Карта императрицы

– Итак, господин Закряжный, подойдите ближе, – пригласил устало Вирхов и, дождавшись, когда подталкиваемый околоточным массивный усач переместится пред его светлые очи, спросил: – И как же ваша баранья кость стала орудием убийства?

– Богом клянусь, не знаю. – На широком лбу художника, у висков, выползая из-под жесткой черной шевелюры, набухали голубоватые жилки.

– А когда вы видели ее в последний раз?

Подозреваемый замялся, глаза его виновато забегали и остановились на мертвенном лице мистера Стрейсноу:

– Не помню, – промямлил он.

– А зачем вы вообще держали у себя дома полированную баранью лопатку?

Художник, не спуская глаз с англичанина, пожал могучими плечами Растерянность этого крупного человека выглядела по меньшей мере странно.

Сэр Чарльз стоял недвижно, его ледяная невозмутимость и полуприкрытые глаза томили художника.

– Где вы ее обычно хранили? – продолжал наступление Вирхов.

– Где придется, – с трудом выдавил из себя портретист.

Озадаченно помолчав, Вирхов спросил:

– Ну, а откуда она у вас взялась, вы, надеюсь, помните?

– Из бараньего рагу. Аглаша к Рождеству готовила.

Доселе бледное костистое лицо допрашиваемого побагровело.

Среди затаивших дыхание свидетелей предварительного дознания пронесся невольный вздох – несчастная Аглаша погибла от орудия, принесенного в дом ее собственными руками!

Поняв, что с бараньей лопаткой ясности он не добьется, по крайне мере теперь, Вирхов повторил прежний вопрос:

– Когда вы видели последний раз мещанку Фомину?

– Вчера вечером, еще до того, как она отправилась на службу, – нехотя признался Закряжный, отведя наконец взор от окаменевшего англичанина, и уставился на вернувшегося в мастерскую застенчивого помощника следователя. – Аглая Ниловна помогала мне подготовить стол для разговления, одарила куличом...

– А сами вы заходили к ней? – спросил Вирхов.

– Да, – смутился художник, – она как раз на службу собиралась.

– А с какой целью вы к ней заглядывали? – напирал Вирхов.

– Из любопытства... – казалось, к художнику постепенно возвращается дар речи, – заметил я как-то, что вышивает она золотыми нитями на холсте – обычном, но очень большом, – какие-то слова... Одно разобрал – что-то вроде Донского... Все подшучивал над ней, старался выведать... Не о Дмитрии ли Донском идет речь? Думал, заказ какой-нибудь из церкви, да само полотно скромное, безыскусное... Любопытство заело...

– Из любопытства и лишили ее жизни при помощи бараньей кости? – Карл Иванович оценивающе рассматривал вероятного преступника, приходя к выводу, что силы в этом человеке достаточно, чтобы лишить слабую женщину жизни с помощью столь нетривиального оружия.

– Господин следователь! Не убивал я Аглаю! И зачем? – В возмущении художника проскальзывало что-то неестественное, деланное.

– Мотивы убийства мы выясним, – прервал его Вирхов. – А вот почему вы в шлеме, милостивый государь? Что за маскарад?

– Фотографировался в нем... А купил у старьевщика, дешево. Думал, пригодится для какой-нибудь модели... Потом, позже. Сейчас-то я только заказы на Петра Первого исполняю.

– Вижу-вижу, – обвел взором стены помещения Вирхов. – А как вы объясните, что тот холст со словами, о котором вы изволите рассуждать, при осмотре места происшествия не обнаружен?

– А никак... – Художник потеребил свой вислый ус. – Был он, в пятницу видел.

– Так-так, вчера. А был ли он сегодня, вы не знаете?

– Нет, господин следователь, не знаю, – опустил голову Закряжный.

– Странно... А не заговорила ли в вас преступная алчность? – Следователь встал со стула и начал расхаживать перед допрашиваемым. – Если холст забрал заказчик и заплатил за него, то не на денежки ли вы и позарились? По вашему жилью не скажешь, что вы сильно преуспели в материальной сфере жизни.

Вирхов выразительно обвел глазами комнату, софу под дешевеньким покрывалом, точно таким же, какое он видел в комнате убитой, стол со скудноватой трапезой.

