Романы прославленных сочинителей, или романисты-лауреаты премий ' Панча'

Бравые ребята ответили мне дружным ирландским "ура". Я заметил, что наш пленник не остался равнодушен к этим звукам.

- Земляк, - сказал я, - я тебя признал. Но никогда еще ирландец не был изменником.

- Taisez-vous, - проговорил он, прикладывая палец к губам, - C'est la fortune de la guerre: {Молчите. Таковы превратности войны (франц.).} если вы когда-нибудь попадете в Париж, спросите там маркиза д'О'Махони, и я встречу вас там гостеприимством, которого из-за ваших тиранических законов не могу оказать в стенах отчего дома у нас на родине.

Слеза затмила мне очи, и я горячо пожал ему руку. Так, значит, это знаменитый полковник прославленной Ирландской бригады, возведенный Наполеоном в сан маркиза на поле Аустерлица!

- Маркиз, - произнес я, - страна, вас изгнавшая, гордится вами. Но чу! Вот, если не ошибаюсь, и сигнал к атаке.

И действительно, капитан Ванделор прискакал к нам сквозь град шрапнели, попросил командира Раздесятого полка, предписал мне находиться в полной боевой готовности и дожидаться только, пока подойдут с флангов Пятидесятый и Шестидесятый полки вместе с отрядом гренадер Германского легиона. Верные вояки вскоре и впрямь объявились; Пятидесятый полк возглавлял Джек Аркепузан (виданное ли дело, чтобы кто-то шел на штурм, а Джек оставался в стороне?), а доблестный Поцтаузенд вел своих ганноверских ветеранов.

Взвилась еще одна ракета.

- Вперед, бойцы доблестного Раздесятого! - воскликнул я громовым голосом. - За мной, ребята из Киллалу, за вашим капитаном!

И с пронзительным криком "ура", перекрывшим пушечный грохот, мы ринулись вверх по склону. Аркепузан со своим храбрым Пятидесятым и доблестный Поцтаузенд от нас не отставали. Мы одолели равелины, мы миновали кульверины, в штыки разделавшись с пушкарями прямо у лафетов; двумя огромными люнетами по обе стороны контрэскарпа мы просочились наверх и изготовились к штурму самой цитадели. Я видел Сульта на стене - он был без кровинки в лице; и подлец Камбасерес, в тот день ускользнувший у меня прямо из рук, заметно дрожал, подбадривая своих солдат.

- Вперед, ребята, вперед! - хрипло гаркнул я.

- Ур-ра! - отозвался мой доблестный Раздесятый.

Но в рядах противника возникло какое-то движение. У стены появился офицер, весь сверкающий орденами, и другой - в сером сюртуке и в треуголке набекрень, и я узнал императора Наполеона и прославленного Иоахима Мюрата.

- Положение наше, как я вижу, весьма плачевно, - сурово сказал Наполеон. - Придется мне тряхнуть стариной и снова заделаться артиллеристом.

Тут Мюрат зарядил последнее стодвадцатичетырехфунтовое орудие, которое еще не заставила замолчать наша артиллерия, и император навел его прямо на нас.

- Ур-ра, ребята из Киллалу! - воскликнул я. В тот же миг я успел почувствовать, как меня охватывает оцепенение смерти, и бездыханным трупом растянулся на крепостном валу.

II

- Тише, - проговорил кто-то, и я узнал голос маркиза д'О'Махони. Хвала небесам, к вам вернулся рассудок. Это первые разумные слова, которые вы произнесли за полтора месяца.

- Ей-богу, так оно и есть, полковник, душа моя, - отозвался другой голос, еще более мне знакомый: то был мой честный и доблестный Ланти Кланси, он рыдал у моего изголовья от счастья, что его хозяин начал поправляться. О! а! Мистер Фил, мистер Фил! Какой же это будет великий день, когда я пошлю счастливое известие (я бы и послал, да вот только писать не умею) госпоже вашей матери и вашим сестрам в замок Фогарти! Его преподобие отец Люкас, когда прочтет письмо, так будет прыгать от радости, что похудеет. Полтора месяца вы метались в постели, что разъяренный лев в клетке, и бредили, будто совсем обезумели, как тот хряк у Мика Малони, что принял Миков парик за капустный кочан, сжевал его и помер от колик.

- Значит, я был без памяти? - слабым голосом спросил я.

- Ну да! Разве вы еще вчера не величали меня своей обожаемой доньей Анной и не тянули меня за бакенбарды, будто это шелковистые локоны прелестной сеньоры?

