Нечисти

Ему за все детство и юность в голову не пришло удивиться тому, что в деревенском быту «баб Иры» заговоры и заклятья обычная вещь, что тысячу раз виденная им шкура волколака на полу в бабкиной спальне заметно отличалась от волчьей шкуры, что Васька понимает человеческие слова лучше, чем это положено фауне. А дядя Петя с его чудачествами и заходами? Все в деревне недолюбливали дядю Петю, но все и побаивались: на руку он был тяжел, а во хмелю буен. Одного только Леху он ни разу и пальцем не тронул и был очень к нему терпим и внимателен. Нет, Леху это не удивляло, он приписывал это обычной и естественной потребности человечества любить его, Леху Гришина… А его нянька и первая игрушка – Мурман, который уже лет двадцать пять, а может, и дольше оставался молодым и деятельным, в то время как его братья-близнецы состарились и умерли (Турман погиб в восемьдесят втором). Дядя Петя обмолвился раз, что, мол, Мурман – домашний, как Васька у Федоровны, а потому пусть тоже долго живет, для Лехи, когда тот вырастет, но и эти речи Леха воспринимал буднично, как прогноз погоды… И вся деревня, если вспомнить, зналась с нечистой силой, а вернее – так не сама ли ею была?… Вспомнил, как Ирка Гаврилова, ровесница с Болотной улицы, ладонью поджигала хворост, а Игорек Супрунов командовал муравьями, целые представления разыгрывал… Вспомнил… вспомнил… Как много невероятного, оказывается, можно было вспомнить…

Ой, елки-метелки, насколько может дурным хомосапый, почти девятнадцатилетний мужчина в расцвете сил и до этого!… Или это они его заколдовали во главе с мамочкой, чтобы он ничему не удивлялся?… Нет, Леха понимал, чувствовал, что дело тут не в околдованности, а в его собственной лопоухости… Ну, лопух не лопух, а никогда и никому он о деревенских чудесах не рассказывал, ни разу не проговорился, хотя возможности были… Пустяк, но Леха чуточку приободрился.

А теперь, стало быть, он выращен альтернативой Антихристу (?!) и едет принимать наследство дя… папы Пети (здравствуй, папочка-а! Повезло с фазером, монструм вульгариз, плиз… любимая, позволь представить: вон тот, в одних трусах и с перегаром на устах – мой папа, теперь он и твой папа…), а заодно и колдовскую вендетту. А может, он теперь сразу станет могущественным?… Леха побормотал всякую абракадабру, пощелкал пальцами – нет, даже пиво не появилось… Он надел наушники, включил сидюк и попытался утешиться Джимми Попом. Вроде помогло…

Поезд трясло, покачивало и обстукивало, как трясет и качает их во всем не очень цивилизованном мире, и Леха Гришин задремал, на время сна позабыв о миссии, которая вроде как ждет его, о близкой, предстоящей потере мамы и новоприобретенного отца, о том, что жизнь его теперь поменяется кардинально и что жить он будет ярко и если повезет – тысячелетия, как папа, или поменьше, как мама, или как Турман, если не повезет…

Стояло лето двухтысячного года от рождества Иисуса Христа, среднего сына Божия.

Июнь двухтысячного года высыпал на город целую охапку безоблачных ночей, одна другой белее, и однажды, возвращаясь утром домой, Денис, впервые за восемнадцать прожитых лет, понял, что счастье – реальность, как эти мосты и набережные, как эти озабоченные менты на Петропавловке… Счастье реально, и он вот-вот его повстречает, и возьмет себе, не в эту ночь, так в следующую… О, Питер, о, радость…

«В Ленинграде – слепое пятно, там будем жить». Эти странные слова отец произнес вполголоса, когда они сидели перед телевизором, все втроем. Денису было в ту пору лет девять, он залег к матери на колени, да так и заснул. Потом вдруг проснулся, сам не зная отчего, заерзал горячим затылком, устраиваясь поудобнее…

– Мама, опять ты куришь табак! Перестань, это вредно для легких и для организма.

– Да, да, сынок, я сейчас… – Мать тяжело потянулась к пепельнице на журнальном столике, загасила окурок.

– Папа, а что значит – слепое пятно?

– Ну, эта, это… – отец собрал в гармошку кожу на нешироком лбу, грозно закашлялся… Мать поспешила вмешаться:

– У тебя редкая форма аллергии, Денис, поэтому мы решили переехать туда, где аллергия не будет тебе досаждать.

– В Ленинград, да?

