Там вдали, за рекой

- Замолчишь ты?! - привстал с крыльца Степан.

Санька метнулся к сараю, взлетел на крышу, поднял за собой лестницу и с победным видом уселся у голубятни.

- Циркач! - усмехнулся Степан.

- А ты бешеный! - крикнул сверху Санька. - Может, холеру подцепил!

Степан мрачно молчал. Вот жизнь!.. Как в кинематографе. Сидишь в каком-нибудь "Арсе" или "Паризиане" и смотришь на экран. Плывет лодочка, светит солнце, ивы клонятся к воде... Вдруг - трах-бах-тарарах! Гром, молния! Лодка вверх дном. "Спасите, погибаем!" Скрипка рыдает, пианино надрывается. Так и с Глахой! Жила во дворе и жила, что она есть, что нет, играла с мальчишками в расшибаловку, лазила по чердакам, коленки исцарапаны, заденешь - она в драку. И вот пожалуйста! Санька и тот зубы скалит. Хватит! Сегодня пойдет в райком, к дяде Ване Зайченко. Пусть отправляет на фронт с рабочим отрядом. Не отпустят, сам сбежит. Под вагоном, на крыше... Все равно!

- Степа! - окликнул его Санька.

- Ну? - отозвался Степан.

- Гляди! Видал фигуру?

Сначала Степан увидел овчинный треух. Это в июле-то! Из-под треуха падала на лоб льняная челка волос, виднелись голубые щелочки глаз, как мукой припорошенные белыми короткими ресницами, вздернутый нос, круглые щеки - поросенок какой-то молочный! Пиджачок на нем с чужого плеча, вместо онуч - солдатские портянки, новенькие, неразношенные еще лапти. В руках он держал фанерный чемодан, к нему веревкой были привязаны большие, аккуратно подшитые валенки.

Паренек в треухе постоял у ворот и нерешительно двинулся к Степану. Степан, заложив ногу за ногу, развалился на крыльце и, прищурясь, смотрел на него.

- Это какой дом будет? - спросил паренек.

- Деревянный, - ответил Степан.

Санька наверху фыркнул. Паренек неодобрительно покосился на него и сказал Степану:

- Вижу, что не железный. Номер какой?

- Ну, шестнадцатый это номер, - снизошел Степан. - Кого надо?

- Зайченко надо... - вздохнул паренек. - Ивана Емельяновича.

Санька присвистнул и спустился на нижнюю ступеньку лестницы. Степан с интересом поглядел на паренька.

- Он тебе кто? - спросил Степан.

- Дядя он нам, - не сразу ответил паренек. - Пройти к нему как?

- А нет его дома! - сообщил Санька. - Ни его, ни тети Кати.

- Оказия... - Паренек почесал затылок под треухом. - Стало быть, ждать надо.

Поставил чемодан подальше от Степана, уселся на крыльцо и опять длинно вздохнул.

Степан усмехнулся и сказал:

- Чего вздыхаешь, как пономарь?

Паренек промолчал и подвинул чемодан к себе поближе.

Из барака вышла Глаша, посмотрела сверху на треух, смешливо втянула голову в плечи и, присев рядом со Степаном, протянула ему клочок газеты со щепоткой махорки.

- Откуда?! - обрадовался Степан. - Ты разве куришь, Глаха?

Глаша смотрела, как он жадно нюхает махорку, бережно разравнивает ее на обрывке газеты, мусолит языком самокрутку, потом только сказала:

- Курю. Давно уже...

Паренек в треухе плюнул.

- Ты что? - удивился Степан.

- Девка - и курит!.. - уничтожающе посмотрел на Глашу паренек. Срам!

- Тебя не спросили! - с вызовом ответила Глаша. - Деревня!

- Но, но! - басом вдруг пригрозил паренек. - Полегче!..

- Не нокай! - Глаша поднялась с места. - Не запряг!

Она стояла перед пареньком, чуть согнув в локтях длинные руки и сжав их в кулаки, спина сгорбилась, в глазах загорелись рыжие огоньки.

- Ишь выгнулась... - Паренек в треухе сгреб свой чемодан и отошел в сторону. - Кошка дикая!

Глаша особой походочкой, будто пританцовывая, прошлась перед пареньком и опять уселась рядом со Степаном. Степан улыбался и попыхивал самокруткой.