В это самое мгновенье со стула, стоявшего у моего изножья, густо покраснев, поднялась прелестнейшая из когда-либо виденных мною юных красавиц и павой выплыла вон из комнаты.

- Бредил, о слепец и негодяй?! - воскликнул я. - А кто же тогда эта прекрасная дама, которую ты спугнул своей наглостью? Донья Анна? Где я?

- В надежных руках, Филип, - ответил полковник. - Вы в моем доме на Вандомcкой площади в Париже, коего я являюсь военным губернатором. Вы и Ланти были повержены под Бургосом воздушной струей от пушечного ядра. Вам нечего стыдиться: сам император произвел этот выстрел. - Полковник обнажил голову, произнося дорогое всей Франции имя. - Когда наши солдаты возвращались после вылазки, в которой была отбита ваша доблестная атака, вас нашли распростертым на бруствере, и я позаботился о том, чтобы перенести вас в город. Правда, рассудок вас оставил, когда вы очнулись, но я не пожелал покинуть в беде сына моего старого друга Филипа Фогарти, спасшего мне жизнь в девяносто восьмом году, и в собственной карете привез вас в Париж.

- Да, и вы много раз норовили выпрыгнуть в окошко, мистер Фил, добавил Кланси.

- Привез вас в Париж, - с улыбкой продолжал полковник, - и здесь, стараниями моих ученых друзей Бруссэ, Эскироля и барона Ларэ, здоровье, хвала небу, к вам возвратилось.

- Но кто этот прелестный ангел, выпорхнувший из комнаты? - воскликнул я.

- Этот прелестный ангел - леди Бланш Сарсфилд, опекуном которой я являюсь. Она внучка доблестного Сарсфилда, графа Лукана, и может, если только пожелает, сделаться мадам Камбасерес, супругой маршала и герцогиней Иллирийской.

- О, зачем вы вырвали этого негодяя из моих рук? - вскричал я.

- А зачем Ланей вырвал вас из моих? - возразил полковник. - C'est la fortune de la guerre, mon garcon {Таковы превратности войны, мой мальчик (франц.).}. Но успокойтесь и глотните этого питья, которое приготовила для вас Бланш.

Услышав, чьи ручки его составляли, я жадно испил целебного отвара, и благодатное его действие сказалось незамедлительно: я погрузился в легкую живительную дремоту.

С этого дня здоровье мое стало быстро улучшаться, - таково преимущество счастливой младости, которую ничто не в силах сломить. Бланш восхитительная Бланш - сама ходила за мной, ибо я отказывался принимать лекарства иначе, как из ее лилейной ручки. Следствия? А следствия были таковы, что и месяца не прошло, как уже пациент был по уши влюблен в своего врача; что же до барона Ларэ, Бруссо и Эскироля, то им была дана команда "кругом - арш!", и тут их и след простыл. В скором времени я настолько поправился, что был уже в силах отдать должное прекрасному gigot aux navets {Баранине с репой (франц.).} и boeuf aux cornichons {Говядине с корнишонами (франц.).} и прочим там разным роскошным закускам, что подавались у маркиза к столу, да при том еще с аппетитом, приводившим в изумление французов, хаживавших к нему обедать.

- Дайте только срок, вот он совсем оправится, мисс, - сказал как-то Ланти, всегда прислуживавший за моим стулом. - Да лопни мои глаза, он, когда здоров, умнет корову целиком, не считая копыт и хвоста, и не охнет.

Я запустил бездельнику в голову графином - как еще прикажете отвечать на такую наглость?

Хотя мерзкий Камбасерес из кожи лез, добиваясь, чтобы меня отослали в Верден в лагерь для английских военнопленных, но влияние маркиза на императора взяло верх, и мне было позволено остаться в Париже, где я и пребывал счастливейшим из пленников во дворце полковника на Вандомской площади. Здесь мне представился случай повращаться в избранном французском обществе - случай, коим, смею надеяться, не без успеха сумел воспользоваться юноша, обладающий достоинствами Фила Фогарти, эсквайра. Я встречался с великими, с прекрасными, с доблестными. Частым гостем у маркиза был Талейран. Над его bonmots {Остротами (франц.).} покатывались со смеху все за столом. Нередко закусывал с нами Ней; Мюрат, бывая в городе, непременно заглядывал на чашку чая и на дружеский роббер. Увы! Кто мог знать, что обе эти буйные головы обречены так скоро покатиться с плеч! У моей жены есть пара серег, подаренная Мюратом, который носил их всю жизнь, - однако не будем забегать вперед. Всякому было видно, даже "вполглаза", как говаривал князь Беневентский, как обстояли дела между мною и Бланш; но злодей Камбасерес, которого она ненавидела за жестокость и безобразие, продолжал преследовать ее своими домогательствами.