– Да, в Ленинград. Теперь уже Санкт-Петербург, у него опять старое название, как до революции. Там влажный климат, меньше ультрафиолета, тебе пойдет на пользу. Как твоя голова, не болит?

Головные боли прекратились у Дениса давно, еще в первом классе, от них остались только воспоминания, с каждым месяцем все более смутные, бледные… Но родители волновались по этому поводу без устали.

– Ура! Мы будем жить в Питере! В городе трех революций! До пупа затоваренный!… А белые ночи там каждый год?

– Каждый год. – Мать слабо улыбнулась, распрямила средний и указательный пальцы, клейменые сигаретной желтизной, потянулась за новой сигаретой.

– Я кому сказал – курить вредно! Папа, скажи маме, чтобы не курила!

– Оль, правда, не курила бы ты. Опять заболит голова у Диньки, а мы отвечай.

– Она у него не от того болит, – криво усмехнулась мама Дениса.

Тонкие пальцы жадно и бесплодно потрепыхались и неслышно упали Дениске на правое плечо.

– Денис, идем в кроватку, тебе пора спать. Вставай сам, ты уже взрослый самостоятельный мужчина.

– Нет, я хочу, чтобы ты отнесла меня на руках.

– Но ты уже большой, мне тяжело тебя носить…

– Пусть тогда папа несет!

– Хорошо, хорошо. Гарик, отнеси его в ванную, присмотри, чтобы он все сделал, умылся, зубы почистил, а потом в кроватку.

– Но ты посидишь возле меня. А то мне страшно. – Денис знал, что последний аргумент подействует безотказно: мать будет сидеть возле него час, два, хоть до утра – сколько понадобится, пока он не уснет. А отец будет слоняться в соседней комнате, как медведь в зоопарке, гоняя из угла в угол квадратную тень, иногда останавливаться возле двери, вслушиваясь, что там в спальне, не уснул ли Дениска? И даже Мор, говорящий домашний ворон, не полезет на ночь в клетку на насест, но так и будет молча сидеть на шкафу, поглядывая то на окно, то на Дениску. Его круглые глазки похожи в темноте на два тусклых багровых светляка, Дениске нравится смотреть на них, он вглядывается, чтобы рассмотреть получше, потом веки его начинают слипаться и он засыпает…

Ворон был Денису лучшим и единственным другом, не считая, разумеется, родителей. Живых дедушек и бабушек у него не было, в детский сад его не водили, поскольку мама не работала, а в школах…

За два с лишним года, что он учился, родители трижды меняли место жительства, соответственно и школы менялись.

Всюду было одно и то же: радостные выкрики «рыжий», когда он заходил в класс, потом смех, когда объявляли его имя и отчество: Дионис Гавриилович. (Хорошо хоть фамилия была простая: Петров.) Потом его попытки познакомиться – и одиночество. Его не обижали, не чурались, над ним не смеялись, а если и смеялись – то не больше, чем над любым другим его одноклассником, но с Денисом почти никто не хотел дружить и играть. Обходили стороной, не говоря худого слова, и все. Несколько раз во дворе с ним заводили или, вернее, пытались завести дружбу мальчики и девочки его возраста, но они были чем-то неприятны Денису, и родители не разрешали ему общаться с ними. И опять они переезжали куда-то…

Мать нигде не работала, где и кем работал отец, Денис не знал и не задумывался, но деньги в доме не переводились. Всюду – в школе, на улице, по радио и телевизору – обсуждались проблемы инфляции, дороговизны, курса доллара, процентов по вкладам… Всюду, но не дома. Если что-то нужно было купить, отец выхватывал из кармана вороненый бумажник, наковыривал из него денег, внушительную стопку, и отдавал матери не считая. Но, с другой стороны, жили они без особых излишеств, как правило в трех-четырехкомнатной квартире, летом снимали дачу недалеко от города, отец ездил на отечественной машине «ГАЗ-31», но нечасто. С обеда, практически без исключений, был уже дома, так что они с Дениской возвращались почти одновременно: отец с работы, а он из школы. Потом отец шумно обедал, читал газету, спал перед телевизором, а они с мамой готовили уроки, играли в карты, разговаривали с Моркой, смотрели сериалы… Можно было просто поваляться у себя в комнате, подумать… Теперь они поедут жить в Петербург, и Денис очень этому радовался, жизнь в столице казалась ему скучноватой, а там вдруг все переменится и станет все интересно и замечательно… Денис посмотрел на кулаки, ссадины на них… уже прошли, мама убрала. В голове все четче проступала мысль… Позавчера он дрался первый раз в своей жизни – и не из-за этой ли драки они переезжают в другой город?… И сосед – сам ли он так скоропостижно скончался?

