Оборотень в погонах

Впрочем, даже сам по себе Гром тоже представлял… фигуру. Таких не сбрасывают с доски небрежным пинком, таких снимают.

Мне, правда, от этого не легче. Я на этой доске, по большому счету, даже и не пешка, а так – щепка отколовшаяся. При удаче, конечно, могу занозить, да кто ж позволит?

Я вздохнул и еще раз перелил из ладони в ладонь горсть сыпучего тяжелого праха.

Все, проехали. Охи-вздохи и прочие стенания – запихать в темный угол и отложить до более спокойных времен, буде таковые все ж наступят. Пошла работа.

В принципе, сложившаяся ситуевина совсем уж непредусмотренной не является. Именуется она на русском бюрократическом «утеря контакта с вышестоящим командованием», и на сей счет существуют у меня вполне недвусмысленные инструкции.

Вот только следовать им отчего-то очень и очень неохота.

Я старательно оттер руки пучком травы и, не оглядываясь, зашагал назад.

М-да. Я бы сказал – паршиво, если бы дело не обстояло еще хуже.

Обратный путь через луг занял столько же, сколько и дорога от остановки – четверть часа, – и все это время я яростно тискал в кармане плаща ребристую рукоятку револьвера. Глупо, конечно – вряд ли наши противники, кто бы они ни были, настолько параноидальны, что оставят наблюдать за пепелищем немагических дозорных. Но кошки на душе скребли.

Мне повезло – пригородный дилижанс подошел к остановке почти сразу же. Более того, мне удалось обнаружить уголок скамейки, не занятый пенсионерами с их воистину необъятными корзинами. Я поднял воротник кафтана, надвинул на лоб шляпу, враз сделавшись похожим на классического лубочного «шпиена» и, закрыв глаза, постарался по возможности отгородиться от шумного мира вокруг и «прокачать» сложившуюся обстановку.

Глупо, конечно, было бы думать, что смерть Грома могла хоть каким-то боком оказаться связана с моими последними делами. Черный маг среднего калибра, а тем более шут-газетер – явно не те фигуры, которые могли бы хоть как-то дотянутся до Грома при жизни, а уж в посмертии-то и подавно. На бывшего полковника были такие дела завязаны…

Стоп! Ну-ка, ну-ка… назад… «такие дела завязаны»?

Да, такие вещи могут резко поднять стоимость человека, особенно в наши неспокойные времена.

Что могло быть завязано на Сумракова? О Парамоше я пока не думал – его подноготная была мне более-менее известна. Визгу и пыли от него бывало, временами, много, а толку – как с приснопамятного козла. Нынче газетерскими разоблачениями мало кого напугаешь. На последних думских выборах кандидаты друг на друга такие ушаты лили, что, казалось, святого можно было бы в черта перекрестить. Ан, глядь – расселись чинно по жердочкам, присосались к кормушке и знай себе чирикают. Небось, спроси – так и не вспомнят, что за околесицу про них говорили, и чего сами с трибун несли.

А что касается последних выступлений неугомонного Парамоши – ни гаримовцы, ни корсуньские не посмели бы поднять руку на Грома. Тогда что же – чернокнижник?

Сумраков Глеб Никитович, лицензированный маг «общего профиля», как любят у нас нынче туманно выражаются, имел несколько «делов», среди которых, как мне помнилось, самым крупным было товарищество «Ыырсын и сын», занимавшее разнообразными экспортно-импортными операциями – проще говоря, гнавшее из-за большого бугра бочки всякой алхимической дряни – навстречу такому же потоку продукции бывшей раешной промышленности. Непроизносимое же имечко в названии товарищества объяснялось тем, что булькающие бочки следовали по территории бывшей Стройки якобы транзитом – и, соответственно, не облагались пошлинами – до границ одной из то ли кавказской, то ли алтайской свободно-базарных зон, где их содержимое резво разливалось Ыырсыном, сыном и всяческими их родичами в более мелкие емкости и снова отправлялось в путешествие по родным просторам – но уже как произведенное в свободной Россиянии и опять-таки ввозными пошлинами необлагаемое.