Помню, был как раз день святого Патрика. Мой нежный друг раздобыла в Мальмезоне из садов императрицы Жозефины (которую все мы любили в тысячу раз больше, чем эту австриячку, белобрысую и, между нами говоря, косую на оба глаза) огромную охапку трилистника (нашего национального цветка), и все ирландцы Парижа были званы на праздник.

Я и князь Талейран с Полиной Бонапарт и мадам де Сталь вчетвером отплясывали матросский танец; и маршал Сульт прошелся круга два с мадам Рекамье; и вдова Робеспьера - славная такая, добрая женщина, ничуть не похожая на своего мужа, - тоже пошла плясать с австрийским посланником. Кроме того, в элегантных покоях маркиза собрались знаменитые художники: барон Гро, Давид и Никола Пуссен, и еще Канова, который тогда жил в Париже и ваял статую императора по заказу папы Льва X, словом - весь цвет Парижа, как выражается моя талантливая соплеменница, эта юная ирландка, одаренная необузданной фантазией.

Но вот прозвучал всеобщий глас: "La Gigue Irlandaise! - Даешь ирландскую джигу!" Этот танец еще раньше произвел фурор в Париже, когда его впервые исполнила здесь прекрасная Бланш Сарсфилд.

Вот она выступила вперед и выбрала меня в кавалеры. И под восторженные крики столпившихся зрителей, среди которых были Ней, Мюрат, Ланн, князь Ваграмский и посланник австрийский, мы с нею, смею думать, показали высшему свету Парижа недурной образчик нашего прославленного национального танца.

Я как раз откалывал коленца похлеще и делал двойной перешарк с пятки на носок, вдруг Бланш подплывает ко мне чечеткой и, улыбаясь, тихо говорит:

- Остерегитесь! Я вижу, Камбасерес разговаривает о нас с герцогом Фуше - а если Фуше на кого-нибудь посмотрит, тому ничего доброго это не предвещает.

- Камбасерес ревнует, - говорю.

- Придумала! - воскликнула она. - Заставлю его протанцевать со мною.

А музыка наяривает вовсю, и вот я, притворившись, будто ослабел после недавнего ранения, сел в сторонку. Прелестная Бланш с улыбкой на устах подходит и приглашает Камбасереса своим вторым кавалером.

Маршал Камбасерес - мужчина дородный, но прилагает немало усилий к тому, чтобы иметь тонкую талию; и результаты не замедлили сказаться: он отдувался и пыхтел, как морж, пот струился по его багровому лицу, - а моя проказница Бланш знай себе отплясывает все быстрей да быстрей, и затанцевала она его, несчастного, чуть не до смерти.

- Кто еще хочет пройтись со мною? - спрашивает прелестница, разойдясь вовсю.

- Кто же, как не я - Ланти Кланси! - воскликнул мой негодник, которому давно уже не терпелось и не стоялось на месте. С гиком и криком вскочил он в круг и пустился в такой быстрый огневой пляс, что все только рты разинули.

Как раз когда они так отплясывали, послышался конский топот кавалькада всадников проскакала через Вандомскую площадь и остановилась у подъезда. На лестнице раздались шумные голоса, высокие двери парадной залы широко распахнулись, и двое пажей возвестили прибытие их величеств императора и императрицы. Но Ланти и Бланш были так увлечены пляской, что ничего не видели и не слышали.

В самом деле, то был император. На возвратном пути из Theatre Francais он заметил у маркиза свет в окнах и предложил императрице завернуть на огонек. Его величество сделал знак музыкантам продолжать - и победитель при Маренго и Фридланде с благосклонным интересом наблюдал, как резвятся двое простодушных веселых ирландцев. Даже императрица и та улыбнулась, и при виде этого все придворные, включая короля Неаполитанского и Талейрана, пришли в восторг.

- Ну, разве это не великий день для Ирландии? - воскликнул маркиз, не смахнув слезы, катящейся по его благородной щеке. - О, Ирландия! О, моя родина! Но ни слова больше об этом. Эй, Фил, чертов сын, ступай предложи ее величеству пуншу, или, может, она предпочтет глинтвейну?

