Оборотень в погонах

– Да, сэ-эр. Рядом со стойкой для обуви. Справа, сэ-эр.

Я нацепил пушистые домашние тапочки и, осторожно ступая по ковру, прошел в гостиную.

Однако!

– Хорошо, что зашел, Сева, – небрежно заметил Гром. – Ты садись, садись. У меня тут, видишь, перестановка небольшая.

– Да уж.

С момента моего последнего визита – а это было всего неделю назад – с гостиной действительно произошли изменения. Если раньше она была похожа на благопристойную немецкую пивную, куда захаживает по вечерам десяток-другой окрестных бюргеров, то теперь это напоминало… это очень напоминало внутренности эльфийского чайного домика. И сидящий на полу перед лакированным столиком хозяин в шелковом халате прекрасно вписывался в интерьер.

– А куда садиться-то? – поинтересовался я.

– А прямо на пол и садись! – предложил Гром. – Или ложись, это уж как тебе удобнее. В ногах, знаешь ли, правды нет. Чай вон бери, свежий, только что заварили.

Я осторожно прикоснулся к тонкой фарфоровой чашечке, настолько хрупкой, что больше всего она напоминала мыльный пузырь, зачем-то раскрашенный под гжель, поднес ко рту, принюхался – пахло чаем – и осторожно прикоснулся губами к светло-синей жидкости.

Чай был настоящий.

Я бы удивился куда меньше, углядев на столе у Грома полную чашку бриллиантов. Не то, чтобы я был великим знатоком аланового чая, но у меня все-таки есть свой домашний эльф, который его заваривает. Так вот, чай, который я только что попробовал, отличался от него настолько же, насколько творение Шара отличалось от общепитовского. Такой чай могла заварить только чистокровная эльфийка… минут пять назад.

Чистокровная эльфийка в доме бывшего инквизитора – невероятно! Сколько ей должно быть? Сто пятьдесят? Двести?

– Я вижу, ты оценил искусство Аэллы, – заметил Гром, вдоволь налюбовавшись моей отвисшей челюстью. – Так уж и быть, не буду добивать тебя окончательно, чашки она уберет потом.

– Какого черта, полковник? – выдавил я.

– Эх, Сева, Сева, – вздохнул Гром. – Вот доживешь ты до моих лет и поймешь, как мало есть на этом свете вещей, которые могут нас, стариков, на нем задержать.

Три раза «о». Можно подумать, брат-подполковник уже завтра собрался в рай переселяться. Он еще и меня переживет, и эльфийку эту. Он всех нас переживет.

Гром – человек нужный. Всем нужный. Есть у него одно замечательнейшее качество – он умеет хранить тайны. И не умеет их выдавать. Поэтому я, например, могу иметь с ним дело совершенно спокойно – Гром не заложит меня никому и никогда. Он не может этого сделать. Просто не способен. Этим замечательным качеством его наделили в славные времена Великой стройки Рая на Земле. Магов, способных распутать наложенные на него чары, во всем мире не наберется больше десятка – а после развала ССР они как раз по всему миру разбросаны.

А человек, который не может предать, в наше смутное время ценится ох как высоко.

– Ты уж извини, Сева, что приходится два раза подряд тебя беспокоить, – смущенно проговорил Гром. – Но тут заказ поступил. Не то, чтобы сложный, но деликатный, а, главное, срочный. А у меня, как на грех, кроме тебя, из настоящих мастеров никого под рукой нету.

– Кто? – спросил я.

Гром протянул мне сложенную вдвое газету.

– Ха. – На первой странице, рядом с аршинными буквами заголовка «Независимый журналист разоблачает» красовалась безнадежно испорченная зеленой краской физиономия.

– Парамонов В.С., – прочитал я вслух надпись под рисунком. – Ну и ну. Он же вполне официальное помойное ведро для слива компромата. Задницу подставляет всем поровну. Кому ж это он не угодил?

– Зарвался господин Парамоша, – пояснил Гром. – Стыд и совесть он уже давно потерял, если они у него отродясь были, а вот чувство меры – недавно. За что и поплатится… вскорости.

Я приготовился слушать. Информацией подполковник делился щедро – той, понятно, которой считал возможным поделиться – и, самое ценное, информация эта была достоверной. Гром мог не сказать что-то, и «что-то» весьма важное, но говорил он только правду, по крайней мере то, что сам считал таковой.