Художник остановившимся взором смотрел на дознавателя. Околоточный, нетерпеливо переминающийся около него огромными ножищами в сапогах, на которые были напялены галоши с прорезями для шпор, решился подойти к следователю и что-то виновато прошептал ему на ухо. Вирхов недовольно кивнул и, дождавшись, пока полицейский выйдет из мастерской, продолжил:

– Вы убили беззащитную женщину. Ограбили ее, забрали денежки и как ни в чем не бывало отправились на пасхальную службу. Пригласили гостей, как я понял, завлекли их в свою мастерскую, инсценировав праздник и творческое вдохновение. Причем дверь на лестницу оставили открытой. Так, чтобы подозрение могло пасть на любого из здесь присутствующих...

– Ну уж нет... – возразил неуверенно художник. – Да и все мои гости могут подтвердить, что я стучал в дверь Аглаи, хотел, чтобы она с нами села разговляться...

– Вы могли это предусмотреть, чтобы обеспечить себе алиби, – отрезал Вирхов. – Хотя все могло быть и по-другому. Может быть, вы использовали бедную женщину для помощи по хозяйству, а также искушали ее амурными поползновениями. Может быть, вы ее убили не из-за денег, а из чувства ревности? Может быть, она отдала свое сердце другому?

– Насколько мне известно, у Аглаи не было ни друга, ни жениха.

– Но мужчины-то к ней ходили, – утвердительно произнес Вирхов.

– Только заказчики, – сопротивлялся допрашиваемый, – и вполне солидные люди.

– Вы знаете кого-нибудь из них?

– Последнее время бывал только господин Крачковский. Я его не видел, но Матильда Яновна как-то говорила мне, что ее соотечественник зачастил, отзывалась о нем как о приятном господине.

– А что заказывал поляк Аглае?

– Вроде халат расшитый хотел, Матильда точнее знает.

– А что вы имеете против него?

– Да я никогда его в глаза не видел! – чуть на плача вскричал Роман Закряжный. – Богом клянусь!

Вирхов поморщился.

– А теперь объясните мне, почему вы, войдя с гостями в мастерскую, оставили дверь на лестницу незапертой?

– Забыл, запамятовал, – зачастил подозреваемый, – на меня облик господина Стрейсноу подействовал. Такое разительное сходство с императором Петром Великим!

При упоминании своего имени англичанин встрепенулся, но Брунгильда легким кивком успокоила его.

– И вы квартиру свою не покидали? – продолжил -Вирхов.

– Нет, господин следователь, не покидал! – заверил его художник. – Был с гостями. Только на кухню за студнем да за посудой сбегал.

– Так-так, – протянул следователь. – И как долго вы отсутствовали?

– Ну, может быть, минуты три-четыре, – замялся художник, – впрочем, точно не скажу.

– Значит, из мастерской вы выходили, – констатировал Вирхов. – И алиби у вас нет.

Вирхов отвернулся от художника и осмотрел понурых гостей Романа Закряжного.

– Доктор Коровкин, – обратился он к старому знакомому, – а вы не заметили, сколько времени отсутствовал господин Закряжный?

Смущенный доктор не торопился с ответом. Видите ли, Карл Иваныч, точного времени я не заметил, – наконец начал он. – Однако, признаюсь, и я покидал ненадолго застолье. Подозрение может пасть и на меня. Кроме того...

Клим Кириллович запнулся и покраснел.

– Продолжайте, продолжайте, – поощрил его Вирхов, – мы во всем разберемся. Вы же не были заказчиком покойной?

– Нет, Карл Иваныч, не имел чести, – доктор раздумывал, – но мне кажется, что только присутствовавшие дамы не выходили из комнаты... Да и господин Шебеко все время оставался здесь.

– Так-так, очень интересно. – Карл Иванович испытующе посмотрел на бесстрастное лицо англичанина. – Действительно, чертовски похож на великого государя! Так и мистер Стрейсноу тоже выходил из помещения?

– Ему необходимо было взять фотоаппарат, оставленный в прихожей, – пояснил доктор, – он делал групповой снимок вокруг портрета. – Клим Кириллович чуть улыбнулся, а Брунгильда что-то зашептала мистеру Стрейсноу.

