Романы прославленных сочинителей, или романисты-лауреаты премий ' Панча'

- Corpo di Вассо {Итальянское восклицание вроде "черт побери".}, проговорил он, отшвырнув окурок своей сигары и метко угодив прямо в красный кончик носа кучеру графини Делаводимор, который, высадив ее жирное сиятельство у нумера 236-го на Пикадилли, гнал теперь ее выезд в конюшни, прежде чем расположиться до ночи в кабаке "Военная Удача".

- До чего она хороша! Какие глаза! Какие волосы! Знает ли ее кто-нибудь? Может быть, вы, mon cher Prince? {Мой дорогой князь (франц.).}

- Е bellissima, certamente {Хороша, несомненно (итал.).}, - сказал герцог де Монтепульчано и пригладил свой иссиня-черный ус.

- Ein gar schones Madchen {Весьма очаровательная девушка (нем.).}, согласился наследный великий герцог Ойленшрекенштейнский и закрутил кверху свой ус морковного оттенка.

- Elle n'est pas mal, ma foi {Не дурна, что и говорить (франц.).}, произнес князь де Бородино, нахмурив сумрачное чело. - Mon Dieu, que ces cigares sont mauvais! {Бог мой, как плохи эти сигары! (франц.).} - добавил он, тоже отшвырнув свою гавану.

- Попробуйте моих пиквиков, - насмешливо предложил Франклин Фокс, протягивая молодому французу свой золотой портсигар. - Лучший сорт от Понтэ, князь. Как? Вы все еще в обиде? Полно, будем друзьями, - сказал веселый и беспечный молодой патриций; но француз в ответ только посмотрел на него исподлобья.

- Хотите знать, кто она, Кюрдюк? - продолжал проказник Фокс. - Бородино с нею знаком.

Тут все сгрудились вокруг мсье де Бородино - маркиз Аликомпань, молодой де Бутс из лейб-гвардейского полка, Том Протокол из министерства иностранных дел, веселые юные пэры Фаринтош и Полдуди и все остальные; и среди прочих, на диво всем, - Кюрдюк, так же живо заинтересованный, как и другие.

- Да нет, он ничего про нее не скажет, - продолжал Франклин Фокс. Разве вы не видите, он взбешен? Стало быть, у него есть на то свои резоны. Он ничего вам не скажет, но я скажу. Я ведь, вы знаете, au mieux {В наилучших отношениях (франц.).} со старой герцогиней.

- Говорят, Фрэнк, вы с ней повенчаетесь, когда помрет герцог? воскликнул Полдуди.

- А я всегда думал, что старина Фрэнк - герцогов незаконный правнук, протянул де Бутс.

- Я слышал, он лечит ее собачку и привозил ей парики из Парижа, сказал язвительный Том Протокол, чьи mots {Остроты (франц.).} известны во всех дипломатических салонах от Петербурга до Палермо.

- Да гори огнем ее парики и сдохни ее пудель! - воскликнул де Кюрдюк. Что насчет красавицы, Франклин Фокс?

- Во-первых, у нее есть пять тысяч огороженных акров в Норфолке, графство в Шотландии, замок в Уэльсе, вилла в Ричмонде, угловой дом на Белгрейв-сквер и восемьдесят тысяч в трехпроцентных бумагах.

- Apres? {Затем? (франц.).} - спросил Кюрдюк, не сдержав зевок.

- Во-вторых, Бородино lui fait la cour {За ней ухаживает (франц.).}. Они двоюродные, ее мать была в девичестве Арманьяк, из эмигрантов. Старый маршал, его отец, был женат на второй сестре. Он, кажется, был у них лакеем, до того как Наполеон возвел его в князья.

- Да нет, не лакеем, вторым кучером, - добродушно поправил Том Протокол. - Он же кавалерист, Фрэнк, а не пехотинец.

- Видели б вы сегодня его ярость (я имею в виду Бородино-младшего), когда он застал меня в герцогининой гостиной tete-a-tete {Наедине (франц.).} с наследницей, которая соблаговолила даже принять букет из этих рук. Он стоит мне три гинеи, - добавил бедняга Фрэнк, вздохнув и пожав плечами. - А этот негодяй на ковент-гарденском рынке не дает в кредит. Однако цветы-то она взяла, а, Кюрдюк?