Понятно, что не один господин Сумраков промышлял столь прибыльным способом, да и с этой, отдельно взятой коровы, наверняка имел далеко не весь надой – но и не самую маленькую ложку в общей миске. Плюс еще доля в «Виго-банке», плюс еще несколько заморочек поменьше… Да и в луневской банде – не люблю я это новомодное словечко «группировка»! Какие это нафиг, прости Господи, группировки?! Тоже мне, группа армий «Юг»! – покойный был далеко не последней «шестеркой», а скорее наоборот, лицом приближенным, обласканным и облеченным доверием главаря. Соответственно и доходы от этого занятия…

Самое забавное в этом деле то, что, мнилось мне, заказал Глебушку кто-то из своих, луневских. То ли кого-то из подручных жаба заела, то ли самого Сумракова, так что хапнул не по чину или просто не поделился с кем надо. Уж больно подробную раскладку дал мне Гром на клиента. Вряд ли он стал бы держать в его окружении своего человечка – не того ранга фигура, уж скорее сам Сумрак оказался бы на крючке у бывшего инквизитора. А если бы вдруг и завел, то не стал бы мне его светить – выдал бы необходимый для работы минимум, а дальше танцуй сам, Сева, чай, оно не в первый раз.

Смущало меня только одно – Сумраков был черным магом. Не Альхазред, конечно, и не Маркиз, но долгое общение с демоническими силами даже сереньким, в сущности, людишкам придает некое мефистофельское величие. По большей части напускное, но всякое бывает. Колдуны средней руки откалывают иногда такие номера – диву даешься, ей-богу! Мщение из могилы, кровавая рука, змеящаяся в тумане… вот шуточки в стиле этих юмористов-висельников.

Кстати! А с чего я вообще взял, что Гром мертв?

Понятное дело, что после «огненных шмелей» тела не осталось. После них даже ауры не остается, выгорает напрочь. Наш взводный чародей в ту пещеру, помню, зайти не мог – говорил, незримое пламя глаза палит. Но нигде не сказано, что этой ночью Гром был дома. Старый хитрец мог уйти из этой ловушки…

Но тогда мне придется его искать. Нет – придется найти. Или того, кто займет место Грома. Это называется – «налаживание контакта с командованием».

И не стоит торопиться. Что там я вчера сгоряча наобещал Шару? Встретиться с заказчиком? Вот этим и займусь. Не заходя в магазин – иначе придется объясняться с напарником, а я сейчас не в том умонастроении, чтобы беседовать о (возможной, черт!) гибели Грома спокойно.

Я придирчиво оглядел рукав камзола, по которому только что прошлась плетеной корзиной гренадерского вида старуха. Будем надеяться, что господин Туруханов меня простит.

Валентин Зорин, четверг, 17 июня

– А ты что приперся? – рявкнул на меня Никодимов, и сипло закашлялся, давясь сигаретным дымом.

– Что такое, Павел Кузьмич? – миролюбиво осведомился я, присаживаясь за перекошенный стол.

М-да-а. Если уже у следователей из городского благочиния такие развалины бумагу держат, то нам, районным, след молчать в тряпочку и не высовываться с капитальным ремонтом. Надо будет, пожалуй, поблагодарить перед этапом тех поджигателей, когда и если мы их поймаем – новое помещение они нам обеспечили. О цене я старался не думать.

А если добрейшей души Никодимов начал на старых знакомых бросаться, значит, случилось нечто из ряда вон. И недавно – иначе я бы уже прослышал.

– А ты не?.. – Никодимов раздраженно махнул рукой, отчего сизые клубы поплыли причудливыми куфическими узорами. Я попытался задержать дыхание – в тесном кабинете можно было вешать топор. – Точно, вы же погорельцы теперь, не до того… Петрикова знаешь?

– Какого Петрикова?

– Замминистра лесной промышленности. Нет? Его похитили третьего дня. – Павел Кузьмич вздрогнул. – Ни переговоров, ничего… Всех на уши подняли… Нашли его сегодня.

– Где?

– В парке у часовни Алексия Набольшего. Сам знаешь – там слонов выгуливать можно, не заметят. Если бы не руна…

Он замялся. Я с трудом нашарил его взгляд своим, и рука моя, как бы против воли, вывела на завалявшемся поверх официальных пергаментов листе бумаги два размашистых росчерка. Невидимые, они все равно жгли глаза.

– Вот-вот. – Никодимов ожесточенно затушил «беломорину». – Как эти поступали с нарушителями границ – знаешь?

