

— Это не было так, Марианна...

Она начала всхлипывать. Я обнял ее. «Ну вот, Джим Бэнкс, — думал я. — Ты опять втянул себя в очередную чертовски неприятную ситуацию».

— Мне жаль, — сказала она.

Я начал натягивать на себя одежду.

— Мне лучше пойти, — сказал я.

Я подошел к двери, затем повернулся.

— Ты замечательная женщина, Марианна. Я надеюсь, ты найдешь кого-то, кто сможет дать тебе то, что ты заслуживаешь. А старый Бэнкси, — печально указал я на себя, — просто дурачил сам себя. Я все-таки однолюб.

Я вышел, оставив ее в слезах. Теперь надо было сделать то, что я собирался. После всего произошедшего не будет никакой отсрочки. Я понимал, что так будет лучше; я понимал это теперь больше, чем когда-либо. Дети, Пол и Салли, достаточно сильные. Они поймут.

Вернувшись в мою каюту я оставил Марианне записку. Оставил для детей письма в корабельной почте и кассету с видеозаписью, объясняющей то, что я намеревался сделать. Записка Марианне не говорила слишком многого. Я просто говорил ей, что находился здесь с определенной целью. Мне было жаль, что мы настолько сошлись. Я должен был достойно встретить, как я расценивал это, мою судьбу.

Согласно картам, с которыми я сверился, мы теперь без всяких сомнений плыли в Адриатическом море. Я продел веревки в отверстия дисков от штанги, завязал их, и перекинул через плечи. Было трудно натянуть на грузила эластичный тренировочный костюм и остальную одежду. Я накинул на себя непромокаемый плащ, едва ли в состоянии идти к тому времени, как покинул каюту.