- Да, и кинула их Альбони, - отозвался юный пэр с надменной усмешкой. И бедняжка Франклин Фоке вынужден был признать, что так оно и было.

Тут maitre d'hotel объявил, что ужинать подано. Все заметили, что даже гузка молочного индюшонка не произвела в тот вечер на Кюрдюка ровно никакого впечатления.

II

Появление в свете юной Аметисты Пимлико, впервые заблиставшей на приеме во дворце, а затем и в лучших салонах бомонда, произвело сенсацию, какую редко вызывает восход на светском небосводе новой красавицы. Мужчины сходили с ума от любви, а женщины от ревности. Ее глаза, ее красота, ее ум, ее ton {Манера держаться (франц.).} произвели настоящий фурор восторга и зависти.

Ее вывозила ее светлость герцогиня Фиц-Томмагавк вместе с собственными дочерьми леди Гвендолиной и леди Гвиневерой Амбразур, но царственная красота наследницы совершенно затмила простые прелести ее кузин, ибо сияла так ослепительно, что "малым светочам" оставалось лишь чуть заметно мерцать. Дня не прошло, как весь бомонд, недели не прошло, как уже и весь остальной город гудел от разговоров о ее красоте; светские дамы и денди в Мэйфэре сходили по ней с ума или жаждали ее крови, но и миссис Добс на Блумсбери-сквер (ходившая в "киятр" в своем зеленом тюрбане и мятом ярко-желтом атласном платье) судачила со своим благоверным насчет "наследницы".

Толпы устремлялись к "Сквобу и Линчу", что в Лонг-Эйкре, смотреть, как для нее там мастерят кареты, такие безупречно прекрасные, такие великолепные, такие покойные, такие вызывающе непритязательные и потрясающе простые! Помимо наследственного столового золоченого и чеканного серебра, хранящегося в семидесяти кованых сундуках у Чайлдса, Рамбл и Бригз изготовили для нее золотой сервиз, а Гэрревей из Хеймаркета - сервиз, воспроизводящий чеканку Бенвенуто Челлини и вызывавший восхищение всего Лондона. И вот вам истинный факт: не прошло и месяца, как посрамленные городские галантерейщики выставили на продажу узкие голубые панталоны под названием "Смерть наследницам, самый скромный покрой, по два шиллинга и шесть пенсов", а еще задолго до этого весь высший свет ринулся к мадам Кринолин или же отправил курьеров в Париж к мадам Марабу, желая во что бы то ни стало скопировать ее туалеты. Но, как заметил бард из Мантуи, "Non quivis contigit" {Не каждому подходит (лат.).} - не на всякую ножку годится Золушкина chaussure {Обувь (франц.).}.

При всем этом великолепии, поклонении и красоте, среди всеобщих восторгов, среди толп, склоняющихся к ее ногам, была ли счастлива Аметиста? Ах, нет! Не под драгоценнейшим колье от "Рамбла и Бригза", не в воздушном кабриолете от Линча обретает сердце радость. "Que je me ruinerai, - как говорит Фронсак в письме к Боссюэ, - si je savais ou acheter le bonheur!" {"Как бы я разорился, если бы знал, где купить счастье" (франц.).}

Со всем ее богатством и великолепием Аметиста была несчастлива несчастлива, ибо одинока, несчастлива, ибо ее любящему сердцу не к чему было прилепиться. Ее роскошный особняк был монашеской обителью - ни один мужчина не входил сюда, за исключением Франклина Фокса (который в счет не шел), да родственников герцогини, да старого лорда Сплина и его друга, не менее старого сэра Джона Хандрина, и ее кузена - противного, противного Бородино.

Князь Бородино открыто объявил, что она с ним помолвлена. Ничего удивительного, что будучи crible de dettes {По уши в долгах (франц.).}, он задумал воспользоваться такой возможностью, чтобы refaire sa fortune {Поправить свои дела (франц.).}. Он угрожал, что убьет всякого, кто осмелится бросить взгляд на наследницу. И чудовище выполнило угрозу. Майор Григг из лейб-гвардейского полка уже пал от его руки в Остенде. О'Тул, который познакомился с нею на Рейне, получил в Кобленце пулю в плечо и был не склонен продолжать столь опасное ухаживание. Бородино попадал в туза со стапятидесяти шагов. На шпагах он мог одолеть графа Бертрана или самого Александра Дюма. Это был дракон, сторожащий драгоценное pomme d'or {Золотое яблоко (франц.).}, и мало кто еще отважился бы потягаться силой с врагом si redoutable {Столь грозным (франц.).}.