Среди молодых людей, с которыми я особенно близко сошелся в Париже, был Евгений Богарнэ, сын злосчастной изгнанницы Жозефины от первого брака с одним благородным французским джентльменом. Имея в жилах немалую толику благородной старинной крови, Евгений, естественно, отличался гораздо более утонченными манерами, чем вся эта новоиспеченная знать при императорском дворе, где мне случалось видеть, - ибо я чуть не каждый божий день обедал в Тюильри, - как мой бедный друг Мюрат то и дело забывал, что вилка - не зубочистка, а храбрый Массена уплетал горошек, орудуя при этом ножом скорее по неведению, чем с изяществом. Мы с Талейраном и Евгением, бывало, посмеивались над такими чудачествами наших доблестных друзей, которые отнюдь не блистали в гостиных, хотя на поле брани бывали просто ослепительны. Император всегда подзывал меня к себе побеседовать и выпить вина и был при этом сама доброта и предупредительность.

- Мне нравится, - говаривал он, по обыкновению, доверительно защемив мне ухо, - когда Эжен водит дружбу с такими ребятами, как ты. У тебя хорошие манеры, у тебя высокие принципы, - моим забулдыгам солдатам неведомо ни то ни другое. И еще, Фил, мой мальчик, - прибавлял он, - мне нравится, что ты так внимателен к моей бедной жене - я имею в виду императрицу Жозефину, понятно.

Мои друзья в доме маркиза радовались тому, что мне оказывалась такая честь, а мои враги при дворе бесились от зависти. Среди последних особенно отличался злобой и яростью коварный Камбасерес.

Однако вскоре вскрылась и причина того внимания, коего я был удостоен в столь щедрой мере, хотя сам я, по глупости и тщеславию, все приписывал своему личному обаянию. Оказалось, что император, составив по разным стычкам и отчаянным вылазкам доброе мнение о моей отваге на войне, непременно желал залучить меня к себе на службу. Большой крест святого Людовика, графский титул, командование знаменитым 14-м полком "Морских гусар" - таковы были раскинутые передо мной приманки. Да еще - нужно ли говорить? - Бланш, прелестная вероломная Бланш, взявшая на себя соблазнить меня на измену.

- Не хотите служить иностранной державе? - воскликнула она, выслушав мои возражения. - Да это вы, Филин, служите иностранной державе! Ирландцы сейчас в изгнании, на земле своих союзников - французов. Здесь нет ирландских изменников - ирландские изменники там, всеми презираемые, под трижды проклятым флагом саксов, которых великий Наполеон давно бы смел с лица земли, когда бы не роковая доблесть ирландских наемников! Соглашайтесь: и мое сердце, моя рука, мое все - ваше! Откажитесь - и мы расстаемся.

- И вы выйдете за гнусного Камбасереса! - воскликнул я, уязвленный. Вы наденете корону герцогини, Бланш? Ха-ха! Да всем этим нынешним французским аристократам, вчерашним лавочникам, пристало носить на голове укроп и латук, а не герцогский трилистник. Я не желаю более жить на поруках. Я требую, чтобы меня отправили в тюрьму, обменяли на кого-нибудь, казнили, наконец, - только бы не быть предателем и послушным орудием в руках предательницы!

И, схватив шляпу, я, кипя гневом, ринулся вон из комнаты; я распахнул двери - и споткнулся о Камбасереса, который подслушивал у замочной скважины и, должно быть, слышал весь разговор до последнего слова.

Мы с ним покатились на пол под звонкий хохот Бланш, потешавшейся над нами из глубины комнаты. Ее смех окончательно взбесил меня; и я, будучи при шпорах, стал, катаясь по ковру, вонзать их в жирные бока Камбасереса. Маршал взвыл от боли и гнева.

- Это оскорбление можно смыть только кровью! - проревел герцог Иллирийский.

- Кровь уже пролилась, - ответил я. - Из-под моих шпор.

- Malheur et malediction! {Проклятье! (франц.).} - рявкнул маршал.

- Наденьте-ка лучший свой парик, - говорю я, протягивая ему этот предмет его туалета на конце трости. - А уж тогда уговоримся о времени и месте.

Никогда мне не забыть, каким ненавидящим взглядом он посмотрел на меня за то, что я так осмеял его перед его дамой сердца.

- Леди Бланш, - продолжал я с горечью. - Раз уж вы имеете виды на корону герцога, то надо вам получше смотреть и за его париком.

И с этими словами, лихо сдвинув шапку набекрень, я вышел вон, насвистывая "Гарри Оуэна".