– Господин Вэ-эс, – начал Гром, – решил подзаработать по крупному. В ближайшие дни он выдаст на-гора серию убойнейших, действительно убойнейших материалов. По никелевому делу. Помнишь такое?

– Не очень.

– Скандал был четыре месяца назад, – напомнил Гром. – Газетеры, эфирник, даже специальные слушанья в Госдуме проходили.

– Кажется, припоминаю. – Там вроде бы был замешан Синдикат норильских кобольдов и еще кое-кто. – Сколько там сперли – миллионов сорок?

– Золотыми – около того, – кивнул Гром. – Как ты понимаешь, такая сумма произвела большое впечатление на всех, кроме тех, кому досталась и костер тлеет до сих пор. И стоит В.С.Парамонову хорошенько дунуть – полыхнет до небес.

– Ему что, в самом деле сдали кого-то? – удивился я.

– Вот это-то и есть самое интересное, – улыбнулся Гром. – Господину Парамонову сдали компромат на корсуньских. Хотя на самом деле корсуньские в этой операции осуществляли только общее прикрытие, по своей линии. И досталось им процентов семнадцать от общей суммы, никак не больше.

– Ха! – повторил я. – И кто ж это посмел поднять лапу на хохлов?

– Гаримовцы, – спокойно произнес Гром. – Они с корсуньскими еще с прошлого лета любимые враги, а тут еще недавно грохот приключился – у подопечного купца пылевсоску рванули, свежеотстроенную. Кто конкретно рванул – один Бог знает, но гаримовцы решили, что корсуньские.

– Ясно. – Я на всякий случай заглянул в чашку и удостоверился, что чай не возникает в ней сам собой.

– Сложность заказа, – невозмутимо продолжил Гром, – состоит в том, что его надо исполнить как можно быстрее. Как говорили…

На моей прежней работе – вчера!

– …На моей прежней работе – вчера.

– Охрана? – быстро спросил я.

– Магическое прикрытие господина Парамоши обеспечивает некий магистр Обдунир. Знаком тебе такой?

– Слышал. Заговоры-амулетики?

Интересно, фамилия его происходит от реки Андуин или глагола «дурить»?

– Есть еще и личка.

– Сколько и откуда?

– Один. Из охранного агентства «Чингисхан»?

– Один? – удивился я. – Точно?

Кумыса они, что, в этом «Чингисхане» перебрали? Один охранник может разве что пьяных домовых в подъезде шугануть.

– Один, – подтвердил Гром. – Я понимаю, выглядит подозрительно, но так и есть. Скорее всего, Парамонов просто-напросто пожадничал.

Я вздохнул. Нет, таких как В.С. убивают не киллеры. Их губит собственная жадность.

Гром наконец допил свою чашечку и вопросительно посмотрел на меня.

Я задумался. Два заказа подряд – это, конечно, чересчур. Может подняться нежелательный шум. Тем более убийство газетера. Тут уж шакалы пера и папируса такой вой подымут, что хоть уши затыкай. Да и гаримовцы – твари злопамятные. Хохлы, правда, тоже.

Зато на два гонорара можно будет минимум на полгода залечь на дно аквариума, закопаться в ил и не отсвечивать.

– Берусь, – решительно заявил я. – Но… с условиями.

– Что за условия.

– Первое и главное – мне нужно два дня.

Подполковник поморщился.

– А не жирно будет, Сева?

– Павел Михайлович, – медленно, четко выговаривая каждое слово, сказал я. – Вы меня знаете не первый день. Лишнего я не прошу. Вы сами в начале нашего разговора сказали, что заказ деликатный. Я встречусь с клиентом на третий день.

На этот раз задумался подполковник.

– Хорошо. Два дня. И не минутой больше.

– И второе. Половину вперед.

– Ну, Сева! – Гром слегка развел руками. – Знаешь, есть у ляхов такая поговорка…

– …Шо занадто, то не здраво, – закончил я. – Знаю, вы, Пал Михайлович, мне ее цитировали, и не раз. Но, согласитесь, и дело у нас не на три вареника. Так что, если я берусь решать ваши проблемы, то вы уж и о моих похлопочите. Объясните панам хохлам, что раз я взял заказ, то господин В.С.Парамонов может считать себя ангелом.