Сидя за Salmis d'escargot {Рагу из улиток (франц.).} в "Ковентри-клубе", молодые денди, которых мы представили читателю в предыдущем томе, разговаривали о наследнице. Франклин Фокс описывал ее жизнь лорду де Кюрдюку, который - о чудо! - слушал его с интересом. Были обсуждены посягательства Бородино и затворничество прекрасной Аметисты. Дом Фиц-Томмагавков на Белгрейв-сквер расположен, как известно всякому, вплотную к особняку, в котором жила Аметиста. Из дома в дом можно было попадать, не выходя на улицу. Она никуда не выезжала иначе как под охраной герцогини, и прорвать такое ограждение было невозможно.

- Невозможно? Все возможно, - сказал лорд Кюрдюк.

- Пари на что вам будет угодно, вы к ней не проникнете, - сказал молодой маркиз Мартингейл.

- Ставлю тысячу пони {В жаргоне игроков "пони" - билет в 25 фунтов стерлингов.}, что проведу неделю в доме наследницы до окончания сезона, ответил лорд Кюрдюк с легким зевком, и пари было заключено под одобрительные возгласы.

Но, казалось, сама судьба ополчилась против лорда Кюрдюка, ибо на следующий же день, когда он катался верхом в Парке, под ним упала лошадь, и он был принесен домой с раздробленной кистью руки и вывихнутым плечом. Доктора объявили его состояние серьезным.

Мартингейл был женат, и потому мог на прогулках невозбранно сопровождать верхом карету Томмагавков. Две недели спустя после описанных выше событий маркиз скакал рядом с большой семейной каретой ее светлости и беседовал с леди Гвиневерой о своем необыкновенном цари.

- Вы знаете, что такое пони, леди Гвиневера? - спросил он. Ее светлость ответила, что знает, у нее есть пони кремовой масти в замке Эскарп. Но она была потрясена, когда лорд Мартингейл сообщил ей, что в скором времени сделается обладателем тысячи пони, ценою в двадцать пять фунтов каждый, которые сейчас пока находятся у банкира Кутса. Вот тут-то он и рассказал про пари с Кюрдюком. Через десять дней соберется парламент и сезон будет окончен. Кюрдюк лежит больной chez lui {У себя (франц.).}. Стало быть, двадцать пять тысяч фунтов, можно сказать, у него, Мартингейла, в кармане. И он поклялся, что купит яхту у лорда Компасса - с капитаном, командой, пушками и всеми причиндалами.

В тот вечер, возвратившись от леди Кикимоур, Мартингейл нашел на золотом plateau {Подносе (франц.).} у себя в antichambre {Прихожей (франц.).} среди множества billets {Записок (франц.).} следующую краткую записку, приведшую его в изумление:

"Дорогой Мартингейл, не будьте так уж уверены насчет яхты Компасса. До конца сезона еще десять дней; может быть, мои пони еще постоят у Кутса.

Ваш

Кюрдюк.

P. S. Пишу левой рукой, так как правая у меня все еще не срослась после падения".

III

Новый рослый лакей четвертый номер, который поступил на место Джона (уволенного за недостаточную полноту икр, а также из-за того, что его волосы плохо держали пудру), как нельзя более удовлетворял помощника дворецкого, который аттестовал его положительно дворецкому, а тот с похвалой упомянул о нем в докладе самому главному домоправителю. Это был такой обходительный и такой красивый молодой человек, что дамы - приближенные главной экономки не раз удостаивали его своим вниманием. Всеобщее расположение особенно возросло после небольшой стычки, которая у него произошла с мсье Анатолем, могучим валлонцем-посыльным, когда тот был однажды застигнут обнимающим мисс Фестончик - камеристку собственной горничной самой Аметисты. Как только мисс Фестончик увидела, что в лакейскую, где в это время мсье Анатоль как раз "оскорблял ее", входит мистер Джиме, она в тот же миг завизжала - а в следующий миг великан-бельгиец оказался распростертым на ковре, и мистер Джимс стоял над ним с таким грозным лицом, что несчастный chasseur {Лакей (франц.).} и думать не посмел о дальнейшем сражении. Весть об одержанной победе достигла даже слуха главного домоправителя, который, будучи сам несколько неравнодушен к мисс Фестончик, похвалил Джимса за доблесть и распил с ним у себя в комнате по стакану мадеры.