Я знал, что Камбасерес не замедлит последовать за мною, и остановился, поджидая его на Вандомской площади. Здесь мне, по счастью, встретился Евгений Богарнэ, он стоял на углу и разглядывал витрину антикварной лавки. Я в два счета объяснил ему мое дело. Он немедленно согласился сопровождать меня на поле и отнесся скорее одобрительно, нежели с осуждением, к моему отказу от предложенной мне службы.

- Я так и знал, - сказал он мне дружески. - Я и отцу говорил, что вы не согласитесь. Тот, у кого в жилах течет кровь Фогарти, Фил, мой мальчик, не станет вертеться флюгером, как все эти личности, не помнящие родства.

Словом, когда Камбасерес выскочил, как я и ожидал, на площадь, еще более злой, чем раньше, я тут же препоручил его Евгению, и тот просил его назвать секунданта и назначить срок - как можно более близкий - для нашей встречи.

- До одиннадцати вам будет удобно, Фил? - спросил Богарнэ. - Ровно в одиннадцать император начинает смотр войск в Булонском лесу, а до того времени мы могли бы там отлично управиться.

- Идет! - отвечал я. - Мне как раз желательно посмотреть маневры только что прибывшей саксонской кавалерии.

При этом Камбасерес взглянул на меня таким взглядом, будто хотел сказать: "Ах, тебе желательно любоваться маневрами и прочими зрелищами? Лучше покайся перед смертью и вели снять с себя мерку для гроба, мой мальчик!"

И, назвав Евгению нашего общего друга, маршала Нея, в качестве своего секунданта, он в сердцах удалился.

Незадолго перед тем я купил у Мюрата доброго ирландского скакуна по кличке Бугабу, от Дребезга и Фантазии, - он под Саламанкой примчался прямо в расположение французов вместе со своим мертвым седоком - бедняжкой Джеком Клонакилти из 13-го полка. Этот Бугабу был слишком крупен и норовист для моего приятеля короля Неаполитанского, который хоть и любил покрасоваться в седле, по открытой местности ездить не умел, и чалый достался мне за безделицу. Зверь норовистее и злее никогда еще не ходил под кожаным седлом, и я в жизни моей не ездил на таком бешеном прыгуне. На этом-то коне я и прискакал в Булонский лес в то утро, когда было назначено у меня дело с Камбасересом. Ланти держал его под уздцы, а я пошел навстречу противнику, "готовый победить", как говорят про боксеров.

Камбасерес считался лучшим стрелком во французской армии, однако я, признаться, недурно бью бекаса, и я с одного взгляда определил, что человек - цель покрупнее птицы и мне поэтому при желании не составит труда перебить ему крылышко. Мы сразу оба выпалили по знаку Нея; что-то вжикнуло у моего левого уха, и, поднеся к щеке руку, я обнаружил, что у меня снесло чуть не всю левую бакенбарду. В это же самое время противник мой, выкрикнув ужасное проклятье, зашатался и рухнул на землю.

- Mon Dieu, il est mort! {Боже мой, он мертв! (франц.).} - воскликнул Ней.

- Pas du tout, - возразил Богарнэ. - Ecoute, il jure toujours {Вовсе нет. Слышишь? Он чертыхается (франц.).}.

И действительно, предполагаемый мертвец лежал на земле и бранился самым ужасным образом. Мы подошли. Лицо его было залито кровью, он ничего не видел - моя пуля пробила ему переносицу. Он потом поправился. Но с того времени во французской армии за ним осталось прозвище князь де Гнилоноссо. Врач занялся незадачливым воякой, мы же поскакали туда, где начинался смотр и где Ней и Богарнэ должны были занять места во главе своих армий, - и где, кстати сказать, Камбасерес, как говорится, блистал своим отсутствием.

Предполагалось, что армия Камбасереса, состоявшая из шести батальонов и двадцати девяти эскадронов, проделает так называемый маневр "рикошет", при поддержке артиллерии и имея сообщения по земляным ходам с легкой пехотой, как всегда, образующей центр позиции. Именно этим прославленным маневром при Арколе, Монтенотте, Фридланде, а впоследствии и при Мазагране были разбиты в славных кровопролитиях Суворов, принц Карл и генерал Кастаньос. Однако маневр этот, как поймет без объяснений всякий военный человек, требует величайшей точности исполнения, грозя в противном случае ввергнуть всю армию в полнейший хаос.

- Где герцог Иллирийский? - вопросил Наполеон.

