Героиновые пули

«— Нет, Трофимов не подойдет. Он ещё зеленый. Если уж двигать, то Турчака».

Теперь с облегчением должен был вздохнуть Марусич. Его карта играла. Конечно, Турчак — проститутка, подстилается под каждого, в чьем кармане бренчит деньга, но в чем ему не откажешь, так это в умении выглядеть во всех случаях целомудренно. Сношаясь с ним, каждый втайне думал: уж эта курва моя, и только моя. На деле, как достоверно знал Богданов, майор флиртовал по меньшей мере с тремя покупателями его услуг и офицерской чести.

«— Не стану спорить, Анатолий, тебе виднее. Только не тяни.

— А ты не торопи.

— Только убирать его надо чисто. — Марусича что-то явно беспокоило. — Если у Богданова найдется заступа в кругу министра, могут возникнуть нежелательные сюжеты…».

Волков засмеялся — хриповато, неестественно.

«— Знаешь, как говорят в Одессе? Не учи меня жить. Из коллегии уже два раза подсказывали: надо Богданова представлять на генерала. Должность позволяет. Я с этим тяну. Зато каждый раз докладываю о его проколах. Мелочи, вроде, но впечатление создается…».

Богданов выругался. Кира зажала ему рот ладонью.

— Это что, для тебя новость? Я давно говорю: надо разбираться и с Волковым и с Турчаком.

Она протянула руку и выключила звук.

— Там больше нет интересного.

Они пробыли вместе до позднего вечера. Долго лежали рядом, нежно касаясь друг друга. Кира положила голову на его грудь — ласковая киска-мурлыка, и водила пальцами по животу, слегка касаясь тела ноготками. Богданову нравились эти осторожное возбуждающее царапанье.

— Так что ты решил? — Кира спросила и напряженно замерла, ожидая ответа.

— Как думаешь, сколько у меня времени? На ответный ход?

— В неделю они такое дело не сделают. По меньшей мере уйдет месяц. При хорошем для нас раскладе можно набавить ещё дней десять. Министерская мельница мелет медленно…

Она знала что говорила. У ласковой киски был острый аналитический ум и отличное знание тайных пружин, приводивших в действие механизмы управления конторой.

Богданов притянул Киру к себе.

— Иди сюда. Месяца я ему не оставлю.

Уже давно Кира стала для Богданова не просто партнером в минуты сладостной близости. Она оказалась той закваской, которая заставляла бродить жизненные силы мужчины, превращая сладкий виноградный сок в дорогой искристый, бьющий в голову напиток.

Близость с Кирой всякий раз возбуждала Богданова и заставляла разжиматься пружину его активности и инициативы.

Богданов был заводным и этим во всем походил на отца. Тот свои действия продумывал загодя, отрабатывая в уме детали и тонкости, но браться за дела не спешил — прикидывал, раскачивался, внутренне боролся с собственной инерцией. Чтобы заставить его заняться чем-нибудь по хозяйству, мать несколько часов подряд накручивала его, переходя от ласкательности к взрывному кипению ярости.

— Василек, Васенька, дровишки иссякли. Что делать-то, родненький?

Что делать было ясно, но отец все намеки пропускал мимо ушей. Потому мать повторяла свое с регулярностью стука маятника.

— Василек, дровишки бы… — Тук. Тук. Тук. Васенька, я думала ты уже собрался… — И вдруг, как сорвавшийся со стопора будильник: — Тр-р-р-р! Васька, расшиби тебя колотун, кто жрать сейчас просить будет?! Оторвешь ты жопу от стула, в конце-концов?!

И тогда отец заводился как застывший на морозе движок: сперва тихо-тихо, потом резко брал обороты и пошло, пошло, понесло! Вылетал во двор, топор взлетал над головой и затукало, застучало: тяп! тяп! И гора чурбаков росла вокруг с ужасающей быстротой, но отца уже ничто остановить не могло: его прорывало. Энергия так и перла наружу со стуком топора и вдохновляющим «хаканьем» дровосека. И только наступавшая темень заставляла отца отложить топор.