– Да, я видел, – рассеянно ответил следователь. – А вы, вы, уважаемый господин...

Вирхов остановился возле молодого интеллигентного вида чиновника.

– Дмитрий Андреевич Формозов, – мягко подхватил тот, – как уже вам сообщал, служу в управлении Ведомства Императрицы Марии, находящегося в настоящее время под покровительством Вдовствующей Государыни Марии Федоровны.

– Итак, уважаемый Дмитрий Андреевич, покидали ли вы во время застолья мастерскую?

– Выходил на несколько минут, по надобности, – понизив голос, сообщил Формозов.

– И я выходил, – сделал шаг вперед страховой агент. Мятый серый пиджак его топорщился на плечах, а нестерпимо розовый галстук, как нарыв, торчал у кадыка. – Честь имею представиться, Модест Макарович Багулин. Папироску выкурил на лестничной площадке, чтобы дам не смущать да пожара в мастерской ненароком не устроить. Имущество-то ведь и гениальные картины – все не застраховано.

– А, так это ваш окурок мы нашли на лестнице, – сердито сказал Вирхов, с ног до головы оглядывая румяного толстячка. – Значит, еще один подозреваемый. Ну что ж, выпишем всем повестки для снятия подробного допроса. А господин Закряжный как главный подозреваемый будет немедленно арестован.

– А что будет с моей мастерской? – сиплым голосом спросил Закряжный. – С портретами Петра Великого?! Их же надо доставить тем, кто за них заплатил! И Ее Величество Вдовствующая Императрица разгневается! Вон тот портрет нужно установить к ее приезду в Аничковом дворце!

– Мастерскую опечатают, – сурово отчеканил Вирхов.

– А если ее кто-нибудь подожжет?! А если мои работы украдут?! – возопил в отчаянии художник.

– Я готов забрать портрет прямо сейчас, если позволит господин следователь, – раздался приятный баритон Формозова. – Документы на заказ оформлены. Как только следствие убедится в невиновности господина Закряжного – а я в ней уверен, – он получит в нашем ведомстве причитающуюся ему сумму.

После недолгого раздумья Карл Иванович согласился. Следователь объявил собравшимся, что пока они могут быть свободны.

Подавленные женщины начали подниматься, и смятенная группа гостей выдающегося портретиста двадцатого века собралась покинуть помещение, но тут в дверях появился запыхавшийся околоточный.

– Господин Вирхов! – крикнул он с порога. – Происшествие на Мойке! Горит парадный зал Воспитательного дома! Ночной сторож убит!

Карл Иванович замер, решая, стоит ли сейчас же ехать к месту очередного происшествия, или лучше положиться на полицейских дознавателей. Но его размышления прервал истеричный вопль хозяина мастерской:

– Звери! Чудовища! Они убьют меня! В парадном зале Воспитательного дома мой лучший портрет императора! Надо его спасать!

– Молчать! – рявкнул, вздрогнув от неожиданности, Вирхов и, раздувая ноздри, уставился на художника: глаза портретиста бегали, он перебирал ногами, как лошадь, вот-вот готовая сорваться с места. – А что, если этот поджог – лишь средство отвлечь наше внимание от вашего преступления? Может быть, у вас есть сообщник?

– Как вы можете такое говорить? – отпрянул художник. – Каждый мой портрет – художественная ценность!

– А, – махнул рукой Вирхов, – вон их сколько тут, этих ценностей. Одним больше, одним меньше – потеря невелика. А алиби обеспечено!

Глава 5

Думал ли частнопрактикующий доктор Коровкин, что для него пасхальная ночь 1903 года обернется таким ужасным финалом? Еще вчера было у доктора ощущение, что праздник Воскресения Христа сможет вселить в его душу чувства лучшие, светлые, добрые... Являлась к нему и мысль о том, что зимнее наваждение, пасмурный морок, тоскливый гнет будней исчезнут без следа, и были тем надеждам основания – день ото дня прибавлялось все более и более света, набухали почки на деревьях, кое-где на черемухах уж проклюнулись и зеленые язычки... А как ликовала нарядная петербургская публика всего неделю назад, когда на Неве открылась навигация!