Он возвращался из школы, которая была неподалеку, тут же на Селезневке, где они снимали четырехкомнатную квартиру в одном из корпусов дома №30.

В маленьком дворе он столкнулся вдруг с мальчиком примерно такого же возраста, такого же роста, но очень нахальным и самоуверенным.

– Ты откуда взялся, поц?

– Здесь живу, вот в этом доме, – ответил Денис, показав рукой. Он не знал, что такое «поц», может, сокращенное от слова пацан, но не видел причин игнорировать вопрос.

– А почему ходишь тут… без разрешения?

– А что, нужно разрешение? – удивился Денис. Он уже догадался, что парнишка придирается к нему, но растерялся – опыта уличных ссор у него не было.

– Рыжим – обязательно. Стоит пятерку. Будешь платить каждый день. Лично мне. Поал? Вовчику.

– Чего?

– Понял, говорю? Пять рэ в день, мне. Ук-х…

Денис сам не сообразил, как это произошло: он двумя кулаками одновременно врезал юному рэкетиру по вискам – и тот упал. В ту же секунду дом и улицу резко тряхнуло, асфальт больно стукнул его по рукам и по лбу – это сзади кто-то навесил ему по голове. Шапка ожившим зайцем упрыгала в сторону, Денис вскочил, развернулся и наугад брыкнул ногой – согнулся и упал тот, кто стоял сзади, мальчик на полголовы побольше и, видимо, постарше первого… Первый же, который представился Вовчиком, размазывал по лицу кровь из разбитого носа и орал благим матом. Денис благоразумно не стал развивать достигнутый случайно успех, схватил шапку, портфель и пошел в парадную, стараясь не ускорять шага.

– Что это с тобой? – мама тотчас же ухватила его за пальцы. – Откуда у тебя ссадины?

– Да скользко у дома, поскользнулся…

– Врет, – сообщил отец, – дрался он, сопатки поразбивал. – Денис удивился, он и не заметил, как это отец шел за ним и как без лифта дошел до восьмого этажа в одно время с ним, не отстал, не запыхался…

– Кто? – мать сжала Денису ладонь, суставы заломило…

– Мам, больно, пусти!…

– Извини, мой дорогой, сейчас все пройдет… Вот, все уже и зажило…

– Гарик, кто это был? – Мамин голос шелестел так жутко, что Денис задергался, стал ее отпихивать в грудь… Но мама этого не замечала…

– Из нашего дома. Его ровесник.

– Ты уверен?

– Ну, я проверил. Здесь живут, лет восемь. С пятого этажа…

– Кто родители?

– Ну а я знаю? Живут богато. Сам – здоровый бугай. Но простой, это точно.

– Что за несчастье, право слово… Ну почему нам нет спокойной жизни… Где…

Пойманной крысой завизжал кухонный телефон, отец поднял трубку, поглядел на экранчик АОНа.

– Да?… А кого нужно?… Ну и что?… Ваш сам первый начал. Что?… Пошел ты…

– Кто это, Гарик?

– Да его папахен. Требует тысячу долларов за побитого сына. Грозится.

– Иди, заплати ему. Дай ему две тысячи, только пусть все будет тихо. Иди и прямо сейчас отдай.

– Ты уверена?

– Иди, я сказала.

Отец крякнул, полез в пиджак, потом подошел к окну, чтобы виднее было считать. Денису не часто приходилось видеть, чтобы отец спорил с матерью, и сейчас это явно был не тот случай. Но уж когда он решал по-своему, когда распахивал яростные глазенки в две черные пуговицы – мать смирялась мгновенно, только что до земли не кланялась.

– Нет. Папа, не давай им денег.

– Сынуля, не обращай внимания, мы не обеднеем, а они пусть подав…

– Нет! Не смейте давать им деньги! Папа! Мама! Я не желаю этого…

– Но Денис, мы с папой…

– Нет!!! Папа, спрячь деньги! Мама отпусти, пусти меня…

У Дениса застучали зубы, воздух, обстановка, мать с отцом – все окрасилось вдруг розовым цветом, испуганно застучал крыльями подлетевший вплотную Мор, чуть ли не на полстены растопырился Ленька… Денис растерянно глянул в настенное зеркало в прихожей, но зеркало лопнуло вдруг и осыпалось на паркет кучкой грязного стекла…

– Хорошо, хорошо! Успокойся, сынок, папа никуда не идет… Не бери трубку, отключи телефон…

– Папа! Я не хочу, чтобы они чувствовали себя победителями. Не хочу! Я еще ему чавку начищу! За рыжего, за поца!… Я хочу…

– Сынок, родной мой, я тебя прошу, приди в себя…

– Сын! Слушай меня! – Отец рукой, словно шлагбаумом, отгородил мать, оттеснил в сторону, ухватил его за бока и поднял на уровень глаз-пуговиц. – Убить их, покалечить или что?