Кто же был этот Джимс? Он пришел с рекомендациями из дома Кюрдюков. У них, по его рассказам, он прожил два года. "Но там, где нет хозяйки, джентльмен на службе только руку испортит", - объяснял он. А у Джимса рука была на редкость нежная, мисс Фестончик ею вострогалась, и, разумеется, он ее не портил грубой работой: к нему приходил молодой человек, который говорил ему "сэр" и делал за него всю тяжелую работу, а Джимс сидел и читал дамам в лакейской газеты, да не по складам, с запинками, как другие джентльмены, а легко и непринужденно, выговаривая длиннейшие слова безо всякого затруднения. Умел он и по-французски, как обнаружила мисс Фестончик, изучавшая этот язык под руководством мадемуазель, grande fille-de-chambre de confiance; {Старшей приближенной камеристки (франц.).} потому что когда она у него спросила: "Полли ву Фрэнси, мусью Джиме?" - он с готовностью ответил: "Вуй, мадемуазель, же пассе боко де тонг а Парри. Комон ву порти ву?" {"Я долго жил в Париже. Как вы поживаете?" (Искаж. французская фраза).} А как восхищалась им мисс Фестончик после того, как он спас в Парке мисс Аметисту, когда ее лошади вдруг понесли!

Бедняжка, бедняжка Фестончик! Джимс и недели не пробыл на службе у Аметисты, а уж нежное сердце маленькой горничной похищено у нее навсегда. Бедняжка, бедняжка Фестончик! Ведь он думает не о тебе.

Случилось это так. Мисс Аметиста приняла приглашение своего кузена князя Бородино покататься с ним в его фаэтоне. Поэтому ее собственный экипаж был отправлен в Парк только с ее компаньонкой, попечению которой был доверен Фидо - прелестнейший в мире малютка спаниель. Фредерик и Джимс застыли на запятках в своих темных модных ливреях; лошади стоили по тысяче гиней каждая, а кучер служил прежде подполковником кавалерии - во всем Парке не было выезда элегантнее.

Князь сам правил лошадьми, и судьба его очаровательной кузины была всецело в его руках. И то ли красные фески в карете турецкого посланника спугнули его караковых, или же виноваты новые желтые ливреи на запятках у миссис Шампиньон, а может, причиной всему - противоестественное безобразие леди Горгоны, проезжавшей в это время в низкой, запряженной шестеркой лохматых лошадок карете, или же, наконец, все дело тут в неумении самого князя; но так или иначе, а только лошади его вдруг чего-то испугались и понесли, расшвыривая экипажи, фаэтоны, коляски и кареты. Аметиста визжала, князь без кровинки в лице сидел, потеряв всякое присутствие духа, а лошади неслись как раз мимо того места, где стоял выезд мисс Аметисты.

- Помереть мне, - сказал товарищу Фредерик, - если это не князь катит с нашей госпожой. Быть им в Серпентайне, а то и вовсе на том свете, коли не остерегутся.

Между тем вспугнутые кони вихрем неслись на них. Но если кони неслись со скоростью вихря, то Джимс действовал еще быстрее. Соскочить с запяток, догнать кренящийся, из стороны в сторону бросаемый фаэтон, вспрыгнуть в него с помощью длинной лакейской булавы, опершись на нее как на шест для прыжков, выхватить вожжи из рук презренного Бородино, жалостно возопившего, когда бесстрашный лакей с разлету угодил ему прямо на мозоли и вытеснил с козел, все это было делом одного мгновенья. Еще несколько минут, и бешеная, слепая скачка взмыленных коней сменилась быстрым, но ровным галопом, лошади бежали медленнее, перешли на рысь, и вот уж они, дымясь и вздрагивая, но совершенно усмиренные, останавливаются, послушные удилам, возле экипажа Аметисты, выехавшего им навстречу.

- Отдавай вожжи, malappris! Tu m'ecrases les cors, manant! {Невежа! Ты отдавил мне мозоли, хам! (франц.).} - воскликнул взбешенный аристократ, извиваясь под каблуком неустрашимого колесничего.