Лед шел сплошной массою во всю ширину царственной Невы. Ладога прислала дочери роскошный подарок – белые хрустальные льдины сверкали на солнце всеми цветами радуги. А в 6 часов пополудни комендант Петропавловской крепости генерал от инфантерии Эллис под канонаду салюта совершил, во главе гребной флотилии, обычный церемониальный проезд через реку Неву, наполнил на середине реки серебряный кубок и доставил невскую воду в Зимний дворец, – после чего и было открыто судоходство, вступила в свои права весна...

Да, конечно, полз по городу шепоток, что злоумышленники во множестве рассылают и разбрасывают прокламации, призывающие всех примкнуть к беспорядкам, намеченным на день празднования 200-летия Петербурга. Петербуржцы стали опасаться поджогов, взрывов, нападений на ни в чем не повинных людей. Листки отравляли спокойствие министра внутренних дел Плеве и градоначальника Клейгельса, будоражили обывателей.

К Пасхе город был очищен от криминальных элементов, полиция произвела массовые облавы с целью обезопасить жителей от воров и бандитов, однако события показывали, что в Пасхальную ночь можно убить беззащитную женщину. А пожар в Воспитательном доме?

Доктор Коровкин проснулся в первый день светлой седмицы с далеко не праздничными мыслями. Проснулся он поздно и, приведя себя в порядок, вышел в столовую, где его ждала тетушка Полина Тихоновна. В ее темных глазах он прочел неизменную любовь и ласку, сопутствовавшие ему на протяжении всей его тридцатилетней жизни.

– Христос Воскресе, милый Климушка. – Она отложила в сторону газету, которую просматривала в ожидании пробуждения племянника, встала, обменялась с ним лобзаниями и захлопотала вокруг стола.

Тетушка потрудилась на славу: розовая пасха, замешанная с малиновым вареньем; благоухающие ванилью, шафраном и кардамоном пышные куличи; крашеные в луковой шелухе яйца – химических порошков и всяких там «Мозаичных блесков» Полина Тихоновна не признавала. Все это тетушка освятила в Благовещенской церкви, предпочтя изящный храм лейб-гвардии Конного полка пышному Исаакиевскому собору. Клим Кириллович подозревал, что его деликатная тетушка отказалась идти с ним в Исаакий потому, что не желала мешать компании молодых людей, но перечить вчера ей не стал. Окинув взглядом тетушкины яства – заливную телятинку, тушеных с чесноком и эстрагоном цыпляток, ломтики копченого окорока, страсбургский пирог, – он подумал, насколько их стол отличается от скромного угощения художника. Быть может, Вирхов прав, и исторический портретист, несмотря на свою популярность, стеснен в средствах. Закряжный, судя по поведению, человек страстный. А отсюда и до убийства недалеко.

– В «Ведомостях» полицейская хроника кратко сообщила об убийстве мещанки Фоминой. – Голос тетушки заставил его вздрогнуть, она как бы прочла его потаенные мысли. – А в хронике пожаров – о поджоге Воспитательного дома ничего не говорится. Наверное, не успели.

– А почему вы, милая тетушка, уверены, что имел место поджог? Вероятней, неосторожное обращение с огнем, – безучастно произнес доктор.

– Да как же, Климушка! Весь город говорит, что террористы запланировали поджоги. Конечно, склады, лавки да мастерские всегда горели, но чтоб Воспитательный дом...

Доктор оторвался от цыпляток и испытующе взглянул на тетушку. Полина Тихоновна выдержала взгляд племянника и непринужденно добавила:

– Не сказать ли Карлу Иванычу, чтобы он установил наблюдение за господином Стрейсноу?

Кусок цыпленка едва не застрял в горле доктора.

– Вы в чем-то его подозреваете? – спросил он.

– Во-первых, я не уверена, что он настоящий баронет. Во-вторых, хоть я его и не видела, но ты сам говорил, что он поразительно похож на Петра Великого.

– Ну и что? – доктор недоуменно пожал плечами.

– А вдруг он – действительно потомок Петра Алексеевича? – выдохнула Полина Тихоновна.

Доктор Коровкин откинулся на спинку стула и внимательно посмотрел на Полину Тихоновну. Она – такая рассудительная, такая здравомыслящая женщина – предается фантазиям.