Была бы такой всегда - и никаких осложнений в жизни. А то напустит туману! То ли от нее бежать, то ли к ней. Он передал самокрутку Саньке и повернулся к пареньку:

- Как там у вас в деревне?

- Обыкновенно... - ответил паренек, опасливо косясь на Глашу. - Хлеб убирать некому.

- Я тебя не про хлеб спрашиваю, - поморщился Степан. - Как насчет текущего момента? Разобрались, что к чему?

- Разбираемся помаленьку... - не очень уверенно сказал паренек и присел на крыльцо.

- Молодежь как? Союзы есть? - важничал Степан.

- Собирались парни... Да их мужички разогнали за то, что они попа на сцене представляли.

- Ну, а сам ты? - допытывался Степан.

- Нам это ни к чему, - равнодушно сказал паренек. - Баловство одно.

- Так... - тяжело посмотрел на него Степан и отвернулся.

Паренек помолчал и спросил:

- Слышь, друг... Может, знаешь, где дяди Ивана жена? Я бы сходил...

Степан не ответил. Паренек с надеждой обернулся к Саньке, но тот со скучающим видом смотрел мимо. К Глаше обратиться паренек не решился, опять шумно вздохнул, пощелкал замками, не поднимая крышки, пошарил в чемодане, вытащил краюху хлеба, завернутое в чистую тряпочку сало, желтые огурцы. Разложил на крышке чемодана и принялся за еду.

Ел он не торопясь, отрезал ножом пластины сала, укладывал на хлеб, долго жевал, потом с хрустом откусывал огурец и опять принимался за сало. Санька тоскливо смотрел в сторону и сглатывал слюну. Степан сидел не оборачиваясь и насвистывал что-то сквозь зубы, все злей и громче. Глаша ушла в конец двора и села там на козлы для дров у кучи прогнивших опилок.

Когда паренек особенно громко захрустел огурцом, Степан встал:

- Тебе что здесь, трактир?

- А чего? - поднял голову паренек.

- Ничего! - Степан вынул руки из карманов. - Собирай свою торбу и давай двигай отсюда!

- Это куда же? - поморгал белесыми ресницами паренек.

- На все четыре!

Паренек набычил шею и буркнул:

- Не пойду.

- Не пойдешь? - удивился Степан.

- Не пойду, - упрямо повторил паренек.

- Посмотрим! - шагнул к нему Степан.

- Чего прицепился? - Паренек чуть отступил.

- Идешь или нет? - примеривался для удара Степан. - Последний раз спрашиваю.

- Сказал - не пойду, и все разговоры!

- Ну, держись, деревня!..

Степан отпихнул ногой чемодан и двинулся на паренька. Из чемодана вывалились две сатиновые рубашки, серые колючие носки, вышитое петухами полотенце и гипсовая кошка-копилка с отбитым носом.

- Ну чего ты? Чего ты?.. - растерянно повторял паренек, собирал вещи, совал в чемодан и, прикрывая локтем голову, поглядывал снизу на Степана. Тот стоял и ждал, когда поднимется этот деревенский барахольщик, чтобы в честной драке показать ему, что почем у них в городе. Паренек повертел в руках треснувшую пополам копилку, кинул ее на землю и встал. Степан размахнулся, но паренек пригнул голову и боднул его в грудь. Степан не удержался на ногах, упал, тут же вскочил и кинулся на паренька.

Предупреждающе свистнул Санька - в воротах показалась тетя Катя, - но удержать Степана было уже невозможно, паренек пятился под его ударами, закрывал лицо руками и поматывал головой, как медведь.

- Степан! - бежала к дерущимся тетя Катя. - Перестань сейчас же! Кому говорят?

Она оттолкнула Степана и встала перед ним, закрывая собой паренька. Тяжело дыша, Степан отошел в сторону.

- Опять драку затеял? - Тетя Катя обернулась к пареньку. - Это кто?

- Племянник ваш, - зло сказал Степан. - Из деревни.

- Федор, ты? - ахнула тетя Катя.

Паренек кивнул, помаргивая заплывающим глазом.

- А мать где? - недоумевала тетя Катя. - Или с отцом ты приехал?