Я знал. К сожалению своему. Есть такое заклятие – орденские риторы именовали его «время, вперед!», хотя вообще-то оно состоит из девяти гласных, три из которых неотличимы для человеческого уха, зато раздельно воспринимаются теми, кто, собственно, и придумал немудрящие чары, заставляющие любое растение за считанные часы из семечка превращаться в крепкий росток или саженец. Вполне безобидное заклятие. Если только семечко при этом не находится в чьей-то грудной клетке. Я не стал спрашивать, был ли несчастный Петриков еще жив, когда заклятие вступило в силу – есть вещи, о которых лучше не думать.

– И что это было?

Когда имеешь дело с фанатиками, важна порой бывает каждая мелочь. Язык деревьев, как и язык цветов, достаточно универсален. Осина презрения? Дуб стойкости намерений? Гибкое упрямство вяза?

Павел Кузьмич оперся обоими ладонями о стол, словно пытаясь закрыть ими начертанную мной невидимую руну.

– Мэллорн.

– О-ой! – выдавил я.

Это было очень плохо. Мэллорны растут только в границах эльфийских пущ. Если мэллорн прорастает в самом сердце Москвы… то посадившие его объявляют всем, способным понять язык их безумия, что не успокоятся, пока эта земля не отойдет им. А случиться это должно, покуда не засохнет от старости посаженное дерево.

Мэллорны, правда, живут очень долго. Но меня это не успокаивало. Никодимова, как я понимал – тоже.

– И что теперь? – поинтересовался я без особой надежды.

– А что? – передразнил меня Никодимов. – Как всегда – план-перехват, посты на трассах, понты на цырлах… Я другого боюсь. Боюсь, что опять начнется. Взрыв на Манежной помнишь?

Я молча кивнул.

– Ну вот, – пожал плечами Павел Кузьмич. – Есть данные… Да что я тебе втираю – случайно одного поймали, по глупости попался, так вот – при нем два снаряженных талисмана было. В сумме, саперы говорят, килогейста на три. Еле расколдовали, со старшого, силы Томина, ты его не знаешь, семь потов сошло. Чуешь, чем пахнет? Это уже не игрушки механические, это современное чародейство.

– Помноженное, – добавил я мрачно, – на очень древнюю злобу.

– М-гм, – кивнул Никодимов. – Так ты чего явился? Не по старой же дружбе?

Я покраснел. Знакомых по прежнему месту службы мне всегда неловко было навещать, несмотря на то, что я, в сущности, послужил козлом отпущения за всю группу.

– Так до дела Сумракова у вас, Павел Кузьмич, руки не дойдут? – поинтересовался я.

– Может, и дойдут, – неопределенно отозвался следователь. – А твоя-то какая корысть?

– А я веду дело Парамонова, – сознался я.

– Этого… из «Светской хроники»? – изумился Никодимов. – Опять Невидимка, что ли?

Пришла моя очередь кивать молча и грустно.

– Вот сволочи! – Никодимов погрозил потолку мощной фигой.

Я его понимал. Все попытки свести дела Невидимки в одно наталкивались на чье-то стойкое противодействие, притом что никто так и не понял – чье. Можно было подозревать, что у неуловимого киллера есть покровители на Самом Верху, если бы его «клиентура» не свидетельствовала об обратном. Жертвами его становились люди хоть и влиятельные, но не столь важные, как даже несчастный Петриков.

Но пока что каждым эпизодом в длинной цепи похождений теневика-убийцы занималась своя команда.

– А у тебя, небось, вся документация – в дым? – Павел Кузьмич снова уставился на меня. – И что?

– У вас ведь должны быть материалы по его прежним делишкам? – с надеждой спросил я. – Ведь не может не быть!

– Есть, – согласился Никодимов. – Хочешь пока покопаться в старье, покуда протоколы наново не переснимут? Ну, копайся, Бог в помощь. Мы так ничего не отыскали… – Он похлопал себя по карманам. – А, пропасть! Зажигалки нет? Помню, ты при себе вечно таскал.

Старик не ошибся. Я не курю – при моем чувствительном обонянии это занятие сродни мазохизму – но зажигалку и правда ношу в кармане для немногих курящих сослуживцев, а больше – для создания дружеской атмосферы, поскольку свидетели и подозреваемые с перепугу начинают одинаково смолить, точно пароходы.

– Все та же «зиппа»? – поинтересовался Никодимов, принимая от меня блестящую железку.

– Нет, Павел Кузьмич, – Я покачал головой. – Та совсем погнулась, проще было новую купить.