– Ангелом – это, конечно, хорошо, – заметил подполковник. – Но выбить из корсуньских пятьдесят процентов аванса, да еще в валюте… тебя ведь деревянные не устроят?

– Извините, камина дома не держу, – ухмыльнулся я. Предпочитаю зеленых «виннету».

– А талер, как ты знаешь, сейчас растет. Фунты тебя устроят?

– Только те, на которых королева в профиль, а не коала анфас, – попросил я. – А то у меня на эвкалипты аллергия. Кто-то ими простуду лечит, а я чихать начинаю.

Валентин Зорин, понедельник, 14 июня

Ступив через порог своего кабинета я из-за всех сил рванул за собой ручку двери… и в последний момент придержал ее подошвой.

Эх, жизнь моя, жестянка. Страсть как убить кого-то хочется, но дверь, во-первых, казенная, а во-вторых – моя. И новую дверь взамен выбитой мне никто ставить не будет, потому как в соответствие с планом реконструкции капремонт нашего участка запланирован на первый квартал 2005 года и не минутой раньше. Сильно подозреваю, что при утверждении сего плана господа из главка втайне надеялись на то, что до 2005 здание участка рухнет само собой и погребет под своими развалинами всех обитающих в нем стражей правопорядка вместе с подотчетным нечистым контингентом. Не дождетесь, господа! Зло бессмертно, а с ним и мы как-нибудь, да раскопаемся. Хотя бы для того, чтобы получить зарплату за ноябрь месяц. Прошлого года.

А-а, к лешему! Я протиснулся за стол, сел, обвел взглядом свою каморку – и мне вдруг страшно захотелось взвыть так, чтобы с потолка посыпалась вся оставшаяся на нем штукатурка, а все – и даже детский опер Лисохвостов – задрожали от ужаса.

На самом деле ничего такого уж страшного в моем кабинете не наблюдалось. Кабинет как кабинет. Причем мой, отдельный, что я весьма ценю. Ну, размерами поменьше, чем склеп у уважающего себя вампира, так ведь живому меньше надо, чем покойнику? Или я не прав?

У меня ведь даже личное служебное зеркало есть. Правда треснутое и с отбитым уголком, но все же. Вещь, на которою могут позвонить все, желающие полюбоваться моей небритой рожей. Эльфки, например, или просто красивые девушки. Я с надеждой покосился в зеркало и оно послушно отразило физиономию невыспавшегося за день упыря. Судя по синюшным мешкам под глазами, помер этот упырь от последствий прогресса в области алхимии, а именно – процесса дистилляции. Нет, не так, как вы подумали, просто вид после суточного дежурства у меня был такой, словно меня действительно испарили, пропустили через змеевик и сконденсировали заново.

Естественно, никакой рапорт я писать не стал. Какой рапорт, я даже чернильницу из ящика не вытащил бы, она у меня тяжелая, бронзовая. Да и руки словно свинцом налитые, такими только по чей-нибудь морде постучать, а писать – мигом всю бумагу на клочки, а бумага тоже вещь дефицитная. Ну а пишмашинка на участок всего одна, причем раздолбали мы ее настолько, что буквы «и» и «е» она пропечатывать отказывается категорически, а заменять их буквой «ы» тоже нежелательно. Начальство сие не одобряет. Начальство, как и Остап Ибрагимович, не желает принимать рапорта, напечатанные с ярковыраженным эльфийским акцентом. Так что приходится работать руками, то есть ручкой. Хорошо хоть не гусиными перьями.

Я вспомнил, как третьего дня Коробкин с двумя серафимами, кряхтя от натуги, приволок в участок шикарнейший «Гномвуд», который он конфисковал у какого-то барыги. Выяснилось, однако, что сей продукт враждебной механики печатает во-первых исключительно рунами, а во-вторых, бустрофедоном – справа налево, потом слева направо, и обратно. После чего оскорбленный до глубины души Коробкин поднял агрегат над головой, попутно установив новый рекорд участка по подъему тяжестей, и с размаху шмякнул об пол. Пол выдержал, «Гномвуд» – нет.

Кто-то осторожно поскребся в дверь.

Я затаил дыхание и с надеждой прислушался. Может, крысы?