- Tant pis pour toi, nigaud {Тем хуже для тебя, болван (франц.).}, прозвучал ответ. Прелестная Аметиста была, разумеется, в обмороке. Но когда ее переносили в ее карету, она пришла в себя и наградила того, кто спас ей жизнь, небесной улыбкой.

Гнев, ярость, проклятья взбешенного Бородино, когда он увидел, что какой-то лакей изогнулся в изящном, поклоне и поцеловал ручку Аметисты, легче вообразить, нежели описать. Но Джимс словно не слышал его брани. Поместив свою обожаемую госпожу в ее экипаж, он невозмутимо встал на запятки. Страсти и опасности никак не отразились на его бледном мраморном челе.

Бородино возвратился домой вне себя; и ярость его отнюдь не убавилась, когда, явившись в тот же вечер в дом своей кузины на обед - изысканный банкет, сервированный в лучшем стиле "Эклер", он спросил себе еще puree la bisque aux ecrevisses {Суп-пюре с вареными раками (франц.).}, и неловкий лакей, прислуживавший ему за столом, уронил тарелку vermeille eisele {Чеканного позолоченного серебра (франц.).} со всем ее горячим содержимым его сиятельству на подбородок, на кружевное жабо и большую cordon {Ленту (франц.).} Почетного легиона, которую он носил.

- Infame! - взвыл Бородино. - Tu Fas fait expres! {Подлец! Ты сделал это нарочно! (франц.).}

- Qui, je l'ai fait expres {Да, я это сделал нарочно (франц.).}, ответил лакей с безупречным парижским выговором. Это был Джимс.

Подобная дерзость не могла, разумеется, остаться без последствий даже для утрешнего спасителя, Джимс был тут же изгнан. Он прослужил в доме всего одну неделю.

Через месяц в газетах появилась заметка, проливавшая, пожалуй, некоторый свет на вышеописанное загадочное происшествие. Содержание ее таково:

"НЕОБЫКНОВЕННОЕ ПАРИ. Как-то вечером в конце минувшего сезона молодой и эксцентричный граф К-р-юк заключил с разорившимся аристократом-коннозаводчиком маркизом М-рт-нг-лом пари на двадцать пять тысяч фунтов, что проведет неделю в доме знаменитой и прелестной богатой наследницы, которая проживает не далее, чем в сотне миль от Б-лгр-в-сквер. Пари было заключено, и граф, сказавшись больным и получив несколько уроков у собственного лакея (мистера Джеймса Плюша, чье имя он также позаимствовал), посвятившего его в профессиональные секреты, в самом деле сумел проникнуть в особняк мисс П-мл-ко, где и провел ровно неделю, успев за этот срок выиграть пари и спасти жизнь юной леди, которую, как мы слышали, он в ближайшем будущем поведет к венцу. Он обезоружил князя де Бородино на дуэли в песках близ Кале и однажды, как рассказывают, явился в "К-и-клуб" в плюшевой ливрее под плащом, предъявив ее в качестве доказательства того, что пари им действительно выиграно".

Так оно все на самом деле и было. У молодой четы не более девятисот тысяч годового дохода, но они живут, не падая духом, и даже выкраивают кое-что на благотворительные цели. Эмилия де Пентонвиль, которая обожает свою невестку и маленьких внучат, счастлива, что видит, наконец, любимого сына un homme range {Остепенившимся (франц.).}.

"Синебрад"

Роман Г.П.Р. Джимса, эсквайра, и пр.

Был один из тех благоуханных ноябрьских вечеров, какие случаются только в долинах Лангедока или в горах Эльзаса, когда в одном из романтических скалистых ущелий, опоясывающих плоскогорье между Марной и Гаронной, можно было невооруженным глазом различить двух движущихся всадников. Розовые лучи склоняющегося светила золотили обрывы и вершины вдоль тропы, по которой они пробирались медленным шагом; и в то время как вечные бастионы, кои Природа воздвигла над ущельем, по которому ехали наши всадники, алели последними отсветами меркнущего дня, долина внизу лежала в сумраке тени, и тяжек, извилист был их суровый путь. Кое-где меж гор, едва видимые для глаза, щипали скудную растительность редкие козы. Букцины пастухов, сзывающих стада на пути домой, в какую-нибудь горную деревушку, будили жалобное эхо, которое стонало среди пустынных каменных круч; звезды зажигались на фиолетовых безоблачных небесах, раскинувшихся над головой; и бледный серп месяца, сначала едва заметно выглядывавший из лазури, с каждой минутой светил все ярче, пока наконец не засиял ослепительно, словно торжествуя над обращенным в бегство солнцем. Да, хороша страна Франция, холмистая, зеленая, живописная земля, родина изящных, а также и военных искусств, рыцарства и поэзии; некогда (хотя с тех пор она изрядно запятнала себя разными современными пороками) она была украшением Европы, рассадником древней славы и разумной доблести.