Губы у Федора задрожали, он прижал их ладонью, отвернулся, давясь слезами, и слышно было, как больно ему проглатывать застрявшие в горле комки.

- Да ты что, парень? - Тетя Катя неумело прижала его голову к груди, беспомощно и сердито оглядываясь на Степана. - Полно тебе... Что ты, как маленький?

- Померла мамка... - чуть слышно сказал Федор. - А батю еще раньше... На фронте...

Тетя Катя опустилась на крыльцо и сидела так, покачиваясь, обхватив голову руками, потом тяжело поднялась, нагнулась за чемоданом, обняла Федора за плечи и повела в дом. У самой двери оглянулась и сказала:

- Сходил бы кто за Иваном Емельяновичем...

Ни на кого не глядя, Степан пошел к воротам. Санька заторопился за ним, но Степан бросил ему через плечо: "Без тебя обойдутся!" - и Санька отстал. Глаша сидела на козлах у сарайчика и плакала. Степан хотел тронуть ее за плечо, поднял даже руку, но Глаша быстро обернулась и, в упор глядя на Степана своими серыми глазищами, сказала:

- Избил человека и доволен, да? Силы много, ума не надо?

- Да я... - Степан даже задохнулся. - Из-за вас с Санькой... Из-за тебя... А... Идите вы все!..

И, сунув руки глубоко в карманы залатанных штанов, загребая пыль босыми ногами, пошел через двор...

Мать он встретил за пустырем.

- Куда, Степа? - спросила она устало.

- Надо!.. - отмахнулся Степан.

- На-ка, поешь. - Она отсыпала в ладонь Степана горсть подсолнухов и вздохнула: - Вместо хлеба выдали... В город, что ли?

- А у нас что, деревня?

- Ты как с матерью разговариваешь? - Она часто задышала, прижала ладонь к груди, впалые щеки покраснели. - Бьешься, бьешься... Ночами не спишь...

- Один я, что ли, без работы? - угрюмо сказал Степан.

- Да не про это я... - уже виня себя, ответила она, помолчала и спросила: - Что ж босиком-то? Сапоги бы надел.

- Жарко в сапогах, - мотнул головой Степан. - Ладно, пошел я...

И свернул на шоссе.

За переездом блестели рельсы узкоколейки, высились прокопченные стены цехов, тянулась к небу заводская труба. Степану всегда казалось, что завод, как великан, широко раскинув руки и ноги в краснокирпичной одежде, лежит на земле, а во рту у него дымит огромная сигара.

Сигары он видел в витрине табачной лавки на Невском. Они лежали в лакированной деревянной коробке - толстые, коричневые, с бумажным золотым колечком, а на нем мелкими буковками написано: "Гавана". Степан думал, что так, не по-русски, пишется слово "гавань", куда приходят корабли с этими сигарами, но конторщик на заводе объяснил, что это город на далеком острове где-то в океане. Сейчас витрина табачной лавки заколочена, хозяева сбежали, может быть даже в эту самую Гавану, завод не дымит своей трубой, рабочие кто на фронте, кто в продотрядах по деревням, а те, что остались, простаивают на бирже труда, мастерят зажигалки, меняют их на жмых у заезжих крестьян, а он, Степка Барабаш, подмастерье токаря, член Союза рабочей молодежи, отсиживается на крыше у дурацкой какой-то кособокой голубятни, стреляет покурить да ест, когда дадут. Люмпен!

Степан плюнул в канаву с застоявшейся, покрытой мазутными пятнами водой и, пройдя под высокой аркой с чугунными конями, зашагал по мощенному булыжником проспекту.

Болтался на железной пике полуоторванный золоченый крендель над закрытой булочной. У керосиновой лавки стояла понурая очередь. На спинах и рукавах мелом были написаны номера. За пыльными окнами трактира с облупленной вывеской "Не рыдай" подозрительные личности в офицерских френчах со споротыми погонами наливали какую-то бурую жидкость из пузатых чайников в граненые стаканы. Выпив, они морщились и быстро что-то жевали. В чахлом садике молчаливые люди потряхивали солдатским бязевым бельем, плюшевыми портьерами, поднимали над головой пакетики с сахарином. На деньги здесь не продавали ничего. Только меняли. На хлеб. Или на муку. Или на соль, на спички, на керосин.