Старик перещелкнул пластинкой. На миг две половинки гравированного на нержавейке символа – печати огня – совместились, вспыхнув пламенными нитями, и так же быстро остыли, когда пружина вернула подвижную часть узора в прежнее, безопасное положение. Никодимов отнял от зажигалки очередную «беломорину» и с отвращением затянулся.

– Вот что, Валя, – бросил он. Я не обиделся – старик принадлежал к тем немногим, кому я позволяю называть себя фамильярно. – Бери ты, к шутам, эти материалы, и тащи, что тебе надо, на размножение. Только чтобы из отдела оригиналы не выносить. А то мало ли…

Я покивал. Все-таки копия, снятая магически – это одно, а замылить официальный документ – это только начальство может, власти, начальства и ангелы предержащие, а нас за это хорошо если увольняют. Хотя народ и без того распустился. Вон, при бывш. святом Иосифе основная мера наказания была – смертная казнь с последующими каторжными работами. И преступность, между прочим, падала неуклонно… но я отвлекаюсь.

– Хорошо, Павел Кузьмич, – ответил я. – Мне, в принципе, больше заключения и сводки нужны.

Зажигалку я вернул в карман. Дорогая вещь, по моей зарплате особенно. Правда, китайские поделки покупать дороже обойдется; в Поднебесной огнедышащих дракончиков рисуют теплостойкой краской на бамбуке – на десятый раз или краска сойдет, или бамбук прогорит. И теряются они, легкие, бесперечь. А «зиппо» берешь в руки – маешь, как говорят братья-славяне, вещь.

От Никодимова я выходил, сжимая в руках тощую стопку бумаг. Материалов оказалось до обидного немного – Невидимка, как я уже усвоил, ловко заметал следы. Правда, мысли мои в тот момент были заняты несколько иным. Если Парамонов сорвал с ветки свою спелую сенсацию где-то в полунезависимой Биармии, и одновременно с этим в первопрестольной вновь начинают бесноваться эльфийские террористы… нет ли тут связи?

Чем ближе я подходил к ближайшему порталу, тем больше мне казалось, что связь есть, да еще какая прочная, и от этой мысли меня трясло все сильнее. Эльфы Биармии – это вам не кавказские орки, несколько кланов которых по сю пору ведут нескончаемую партизанскую войну с федералами. У тех нет ничего, кроме кровожадной мстительности да шаманского колдовства, питаемого жертвоприношениями пленников. Обиды эльфов старше, а мудрость – древнее. Те из Перворожденных, кто так и не научился жить обок с недолговечными племенами, – по счастью, таких немного, – питают к нам демоническую ненависть, и ей же учат своих юнцов. А дивьи чары до сих пор почитаются среди сильнейших, несмотря на все успехи научного чародейства.

Всеволод Серов, четверг, 17 июня

– Значит, Вальтер Павлович, рыбки… – задумчиво проговорил я, оглядываясь.

– Н-ну… можно сказать и так, – почему-то неохотно согласился мой собеседник.

Я оглянулся, оценивая обстановку. Собственно, обстановки как таковой не было. Будущая контора – Вальтер Туруханов (вероятно, крещен он был лет тридцать назад Владимиром, ну да Бог ему судья) упорно называл ее на западный манер офисом – располагалась аккурат напротив старой, на том же втором этаже монументального уродства, в своем предыдущем воплощении служившего обиталищем печально знаменитому на всю Стройку институту орденской экклезиологии. Ладаном попахивало до сих пор, невзирая на прошедшие годы и текущий ляхремонт. Очевидно, господин Туруханов решил подсуетиться заранее, пока стены, как и планы, еще можно безбоязненно ломать. Похвально.

– И что вы хотите получить? – поинтересовался я напрямик.

– Ну… – Управляющий замялся. – Я, собственно, не оформитель…

Чем дальше, тем меньше нравился мне этот человек. Вел он себя совсем не так, как положено вести себе деловым людям нового строя – наглым, уверенным, так и нарывающимся на пулю. Может, зловещая атмосфера пресловутого института довлела над ним, может, что еще, только г-н Туруханов проявлял все признаки узника нечистой совести. Он потел, мямлил, не знал, куда девать руки, прислонялся к брошеному разгильдяями-ляхами барахлу, поминутно пачкаясь в известке, одним словом, мандражировал вовсю.

– Тут я вам, знаете, не советчик, – развел я руками. – Я и сам в дизайнеры не рвусь. Вы мне покажите, куда хотите поставить аквариум.