И во всей живописной Франции, красота которой столь ослепительна и храбрость столь знаменита, нет области более зеленой и холмистой, нежели та, по которой пробирались наши путники и которая лежит между славными городами Вандемьер и Нивоз. Она знакома ныне всякому: и турист-англичанин в колеснице, с его соусом "гарвей" и с его соверенами, и суетливый коммивояжер на крыше громыхающего дилижанса, и грохочущий мальпост, несущийся по шоссе со скоростью двенадцати миль в час, - все они теперь ежедневно и ежечасно пересекают эти места; но пусто и безлюдно было здесь в конце семнадцатого столетия, к каковому времени относится начало нашего рассказа.

Все дальше и дальше по горной извилистой темнеющей тропе скакали бок о бок два благородных кавалера (благородство выдавали их вид и стать). Один, по внешности младший, имел развевающееся перо в берете и горячил андалузскую лошадку, весело скакавшую вперед и делавшую курбеты на поворотах. Камзол из оранжевой парчи и замшевый дублет с каймой свидетельствовали о его знатном рождении, так же как и его блестящий взгляд, безупречная форма носа и шелковистые каштановые локоны.

Поцелуй юности был запечатлен на его челе; влажный взор его темных глаз напоминал весенние фиалки, и весенние розы цвели на его щеках - розы, которые - увы! - отцветают и гибнут, когда проходит весна жизни! То с разгону перескочит через камень, то на ходу собьет хлыстом цветочек у дороги - таков был Филибер де Кукареку рядом со своим сумрачным спутником.

Под товарищем его был destriere {Старинное название боевого коня (франц.).} чистых нормандских кровей, вскормленный зелеными пастбищами Аквитании. Оттуда через Берри, Пикардию и Лимузен, останавливаясь во многих городах и селениях, выступая на турнирах и в поединках у стен многих замков Наварры, Пуату и Нотр-дам де Пари, рыцарь и его скакун достигли наконец пустынной местности, где мы их застаем.

Сам руцарь, восседавший на благородном коне, поистине достоин был могучего скакуна. Оба, и конь и всадник, были в полном доспехе феодальной войны: арбалет и баллиста, демикулеврина и кираса того времени поблескивали на груди ж шее боевого коня, а всадник, вооруженный налобником и катапультой, авангардом и арьергардом, шишаком и шарабаном, алебардой и мастихином и всем прочим, до снаряжения старинного рыцарства относящимся, возвышался над своим закованным в сталь конем, сам - настоящая стальная башня. И могучий скакун нес могучего всадника с той же легкостью, с какой юного молодца несла его андалузская лошадка.

- Ты славно поступил, Филибер, - проговорил рыцарь непробиваемых доспехов, - проехав так далеко навстречу своему кузену и товарищу по оружию.

- Товарищу по игре в волан, ты хочешь сказать, Романэ де Финь-Шампань, - ответил младший. - Я был еще пажом, когда тебя посвятили в рыцари; и ты уехал в крестовый поход раньше, чем у меня начала расти борода.

- Я стоял с Ричардом Английским у ворот Аскалона, я дрался в поединке с блаженным королем Людовиком у шатров под Дамиеттой, - отозвался тот, кому принадлежало имя Романа. - Клянусь душой, с тех пор как выросла твоя борода, мальчик (а она, право же, и ныне еще жидковата), я успел сразиться на копьях с Сулейманом в Родосе и выкурить чубук с Саладином в Акре. Однако довольно об этом. Расскажи мне о доме, о нашей родной долине, о моем семейном очаге, о госпоже моей матери и о нашем добром капеллане... расскажи мне о ней, Филибер, - промолвил рыцарь и проделал демивольт, чтобы скрыть волнение.