– Пусть живут. Но пусть запомнят… – Скулы все еще сводило, но розовая пелена отступила, пропала бесследно…

Отец разлепил толстенные губы и радостно бурлыкнул.

– Все, я пошел. Оль, поставь борщ разогреваться, я сейчас… – Он встряхнул Дениса, бережно поставил его на пол, набрал номер.

– Слышь, ты… – оглянулся на Дениса, – чудила… Я вниз иду, аккурат к твоей тачке. Встречай.

– Ур-рра!

– Диня, ты куда?

– На балкон, мам, посмотреть хочу.

Мать, ни слова не говоря, накинула на плечи шубку, чиркнула зажигалкой, затянулась…

– Обещай, что на балконе будешь молчать и держать меня за руку?

– Ладно, ладно, только пошли быстрее!

– Шапку надень и пальто застегни.

– Не холодно, мам, тепло на улице. Ну, хорошо, ну идем же!…

С балкона хороший обзор, если смотреть далеко, а вот прямо внизу – все маленькое, а люди приплюснутые. Ворон уселся на перила, поближе к Денису, вниз лететь не пожелал. Отец вперевалку подошел к огромному джипу-катафалку, пнул его в черный блестящий бок. Машина испуганно взвыла, призывая на подмогу хозяина, и помощь не замедлила явиться: из маленького магазинчика-палатки вывалился здоровенный дядька в черной куртке, Денис знал, что это шофер, а из парадной один за другим выбежали трое, с палками, либо с битами в руках. Но отец оказался сильнее всех четверых: одной рукой он хватал поочередно за грудки нападавших, а другой – бил куда придется – в грудь или в голову, и сразу же отпускал. Ударенный падал и лежал не шевелясь, а отец уже накидывался на следующего. Родитель Вовчика успел ударить отца бейсбольной битой по голове, но бита сломалась, а отцу хоть бы что. Он только рассердился – ударил Вовчикова папу не один раз, а несколько, отбросил его на газон, потом принялся избивать ни в чем не повинную машину: высадил стекла, отломал зеркала и кенгурятник, пинками и кулаками помял дверцы и капот. Эти четверо лежат без памяти, машина умолкла, родственники Вовчикова папы вместе с Вовчиком ни гу-гу, затаились, видимо. Народу набежало – жуть, на балконы высыпали. Но милиции нет как нет. Тут отец поглядел наверх, а мама ему вполголоса:

– Хватит, увлекся, дубина! Домой иди.

И что интересно – отец вроде как услышал. И даже ответил: «Иду», Дениска готов был поклясться, что распознал отцовский голос. Отец развернулся и вперевалку пошел в парадную.

– Все, мам, пошли. Ты борщ папе хотела разогреть, нам с папой!

– Да, сынок, да, я слышу. Все уже разогрето…

– Ну что, доволен, позабавился? Напоказ – любуйтесь все! Идите мойте руки сначала, а потом обедать. Вот беда, только прижились на новом месте… Он ведь ребенок маленький, какой с него спрос, а ты, Гарик, тебе-то голова зачем дана?

– А я при чем? Не грусти, мать, все в норме будет, это… пучком. – И ворону: – Мор, теперь всегда будешь сопровождать Дениса, поодаль, но в поле зрения. Нечего на жердочке рассиживаться…

Будто бы Морка был против; да родители сами и не пускали птицу на улицу, хотя Дениска просил их об этом.

Но, как оказалось, владелец джипа, очевидный бандит по профессии, и не рядовой, если судить по поведению, а «авторитетный», всерьез обиделся на семью Петровых…

Денис с полчасика, не больше, отдохнул после обеда и взялся за уроки. С английским и рисованием ему помогала мама, остальное он выполнял самостоятельно. Мама оставила его в комнате одного, как он просил, вероятно, они с отцом ушли в спальню, потому что не спали всю предыдущую ночь. А может быть, и для того, чтобы развлекаться сексом, как делают все родители, – Денис был начитанным мальчиком и тайну деторождения постиг еще в прошлом году. Но этот аспект жизни, скучный, как и все, что связано с миром взрослых, его нимало не интересовал. Еще даже и лучше – не будут в комнату заглядывать, смотреть, как они с Моркой танцуют и хором поют…

– Кр-рови, кр-рови, Мор-рочке кр-рови!…