Точно таким же был Богданов-младший. По натуре — танк, — сгусток мощи, стали и огневого напора, но тоже заводной.

— И все же не тяни.

— Не буду.

Уже забилась, застучала в висках напряженная сила уверенности — знакомый с детства симптом рождавшегося стремления драться.

С ранних лет Андрюха Богданов драться не любил, старался избегать любых схваток, но страха ни перед стычками ни в них он не испытывал. Однажды, ещё ни разу не испытав себя в кулачном противостоянии, по дороге из школы он попал под руку Коляну Грымзе — тупоголовому деревенскому ублюдку с некомплектом шариков в кудлатой башке. Школы Грымза так и не окончил, хотя шесть лет провел в трех классах — первом, втором и третьем. Все остальное время после школы Грымза, как говорили в деревне, занимался «садоводством» — околачивал груши. И терроризировал всех, на кого падал взгляд.

По характеру Грымза был бродячим псом — злым и мстительным. Он мог неожиданно броситься на первого встречного пацана и ни с того ни с сего вломить ему плюху, после которой трудно бывало прийти в себя. Ударив, он от переполнявшего его восторга реготал по-ослиному — громко и противно.

Андрюха в тот раз заметил Грымзу с опозданием и не смог свернуть в сторону. Пришлось идти навстречу.

Грымза такой шанс упустить не мог. Он коротким тычком ударил Богданова поддых.

Андрюха не ощутил боли. Он инстинктивно отпрянул, и кулак Грымзы лишь обозначил тычок. Но злость у Андрея вспыхнула с неожиданной силой. Лицо оплеснуло внутренним жаром. В висках застучало, забилось незнакомое ранее ощущение…

У ног Андрюхи лежал силикатный кирпич. Миг, и он оказался в руке.

Грымза стоял, ощерив желтые прокуренные махоркой зубы, и по-ишачьи реготал. Он ничего не понял, когда кирпич влип прямо в его узкий прыщавый лоб.

— Гы-ы… и-и…

Ишачье ржание оборвалось на тонкой скулящей ноте. Грымза плашмя, не сгибаясь, как подрубленный кол рухнул на спину и задергал ногами. К счастью, не обремененный излишним весом мозгов, которые способны сотрясаться, он тут же открыл глаза.

— Ты чо, малый?..

Богданов улыбнулся, вспомнив далекое и почти забытое детство.

— Куда ты ушел?

Кира потрясла Богданова за плечо. Она привыкла, что уходя в раздумья, он словно впадал в оцепенение.

— Я здесь. — Он засмеялся. — Раз уж надо — пойду на вы.

— С чего начнешь?

— Не бери в голову. Умные начинают с самого малого. Зачем мне быть исключением? Как говорят, по зернышку, по зернышку…

Кира радостно засмеялась и притянула его за крепкую шею к себе.

— Разве орлы клюют зернышки?

Он засмеялся вместе с ней.

— И все же, давай начнем с самого малого…

* * *

— Леша, у тебя чеченский синдром.

Это так говорит мама.

Алексей Моторин её уважает. Мать женщина волевая, умная, добрая. Как-никак — хирургическая сестра. После смерти отца одна будто рыба об лед билась, но двух сыновей подняла, поставила на ноги. Колька, конечно, если брать по возрасту, ещё заготовка, ему только шестнадцать, а вот он, Алексей, уже выучился, окончил военное училище, успел побывать в Чечне. И вернулся оттуда живой, здоровый. Между прочим, без какого-либо синдрома, тьфу-тьфу!

Почему мама говорит, что он у него есть? Да все крайне просто. Уволившись из армии, которая все больше превращалась в шарагу безденежных оборванцев, Алексей поступил на службу в отдел охраны коммерческой фирмы. И снова взял в руки оружие. Где тут синдром? Только верность профессии.