Вид Филибера выразил смущение. Казалось, он решил уклониться от прямого ответа.

- Замок все так же стоит на скале, - начал он, - и ласточки по-прежнему вьют гнезда на зубчатых стенах. Добрый капеллан все еще гнусавит по утрам вечерню и бормочет заутреню на закате. Госпожа твоя матушка по-прежнему раздает душеспасительные брошюрки и вяжет толстые набрюшники. Арендаторы платят не лучше, чем прежде, и крючкотворы все так же безжалостно сосут кровь, о мой сородич, - хитро заключил он.

- А Фатима, Фатима, как поживает она? - воскликнул Романа. - С тех пор как конь мой, верный Ламмас, был еще однолетком, я ничего не слыхал о ней; на письма не получал ответа. Почтальон всякий день проезжал через наш лагерь, но ни разу не привез мне весточки. Как моя Фатима, Филибер де Кукареку?

- Фатима? Жива-здорова, - отвечал Филибер. - Но ее сестра Анна из них двоих краше.

- Ее сестра Анна лежала в колыбели, когда я отправился в Египет. Чума на ее сестру Анну! Говори о Фатиме, Филибер, о моей синеглазой Фатиме!

- Что ж, она жива-здорова, - сумрачно молвил его товарищ.

- Может быть, она умерла? Или заболела? Уж не схватила ли корь? Или, быть может, переболела оспой и утратила свою красоту? Говори, говори же, мальчик! - воскликнул в тревоге рыцарь.

- Ее щеки румянее, чем у ее мамаши, хотя старая графиня красится каждый божий день. Ее ножка легка, как у воробышка, а голос сладок, как цимбалы менестреля. Но, по мне, все равно леди Анна краше! - воскликнул юный Филибер. - Славная, несравненная леди Анна! Вот только заслужу рыцарские шпоры, и проеду по всем христианским землям, и провозглашу ее Царицей Красоты. О-го-го! Леди Анна! Леди Анна! - И с этим кличем и с очевидной целью спрятать собственное волнение или же скрыть от товарища неприятное известие, беспечный damoiseau {Молодой дворянин (франц.).} пустился вскачь.

Но как ни скор был бег его лошадки, галоп огромного скакуна под его другом был и того скорее.

- Мальчик, - проговорил старший. - У тебя дурные вести. Я прочел это по твоим глазам. Говори же! Неужели тот, кто в тысяче сражений не боялся самую Смерть схватить за бороду, дрогнет перед лицом правды из уст друга? Говори, заклинаю тебя небесами и святым Ботнболем! Романэ де Финь-Шампань мужественно выслушает твой рассказ!

- Фатима жива и здорова, - еще раз сказал Филибер. - Она не схватила кори и по-прежнему хороша.

- Хороша? Она несравненна! Но что дальше, Филибер? Неужто она неверна? Во имя святого Ботиболя, скажи, что она верна! - простонал старший рыцарь.

- Тому уже месяц, - отвечал Филибер, - как она вышла за барона де Синебрада.

С криком, который так страшен, когда его исторгает мука из уст сильного мужчины, доблестный рыцарь Романэ де Финь-Шампань отпрянул при этих словах и рухнул со своего коня наземь безжизненной грудой стали.

II

Как и многие другие порождения феодальных войн и феодального великолепия, некогда огромный и роскошный Замок Синебрад ныне являет собою поросшую мохом руину. Сегодняшний путешественник, который бродит по берегу сребристой Луары и взбирается на кручу, где когда-то возвышалось это величественное сооружение, едва ли различит в поверженных каменных глыбах, обвитых плющом и разбросанных между скал, даже контуры некогда роскошной и неприступной цитадели баронов де Синебрад.

А в дни, к которым относится наше повествование, ее башни и шпили вздымались столь же надменно и казались человеческой гордыне столь же несокрушимыми, как и вечные скалы у их подножья. Три обращенные золотые звезды на червлени, дважды рассеченной, обремененные возлежащим львиным леопардом, - этот прославленный фамильный герб, вытканный ярчайшими красками па множестве знамен, реял над бастионами. Длинная линия укреплений спускалась по склону горы к самой Луаре, тысячи одетых в сталь воинов несли караул. Под стягом Синебрадов четыреста рыцарей и шестькрат столько же лучников сражались при Бувине, Мальплакэ и Азенкуре. За заслуги во время битвы с англичанами при Фонтенуа доблестный Карл Мартелл назначил четырнадцатого барона великим наследным туфельмейстером королевства Франции; и богатством, блеском, военным искусством и славой Рауль - двадцать восьмой барон - не уступал своим благородным предкам.