– У нашего интерьерщика, – Вальтер Туруханов обвел взглядом захламленный пол и белоснежные стены, – была идея вот здесь, в перегородке – тут у нас будет перегородка – разместить аквариумы… вдоль всей стены, соответственно. Сможете?

– Господин Туруханов, – терпеливо повторил я, – наша фирма сможет все, что вы запросите. Вопрос в том, чтобы вы не пошли на попятный, когда дело будет сделано. Вы же понимаете – аквариумы придется делать на заказ. Опять-таки – задняя стенка тоже будет прозрачной, или нет? Как будут оформлены оба помещения? Мне ведь нужно грунт подобрать, растения, рыбок, в конце концов… вы хотите морской аквариум, под коралловые рифы, или пресноводный? Не знаете?

Туруханов беспомощно покачал головой.

– В конце концов, чем ваша фирма занимается? – не выдержал я.

– Торговля стратегическими материалами, – отрубил мой заказчик, внезапно посуровев.

Я мысленно проклял свой длинный язык. Сколько раз у меня срывались с крючка такие, простите за каламбур, рыбки, а все из-за дурацкого любопытства.

– Это я к тому, – подавляя смущение, заявил я, – что некоторые предпочитают тематические аквариумы. Например, в конторе одной фирмы, торгующей сантехникой, стоит соответствующий водоем – дно в виде пузырьковой ванны, и трубы вместо водорослей.

Чистая, между прочим, правда, только не я эту красоту делал.

– Боюсь, нам это не подойдет, – вздохнул Туруханов. – Был проект отделать стены нашим товаром, но вы же понимаете – тут людям работать, да и посетители… всякие бывают, не хочу сказать ничего дурного…

«Хочешь-хочешь», подумалось мне. И тут в голове у меня щелкнуло. А щелкнув – слетело с языка раньше, чем я успел подавиться:

– Самоцветы! Экспорт самоцветного сырья – теперь я вспомнил вашу фирму.

Туруханов благосклонно кивнул, а я чуть не покраснел. Вот уж вправду – вспомнил. Странно, как у меня только из головы вылетело! Наверное, я не сразу связал название с многочисленными репортажами в газетах и по эфиру, потому что не верил, чтобы предприятие такого размаха нанимало оформителей по заштатным лавочкам. Впрочем, не боги горшки обжигают…

А если разобраться – таких сволочей и подоить не грех. Гонят, паразиты, уральские камни глыбами на запад так, что порталы лопаются, без обработки, без полировки, как тупое безволшебное сырье… и плевать им, что истощаются карьеры и штольни, что последнюю огневушку-поскакушку в Нижнекамском магопарке держат на искусственном вскармливании сусальным золотом, что отношения с тамошними карлами-сиртя у нас из-за этого портятся постоянно. А благочиние наше замечательное вместе с прокуратурой стыдливо отводят глазки, потому что принадлежит эта шарашкина контора, вместе с десятками таких же, к деловой империи небезызвестного Олега Кленова, который пресловутым Ледащицким и Баронам уступает только в наглости, но отнюдь не в бессовестности или размерах состояния… Ну, вы у меня еще расплатитесь. Я вам такой счет выставлю, что фининспектор бы кровавыми слезами заплакал.

– Мы, согласитесь, компания известная, – умным голосом заметил Туруханов, – и хотелось бы, чтобы заказ был выполнен в наилучшем виде.

– Я еще раз повторю – сделать можно все, – парировал я. – Вопрос в том, чего вы хотите. Кстати, об отделке – самоцветный щебень в качестве грунта может смотреться очень стильно, – волшебное слово, действующее на столичных жителей гипнотически, – но нужно быть очень внимательным в подборе минералов.

– А рыбкам это не вредно? – с любопытством осведомился Туруханов.

– Смотря что, – пожал я плечами. – Конечно, малахит лучше в воду не кидать… а вот крошку разноцветной яшмы – легко. Особенно если подобрать по оттенкам, чтобы грунт менял окраску из одного края аквариума в другой.

Заказчик клюнул. Это я по глазам понял. Взгляд Вальтера Туруханова забегал по несуществующей покуда стене, примеривая будущие аквариумы и выкладывая мозаики из пестрых камушков.

– Но тогда, – я продолжал ковать железо, не отходя от кассы, – придется поставить фильтратор, иначе начнет скапливаться ил, и вид будет неопрятный. А спрятать в той же перегородке, вместе с компрессором…

Туруханов покивал, делая вид, будто разбирается в фильтраторах не хуже, чем в сортах халцедона.