Учился Алексей на военке с толком, не сачка давил, все делал с соображением — для себя, для живота своего военное искусство осваивал. Потому что знал — если не подфартит, года три-четыре будет Ванькой — взводным трубить. А это значит, что он не генерал-вор Кобец и не адмирал-вор Хмельнов, за которых другие все делали, которым все прислуживали, сами подносили, им вручали и ещё приговаривали: «Уважаемые господа военачальники, возьмите, будьте добры. Конечно это ворованное, но зато от всей души!»

Со взводным такого не бывает. С него каждый, кто чуть выше стоит, — а над ним все стоят выше, — норовит лыко содрать, свои заботы на чужие плечи переложить. И называется такая система субординацией. Против неё не попрешь, не выступишь: она в законе прописана.

Короче, знал Алексей чего от службы ждать, и Чечня для него обошлась без серьезных потерь.

Конечно, были моменты, когда и мандраж нападал и отчаяние ощущалось, но лечь с перепугу и лапки кверху, чтобы и себя загубить и людей своих под удар поставить, у Алексея не случалось ни разу.

Это, как ни странно, иногда доставляло даже минуты не очень приятные.

Был недавно Алексей в гостях у однополчанина Миши Бычкова. Тот встретил его на автобусной остановке и провел к себе, пристукивая деревянной ногой.

Они посидели, по маленькой приняли, стали вспоминать былое.

— Почему тебе все время везет, а мне нет?

Бычков смотрел на Алексея глазами, полными страдания. Ну что можно ответить товарищу на такой вопрос? Как объяснить подобную игру жизни — одному отрывает ногу в городе, можно сказать на асфальте в стороне от места, где гремели бои, а другой выходит из пекла в обгоревшей, насквозь прокопченной дымом куртке, с автоматом, в котором рожок магазина смят осколком гранаты, а на нем самом ни царапины, если не считать ссадины на суставе указательного пальца, которую он сам же себе и учинил?

— Дело в том, Миша, — Алексей говорил серьезно, и в голосе слышалось покаяние, будто он был обязан виниться перед товарищем, — ты смелый, как черт. А я трусоватый. Ты лез в огонь напропалую. Я тебе даже завидовал. Потому что сам так не могу. Делаю все с опаской. Как говорят — семь раз стараюсь отмерить…

Было видно, что такое объяснение несколько утешило Бычкова.

— Это правда, — сказал он. — Смелости у меня хватало. — И вдруг он опять помрачнел. — Вот ума — этого маловато. За что я воевал? Да ни за что. Научили стрелять, нацепили погоны, дали в руки автомат и — уря-я! Что в итоге? Ни славы, что родину защищал, ни денег, за то что стал поганым наемником у дурацкой власти. Даже на хороший протез компенсации не заработал. А ты — умный. В дерьмо не лез…

Ё-моё, хер с бандурой! Как это он, Моторин, не лез в дерьмо, если его туда по шею загнали силой высокого приказа, а он не мог самостоятельно выбраться из той выгребной ямы, не став дезертиром и нарушителем присяги?

Самый бы подходящий момент возразить однополчанину, да вот нужны ли тому его оправдания, если их перевешивает собственная, неизвестно кому пожертвованная нога?

И уж никогда Бычков не возьмет в расчет, что Алексей Моторин, рисковал не меньше, чем остальные. Это ведь только он сам помнит, что было с ним и какие беды висели над его головой.

Кому расскажешь, как под Шалажами, в горах, где-то чуть ниже отметки 760, он по глупости чуть не влип в поганое дело?

И все потому, что поддался чувству нестерпимой жажды.

Солнце в тот день палило нещадно. А солдат — существо сугубо вьючное. Это про него ещё в древности было сказано: «Omnia mea mecum porto» — «Все мое ношу с собой». Пот и усталость он тоже на себе таскает. Таскает и терпит. Но вот вдруг в каком-то месте ефрейтор Сонин, здоровый, вечно голодный, всегда потный и готовый пить все, что попадает под руку — воду, водку, пиво — лишь бы дали побольше, вдруг огляделся и заорал:

— Товарищ лейтенант! Я это место знаю. Здесь рядом родник. Ох и вода!

Подумать бы командиру, но одно слово — жажда.