За то, что барон Рауль взимал пошлину на водных путях и дань на дорогах сухопутных; что он время от времени нет-нет да и оберет беззащитного бюргера, или ограбит соседа, или вырвет зубы у какого-нибудь еврея; что он как-то сжег замок врага вместе с его женой и детьми, - за все это в стране славили и уважали могучего барона. Возвращаясь из победного похода, он неизменно оделял церковь долей от своей добычи, так что церковное благословение всегда сопутствовало ему в бою. Так жил барон Рауль, гордость страны, в которой он родился, украшение двора, церкви и округи.

Но среди всего своего могущества и великолепия благородный Синебрад глубоко страдал от домашних неурядиц: дело в том, что его красавицы жены умирали одна за другой. Не успеет жениться, и вот он уже вдовец; за восемнадцать лет знатный феодал перенес не менее девяти таких тяжелых утрат. Ибо правду говорят, что удача - приживалка, а беда - республиканка, ведь ей все равно кого навещать: богатого или бедного, великого или ничтожного.

* * *

- Перестань оплакивать своего вероломного бродягу-жениха, - говорила леди Шакабак своей дочери, прекрасной Фатиме, - и подумай, как любит тебя благородный Синебрад! Изо всех девиц на вчерашнем балу он обратил внимание только на тебя и на твою кузину.

- Но моей кузине, право же, не приходится гордиться своей внешностью, взвилась очаровательная Фатима. - Хотя мне совершенно безразлично, обращает ли на меня внимание милорд Синебрад. Мое сердце, любезнейшая матушка, с тем, кто сейчас так далеко!

- Дитя мое, он танцевал с тобою четыре галлиарды, девять экосезов и двадцать три куранты, если не ошибаюсь, - продолжала мать, словно не слыша последнего замечания дочери.

- Двадцать пять, - поправила прелестная Фатима, потупя очи долу. - Но увы! Романа танцевал куда лучше!

- У него совсем не придворные манеры, - с осторожностью заметила мать.

- Я вовсе не отрицаю достоинств лорда де Синебрада как танцора, мама, ответила Фатима. - Для такого пузатого коротышки - он плясун хоть куда, а важностью вида не уступит даже самому его величеству королю.

- Вы с ним были самой красивой парой на балу, дитя мое! - воскликнула достойная леди.

- О, этот гороховый камзол с оранжевыми прорезями, синие, красные и желтые страусовые перья, двуцветные панталоны и розовые туфли ему несказанно к лицу, - признала Фатима. - Не приходится спорить, несмотря на преклонный возраст, он ловок и подвижен, как юноша. Но увы! Маменька, у благородного барона было уже девять жен.

- И твоя кузина отдала бы свои глаза, чтобы только стать десятой, ввернула мать.

- Моя кузина отдала бы глаза? - воскликнула Фатима. - Это не бог весть как много, ведь они у нее безобразно косят.

Так беседовали меж собой дамы, едучи ночью домой с бала в замке барона де Синебрада.

Любезный читатель, подслушавший их разговор, поймет сомнения, терзавшие душу прекрасной Фатимы, а юная читательница, получившая отличное английское воспитание, разделит с нею ее терзанья. Правда, перед тем как Романэ ушел на священную войну, Фатима с ним обручилась; но ведь всем известно, долгий сговор до добра не доводит; и хотя верная, любящая девушка многие месяцы напрасно ждала вестей от жениха, ее достойные родители давно уже выражали крайнее неодобрение этому браку, который должен был повергнуть обе стороны в беспросветную нищету. Они правда, скрепя сердце, допустили помолвку; но, когда благородный барон Синебрад отличил Фатиму на похоронах своей девятой супруги и назад с погребальной церемонии ехал рядом с нею, рассудительные родители сразу поняли, насколько лучше, правильнее и благополучнее будет для их дочери иметь спутником жизни такого мужчину, как барон, чем дожидаться на авось возвращения нищего бродяги, которому в жены она была обещана.