- Во главе своих войск, без сомнения, - ответил Мюрат, а Евгений при этих словах многозначительно посмотрел на меня и потер пальцами переносицу, и от смеха я едва не вывалился из седла. Наполеон сурово посмотрел на меня, но в этот самый миг войска пришли в движение и начался знаменитый маневр, и внимание его величества оказалось отвлечено от моей бестактности. Драгуны Мийо, сверкая на солнце кирасами, под звуки марша "Да здравствует Генрих Четвертый!" - двинулись в самом безупречном порядке с левого фланга против своего же собственного центра, между тем как карабинеры Фуа и гвардейцы-гренадеры под командованием Друэ д'Эрлона на правом фланге проделывали "карамболаду", являя высоты военного искусства, доступные лишь этим славным ветеранам. В то же время стрелки Молодой гвардии, маршируя по двое, а не по трое, стали теснить Баварских улан (весьма скверно дисциплинированных, кстати сказать, и уже изярдно потрепанных), затем, отступя в беспорядке, попали в расположение артиллерии и центра, - и вот уже тридцать тысяч человек повергнуты в величайшую сумятицу и неразбериху.

- Сбились с панталыку, ха-ха-ха! - покатился Ланти Кланси. - Вот бы посмотрели они на наш доблестный Раздесятый, а, капитан, душа моя?

- Молчи, приятель! - воскликнул я.

Никогда я еще не видел, чтобы человеческое лицо так красноречиво выражало игру страстей, как в эту минуту иссиня-бледное, искаженное яростью лицо Наполеона. Он сорвал эполеты с генерала Мийо и швырнул их в лицо генералу Фуа. Обведя всех диким демоническим взором, он хрипло потребовал герцога Иллирийского.

- Сир, он ранен, - ответил генерал Фуа, утерев слезу, навернувшуюся на подбитый императором глаз. - Час назад его ранил на дуэли молодой пленный англичанин мсье де Фогарти.

- Ранен? Маршал Франции ранен на дуэли? Подать сюда этого англичанина! Поставить перед взводом гренадеров и...

- Сир! - ввернул было Евгений.

- ...и пусть его расстреляют!!! - сатанински визжал император, замахнувшись на меня биноклем. Это было уже слишком.

- А ну-тка! - воскликнул я и, дернув поводья, поскакал прямо на императора.

В тот же миг вся французская армия хором вскрикнула от ужаса, и по меньшей мере сорок тысяч дул оказались наведены мне в грудь. Но мушкеты были не заряжены, а в жерла пушек загнаны одни пыжи, и только это обстоятельство, я полагаю, спасло жизнь Фила Фогарти во время грозного залпа.

Зная норов моего коня, я поднял его в карьер, и Бугабу взмыл вверх, точно пушечное ядро. Император в тот день был на белом берберийце, и он успел стать белее своей лошади, пока я перескакивал прямо через его голову, даже не задев кокарды.

- Браво! - воскликнул Мюрат, который не мог не одобрить хороший прыжок.

- Подсечь ему поджилки! - рявкнул Сийес, некогда аббат, но в то время уже свирепый кирасир огромного роста, и замахнулся на меня палашом.

Но плохо он знал, что такое ирландец верхом на ирландском скакуне. Бугабу перенесся через Сийеса, на лету ударом заднего левого копыта выбив это чудовище из седла, и во весь опор помчал меня прочь, а в погоню за мной устремилась целая армия в один миллион семьдесят три тысячи восемьсот человек.

"Звезды и полосы"

Роман, принадлежащий перу автора "Последнего из Муллиганов"

"Следопыта" и пр.

I

Король французский прогуливался по террасе Версальского дворца; нежно повиснув на руке у его величества выступала прекраснейшая не только из королев, но также и из всех женщин; между тем как дети Франции предавались младенческому веселью в аллеях роскошного парка Ле-Нотр (с которого скопирован парк Нибло в нашем собственном стольном городе Нью-Йорке) и резвились, играя в чехарду со своим дядей графом Прованским; под сенью рощ бродили царедворцы в пестрых одеждах, блистая орденами, и нашептывали двусмысленности на ухо высокородным красавицам.

- Мари, любовь моя, - сказал властитель Франции, доставая часы из жилетного кармана, - время американскому послу предстать перед нами.

- Кому и знать время, как не вашему величеству, - лукаво отвечала с австрийским акцентом Мария-Антуанетта. - Разве царственный Людовик - не первый часовщик в своем королевстве?

Король с гордостью посмотрел на свои часы с репетицией и милостиво приложился к ручке той, кто сделала ему этот комплимент.