В дверь поскреблись снова, а затем она приоткрылась и в образовавшуюся щель просунулась острая мордочка Печенкина.

– Валь, ты сильно занят?

– Нет, – просипел я, одновременно старательно телепатируя на всех волнах одну-единственную мысль: «Шел бы ты…»

Увы, даже если мои мозги и были способны на что-то, кроме как не вытекать из ушей, Печенкин это проигнорировал. Ему это легко, благо своей фамилии он соответствует дословно – сидит в печенках у всего участка.

– Ну чего тебе?

– Валь, тебя шеф зовет.

– На кой ляд? – вслух полюбопытствовал я. Полюбопытствовал зря, потому что Печенкин наверняка не знает. А если и знает, то ни за что не признается, рожа лопоухая.

– А я знаю? – пожал плечами Печенкин.

– Ладно, – вздохнул я. – Щас. Вот как только, так сразу.

Дверь закрылась. Я снова вздохнул, заглянул под стол и с сожалением убедился, что ни в одной из трех пустых бутылок само по себе ничего не возникло. Только две дохлые мухи и один таракан. Таракан был еще жив. Пока.

Стена кабинетика мягко, но ощутимо содрогнулась. Глухой шлепок, донесшийся из коридора, сопроводил сей катаклизм.

Так, это уже что-то новенькое. Нас что, уже сносят? Или это Смазлику опять нервный подозреваемый попался. Очень они ему часто попадаются – как увидят гоблина за столом, так и норовят стену лбом прошибить. Причем, что характерно, в одном и том же месте. Там уже вмятина здоровущая, надо будет, кстати, сказать, чтоб он ее прикрыл чем-нибудь… образом, например. Хотя нет, не стоит. Еще настучат – пропаганда старого раешного режима…

Я поправил покосившееся зеркало, выбрался из-за стола, прислушался – ничего, само собой, не услышал – и с интересом выглянул в коридор.

– Что за шум, а драки… А-а, привет, Ки.

– Привет, Валь.

Та-ак, все ясно. Славянский шкафчик, косая сажень в морде, поглядел из-под потолка на хрупкую девочку и вежливо попросил ее отойти в сторону, потому как он, дескать, сильно спешит покинуть наши негостеприимные своды. А девочка отчего-то взяла и обиделась. В результате шкафчик резко поменял свою половую ориентацию – не так, как вы подумали, а просто голова его очутилась на полу, а ноги где-то в районе потолка. Интересно, долго он так простоит, прислоненный… нет, недолго.

– Помочь? – предложил я.

– Вот еще, буду я с ним возиться! – Ки распахнула двери в дежурку. – Эй, парни, заберите этого козла.

– Подопечный твой?

– Кто, этот? – Ки легонько пнула бездыханное тело под ребра. Тело никак не отреагировало, целиком погрузившись в изучение себя.

– Нет, не мой, я его вообще не знаю, просто по коридору шла. Может даже и «терпила». Но козел!

Старший престол ангельского благочиния оперуполномоченная Китана появилась в нашем участке два года назад, в день своего рождения. А рождению своему она была обязана одному юному, но очень талантливому чародею, который после просмотра китайской мыльной оперы «Смертельный бой» без памяти влюбился в одну из героинь. И, вместо того, чтобы, как большинство ненормальных людей, нацарапать артисточке пылающее неземной страстью письмецо, решил выколдовать свой идеал. Сам.

Самое забавное, что у него почти получилось. Чего-то он там, понятно, недоучел и во время произнесения завершающего заклятья его вышвырнуло из окна. Этаж был девятый, до земли было далеко, но вместо левитирующего блока юнец выкрикнул-таки последние слога заклинания. В результате приехавшая на место опергруппа застала хладный труп внизу и ровным счетом ничего не понимающую Ки – в пентаграмме наверху. Первые пять дней Ки провела у нас в участке. В ходе проведенного следствия выяснилось, что помимо сногсшибательной фигурки, она владеет русским – с неким очаровательным акцентом и приемами рукопашного боя – в совершенстве. По истечении отведенных законом дней дело было прекращено за отсутствием чего бы то ни было, а подследственная – отпущена на все шесть сторон. Вечером того же дня Ки вновь объявилась на нашем пороге и, мило улыбнувшись, спросила: