д

ь

– А он еще вполне увесистый, правда, Триция?

– Это точно… Мне совсем не нравится, что мы вот так запросто перетаскиваем его в коридор, Бев.

– Согласен, но это только на пару дней. Потом мы положим его обратно в палату. Так ведь, Рой?

А мне по хуй, куда вы меня положете. Хоть на помойку меня снесите, мне поебать.

– Все равно это не хорошо. Какому-то богатенькому частному пациенту понадобилась отдельная палата, а человека в коме, который у нас уже, считай, прописался, выталкивают в коридор, пока не выпишут этого толстосума…

– Больнице нужны деньги, такие клиенты очень выгодны.

– Хорошо, что его родственники придут не в мою смену, мне не придется объяснять, почему его выперли в коридор.

Глубже.

А как насчет потрахаться? Представлю себе эдакую голограмму Патриции Дивайн из плоти и крови и трахну ее… нет, нет, и нет

Доусон

Доусон похож на тюленя-убийцу, глаза открыты, взгляд настороженный, лицо в жировых складках…

Как же она выглядит, эта Патриция Дивайн

ВОЛОСЫ

ГЛАЗА

ЗУБЫ

КОЖА

СИСЬКИ

ЖОПА

МОХНАТКА

НОГИ

Женщина нужна здесь не как реальное лицо, а так, только для траха, только для

ГЛУБЖЕ

ГЛУБЖЕ

ГЛУБЖЕ

ГЛУБЖЕ

ГЛУБЖЕ

ГЛУБЖЕ

ГЛУБЖЕ

ГЛУБЖЕ

ГЛУБЖЕ

Доусон…когда мы добрались до хижины, он подскочил ко мне и, как будто не замечая Сэнди, стал с театральным радушием трясти мою руку. Несколько секунд он смотрел мне в глаза, в течение которых ухитрился достигнуть определенной степени близости, после чего загудел с нарочито сердечной интонацией: – Рой Стрэнг, я так много читал о вас в газетах.

Очень рад познакомиться.

– По части известности вы и сами не промах, мистер Доусон, – отпарировал я.

– Локарт, пожалуйста, зовите меня по имени, – запричитал он. Дурацкая ухмылка еще несколько мучительных секунд блуждала по его лицу, после чего он еще раз проникновенно посмотрел на меня. В его глазах была какая-то фальшь, неискренность, абсолютно не сочетавшаяся с его незакрывавшимся ртом. Знаете, кого он мне напомнил? Старого гомика, который бродит по барам для одиночек в надежде, что его кто-нибудь снимет; он еще вполне беспечен, но уже очень хорошо усвоил, что время безжалостно. Секунду или две его лицо выражало тревогу, как будто он читал мои мысли, после чего он снова закудахтал: – Смеем надеяться, что наша известность несколько более прочного свойства. Но, как говорится, всякая известность хороша. С этим изречением я готов согласиться.

Беседа начинала мне надоедать.

– Не в этом дело. Немногие были бы рады испытать то, что выпало мне…

– Что за самоедство, Рой! Вы меня разочаровываете, – прогудел он и хлопнул меня по спине, от чего раздался звук, будто свежую рыбу шлепнули на разделочную доску. Затем он потащил меня через весь дом в библиотеку, за которой открывалась оранжерея, завершавшая строение. Когда мы подошли к застекленным дверям, он вытащил с полки книгу и протянул мне. – Это для вас, – осклабился он. Я прочитал название:

МОЛОДЕЖЬ В АЗИИ

Я сунул книгу в полиэтиленовый пакет, который таскал с собой.

– Я смотрю, инструментарий у вас весь под рукой, – ухмыльнулся он. Ну что за на хуй – это замечание меня немного смутило. Я стал что-то припоминать, нет, не мысль, а какое-то ощущение из моей жизни. Мне стало как-то не по себе, и я обрадовался, когда вошел Сэнди и рассеял это ощущение, пока оно не переросло в отчетливое воспоминание.

Сэнди сказал что-то насчет джипа. Дорога на ранчо доконала нашу ржавую колымагу. Подозрения Сэнди оправдались: Доусон не упустил случая и продал нам списанный из Джамбола парка джип втридорога.

– Эта машина превзойдет все ваши ожидания, – сказал он, ухмыльнувшись, и посмотрел на Сэнди так, что того аж передернуло.

Мало того что Доусон ободрал нас как липку, он заставил нас тащиться за ним на холмы, чтобы мы могли насладиться его любимым видом, естественная красота которого регулярно привлекала его внимание. Нам пришлось пройти примерно 2,5 мили от хижины № 1690 в то время, как жара стояла невыносимая, чудовищная; пятно пота на рубашке Джеймисона превратилось в бубновый туз. Я сказал об этом, и Доусон одобряюще осклабился, выглянув из своего одноместного «багги». Пот струился по ногам, Сэнди выглядел довольно свежо, а Доусон хоть и ехал на мотокаре, весь взмок и дышал тяжело. Одним колесом он переехал змею, размазав ее по тропе. Голова змеи высунулась из-под машины и показала нам страшный оскал.

– К сожалению, машина только одна, – сказал он, широко улыбнувшись, и согнулся под прямым углом, чтобы залезть в свой «багги». Он завел мотор и, без конца треща и подшучивая, вписал нас тащиться за ним пешком. Кожа у Доусона была цвета цыпленка табака, что крайне не сочеталось с набриолиненной копной редеющих каштановых волос, бледно-голубыми глазами и жемчужными зубами, которые он беспрерывно оголял, – так вывешивают белье на просушку. Потом еще оказалось, что он намазался каким-то странным прозрачным маслом.

Доусон остановил кар, вылез из него и прошелся по своим владениям, важно переставляя опухшие ноги. Наши следы петляли по краю обрыва над восхитительным ущельем, на дне которого быстрым течением сверкала река.

– Неплохо для парня, который покинул дом, имея в кармане состояние в десять фунтов стерлингов, – самодовольно заметил он.

На краю тропинки я заметил дохлого грызуна. Я взял его за хвост и поднял. К тушке присосалась жирная склизкая пиявка. Я отцепил ее и взглянул на Сэнди.

– Я приехал в Африку изучать паразитов, – сказал я, кивнув в сторону Доусона. Сэнди, очевидно, стало неловко, и он жестом попросил меня говорить потише.

Я вспомнил, что Сэнди рассказывал, что он одно время работал на Доусона. Господи, святые небеса!

Целью нашего путешествия было обветшалое, полуразвалившееся здание, внутри оказавшееся просторным, современным и функциональным, площадь которого едва заполняли многочисленные кадки с экзотическими растениями. Нас приветствовала полная негритянка средних лет, особенно суетилась она вокруг Локарта Доусона.

– Я так рада выдэт вас, миста Досса, – улыбнулась она.

– Признаться, Сади, я сам всегда рад посетить ваше достойнейшее заведение.

От его улыбочки я почувствовал себя так, будто съел или выпил что-то определенно невкусное.

– Это мои гости, – улыбнулся он и повернулся к нам. – Видите ли, этот домик принадлежит мне и я использую его в качестве неофициальной резиденции для потенциально важных клиентов. «Важный» в данном случае означает способный содействовать интересам ОАО Джамбола Парк. Дом был построен и оборудован специальным решением совета директоров ОАО Джамбола Парк, членом которого я являюсь.

У Доусона было 78 % акций ОАО Джамбола Парк. Тут Сэнди начал было прикуривать сигарету, но, заметив неодобрительную мину Доусона, остановился. Он вытянул руки по швам и посмотрел на меня, ища поддержки. Я лишь пожал плечами.

Негритянка по имени Сади положила мне руку на плечо.

– Вы очэнь напряженный, – сказала она. – Позвать девочку, чтобы помассировала вам шею? А может, не только шею?

– Ээ… мне бы лучше стакан воды, если можно. Доусон обиженно скривил губы:

– Да, Сади, принеси воды. Для меня и мистера Джеймисона тоже. После ваших подвигов, надо полагать, вас мучает жажда, как верблюдов в пустыне.

– И не говорите! – одобрительно закивал я.

Сади вышла, но скоро вернулась, неся поднос с тремя стаканами и кувшином ледяной воды. За ней в комнату вошли три белых девицы: тощие, недокормленные, грязные, взор затуманен, глаза воспалены.

Я немного отпил из стакана, вода была такая холодная, что сводило зубы.

– Значит, вы охотник, как мистер Джеймисон?

– Да, однако, наверное, не такой удачливый, как Сэнди… – начал я.

Доусон прервал меня, гнусно ухмыльнулся и заявил:

– Я бы не сказал, что мистер Джеймисон добился особых успехов на охотничьем поприще. Однако, должен сказать, всегда было сложно найти охотников, которые признали бы себя добычей. На чем вы специализируетесь, Рой?

– В основном акулы, но попадались и падальщики. Доусон поднял бровь и с пониманием кивнул:

– А вы, мистер Джеймисон, все так и ходите на зверей-каннибалов?

– Ну да, – нервно ответил Сэнди, – Видите ли, в арсенале жителей африканских деревень, кроме копий, ничего нет, поэтому они практически беззащитны против львов, нападающих на поселения…

– Да уж, – улыбнулся Доусон, – чаще всего каннибализмом грешат животные, уже давно пережившие свой расцвет. Зверь теряет быстроту и ловкость, присущие молодости, и просто не в состоянии поймать себе дичь для пропитания.

– Однако человек – легкая добыча, – сказал Сэнди и осекся, когда до него дошел смысл его слов.

– О да, – медленно, с коварным видом закивал До-усон, – о да. Он пристально посмотрел на Сэнди, потом вдруг мертвенно побледнел и сказал дразнящим, игривым тоном, абсолютно не сочетавшимся с выражением лица: – Мистер Джеймисон, я хотел бы задать вам один вопрос: понимаете ли вы значение ритуала?

Сэнди, заметно встревоженный, взглянул на меня, потом снова на Локарта Доусона.

– Как спортсмен… – начал он, но Доусон поднял свою пухлую руку, чтобы тот замолчал.

– Спортсмен. Какой… анахронизм. Нет смысла говорить о ритуалах со спортсменом. – Слово «спортсмен» он произнес с усмешкой, комично понизив голос. – Роль ритуала состоит в том, чтобы защитить от опасности тех, кто в случае опасности теряет больше всего. Разве не так, Рой?

– У меня не было возможности глубоко изучить данную концепцию, однако, должен признаться, ваши рассуждения, на первый взгляд, весьма привлекательны.

Доусона, похоже, раздражало, что я ему не поддакиваю.

– А то, что спортсмен – это анахронизм? Было ли у вас время углубиться на этот счет? – тон его становился вызывающим.

– Мне, пожалуй, понадобится более детальное определение, прежде чем я осмелюсь его прокомментировать.

Доусон улыбнулся.

– Отлично, – он заправил футболку в штаны и рыгнул. – Я утверждаю, что спорт, как и все остальное, уступил место бизнесу.

Разрази меня гром! Ведь не хотел, а все равно вписался в этот спор:

– Что касается спорта. Так или иначе, в рамках культуры спорт является для людей одной из точек соприкосновения, общим интересом. Отнимите у людей общие интересы, и вы получите разобщенное общество одиночек. Спорт дает людям ощущения, не сравнимые с меркантильными устремлениями. Наши ценности потускнели и извратились настолько, что средство самореализации, т. е. деньги, превратилось в самоцель. А ведь целью может быть спорт. Или, например, искусство. Или скорейшее низвержение в хаос.

Доусон захихикал, будто заработала пневматическая дрель, телеса его мерно покачивались.

– Вы правы, Рой, спорт движет массами, но значимость это движение приобретает по мере того, как массы вовлекаются в экономический процесс, становятся потребителями. Чтобы продать массам спорт, его нужно упаковать, это должен быть досуг, доступный их пониманию. Да, в прошлом у людей были семьи, общины, было чувство локтя. Через это люди развивали общие представления о мире, создавали различные культуры. Сейчас далеко не все культуры приемлют политику прибыли, и поэтому взамен им должна прийти новая, более сильная и богатая культура, либо им придется усвоить эту политику. Семья и общество должны и дальше отдаляться друг от друга, их места должна занять работа при том, что взаимодействие их друг с другом должно лишиться всякого смысла, чего бы это ни стоило. Они принадлежат, как определяют это наши американские друзья, разным подразделениям. И должны быть экономически и физически разделены…

Я улыбнулся:

– И на смену старой культуре придут специалисты по рекламе и маркетингу, которые будут говорить людям, от чего получать удовольствие, – вклинился я. – Это будет несложно, если у людей не будет, с чем сравнивать, например, себя с другими людьми в том же экономическим и социальном положении. И с помощью СМИ вы даете потребительские установки людям из разных экономических и социальных слоев. Ключ же в увеличении выбора через процесс подразделения, о котором вы уже упомянули. То, что люди все больше отдаются досугу и спорту не напрямую, а через соучастие, приводит к тому, что люди все меньше и меньше участвуют лично в процессах, которые непосредственно и составляют сообщество. Таким образом, вместо одного или двух стоящих переживаний мы получаем кучу бессмысленных эмоций.

– Да, но вы всего лишь проиллюстрировали мою мысль.

– Или вы мою. Может, это спорт покорил капитализм, а не наоборот. Необузданная самореклама бизнесменов 80-х тому пример. Они называли себя ведущими игроками, пользовались спортивными терминами: «новая ситуация на поле», «исходная позиция», «выйти на финишную прямую» и все в том же духе.

Доусон, похоже, начинал сердиться:

– Да, Рой, но это мы покорили спорт, и в качестве добычи нам достался его язык…

– Но преобладание подобной терминологии подтверждает, что спорт и спортивный инстинкт доминируют, что капитализм – это всего лишь вид спорта, немного извращенный, скорее даже подвид, игра с деньгами…

– В таком случае если в накопительстве есть спортивный элемент, это опровергает ваш аргумент, что погоня за прибылью, единственно истинное побуждение, не может вести к самореализации.

– Вовсе нет. Капитализму пришлось привить культуру спорта, природу игры с тем, чтобы погоню за прибылью сделать достойной прилагаемых усилий.

– Послушайте, – начал раздосадованный Доусон, – вам, очевидно, незнакомы принципы дискуссии. В любом случае пора поливать растения.

Он щелкнул пальцами и начал сквозь фланелевые брюки натирать пах. Три девицы приняли позы, усевшись на корточки над горшками с растениями, лицом к нему. Доусон расстегнул ширинку, достал свой полувялый и, пока девушки пускали горячие, дымящиеся струи в почву крепких растений, он зверски надрачивал.

Кончил он мощно, казалось, будто с ним случился сердечный приступ, он задыхался, как

как