— Возьми канистру. Я тебя провожу.

Можно было и кого-то из солдат послать с Сониным, но Алексей на себя взял эту обязанность. Хотел на всякий случай присмотреть, где здесь родник. Мало ли когда ещё пригодится?

Короче, едва они двинулись, их тут же и прихватили чеченцы.

У Сонина в руках по канистре, ему автомат даже тронуть не удалось. А самому Алексею из-за дерева в пузо воткнули ствол «калаша» — не дергайся, сраный федерал!

Если бы Алексей хоть секунду промедлил, никто не сказал бы, чем все окончилось. Но он среагировал быстро, без раздумий и колебаний.

Левой рукой Алексей сгреб чеча за лацканы куртки и к себе придвинул. Получилось вроде бы грудь на грудь.

В кулаке у Алексея граната. Он зубами кольцо зажал и выдернул. Усики у чеки сжать как следует не успел, пришлось дергать с силой. Губу раскровенил, но это дело второе. А первое — он гранату к чужой морде придвинул, в щеку вдавил. Сказал, ну очень холодно, чтобы даже последний дурень понял:

— Теперь, абрек, тебе новые зубы потребуются.

Чеч сразу уразумел. Должно быть по глазам Алексея все что надо понял — они у него были злые, безжалостные. Человек с такими глазами на все способен. Ко всему не пахло от русского страхом. Потому, если кто-то трусит, он даже пахнет иначе, чем смелый. Это каждый знает, кому доводилось видеть испуганных людей лицом к лицу.

Чеч сам не трус, но в животе у него вдруг похолодело: чего доброго ослабит хватку этот русский дурак, и отскочить не успеешь.

Стараясь не показать испуга, чеч предложил сделку:

— Э-э, командир, давай хорошо разойдемся. Мирно. Ты смелый. Я таких люблю…

Алексей понял: старший козырь у него. Раз так, то свою игру он может заказывать смело.

— Значит, жить не надоело?

— Не, — чеч говорил по-русски чисто, без малейшего намека на типичный для кавказцев акцент, — не надоело.

— Тогда так. — Алексей обдумывал тактику. — Скажи своим, пусть отпустят моего солдата. Это раз. Опустят оружие — это два. Солдат наберет воды и мы идем с тобой до моих людей.

— А ты меня там в мешок?

Чеч ещё сохранял остроумие. Это Алексею понравилось.

— Выбора у тебя нет. Ты либо веришь мне, либо мы сыграем тяжелый рок.

— Все, я тебе верю.

Они двинулись к «броне», тесно прижавшись друг к другу.

Было тогда у Алексея желание взять чеча за зебры, прижать и как тот сам говорил: «в мешок». Но это президент может пообещать и не выполнить — он не офицер, он всенародно избранный и понятие о чести у него свое собственное. Себе нарушить слово Алексей позволить не смог. Только и было, что они потом вволю попили водички. А чеч на прощанье крикнул:

— Ты, лейтенант, бабахнутый! Я бы умер — тебя не отпустил.

Наверное, горская честь тоже особая.

После войны Алексей подал рапорт на увольнение. Ну её на хрен такую армию, где не платят денег, где генералы воруют, а солдаты пухнут от голода. Пусть там дураки служат. А опять позовут взять оружие — тут ещё придется посмотреть, куда его правильней повернуть. Вот такое офицерское мнение.

Службу себе Алексей нашел почти сразу. Это с виду армия велика, а коснись — многие в ней знают друг друга и могут сказать, кто чего в переделке стоит. Алексея по рекомендации комбата, с которым они в Чечне побывали, взяли в службу безопасности коммерческой фирмы.

Работа у Алексея не пыльная, хотя несколько нудная. Он сопровождает грузы, которые перевозит фирма. В его обязанности входит охрана транспорта от любых посягательств. На ношение оружия фирма выправила Моторину специальное разрешение, и он ходит вооруженный.

Полгода службы прошло без приключений. Москва — не Чечня. Так во всяком случае считал Алексей. Пока его не клюнул петух в проклятое место.