Бэйсуортский отшельник

Мейкен Артур (Мэйчен Артур)

Бэйсуортский отшельник

АРТУР МЭЙЧЕН

Бэйсуортский отшельник

перевод - В. Пелевина

Глава 1

Среди множества лиц, имевших удовольствие изредка общаться с мистером Дайсоном, был и мистер Эдгар Рассел, безвестный борец с судьбой, занимавший небольшую комнатку на втором этаже дома на Эбиндон Гроув, Ноттинг Хилл. Свернув с улицы и сделав несколько шагов в направлении его дома, посетитель вдруг замечал странную тишину, дремотное оцепенение, от которого ноги сами собой начинали ступать медленнее - таков был общий дух Эбиндон Гроув. Дома прятались за зарослями сирени и золотого дождя; цвел кроваво-красный боярышник, а на одном углу, за стеной, располагался внушительных размеров сад старого дома, повернутого фасадом к другой улице; после июньских дождей всю округу заливал нежный запах цветения, и старые вязы еще хранили память о тех временах, когда под ними простирались заросшие травой поля.

Штукатурные дома на Эбиндон Гроув в основном принадлежали к трудноописуемому архитектурному стилю тридцатипятилетней давности; построены они были вполне прилично и подходили для людей со средними доходами; большей частью они сдавались внаем, и над дверями часто можно было видеть таблички со словами "меблированные комнаты".

Здесь, в довольно симпатичном доме, и поселился мистер Рассел, считавший, что пыльная суета какой-нибудь Граб Стрит сильно уступает виду зеленеющей листвы. Действительно, из окна его комнаты раскрывалась восхитительная панорама окрестных садов, а в летние месяцы цепь тополей скрывала от взгляда угрюмые постройки соседних улиц.

Мистер Рассел жил в основном на хлебе и чае, так как его доходы были крайне малы, но когда Дайсон навещал его, Рассел все же посылал за полдюжиной пива, и Дайсон мог сколько угодно угощаться его табаком.

К большому огорчению хозяйки, первый этаж в ее доме несколько месяцев пустовал. Объявление перед домом уже долгое время сообщало об этом; поднимаясь однажды осенним вечером по ступеням, Дайсон ощутил, что чего-то не хватает, поглядел на окно над дверью и увидел, что табличка пропала.

- Кто-то снял нижний этаж? - спросил он, поздоровавшись с Расселом.

- Да, уже две недели как там живет дама.

- Вот как? - с любопытством спросил Дайсон. - Она молода?

- Кажется, да. Она вдова и носит густую креповую вуаль. Раз или два я встречал ее на лестнице и на улице, но так и не видел ее лица.

- Как обстоят дела? - спросил Дайсон, когда принесли пиво, и над трубками заклубился густой дым. - Работа понемногу продвигается?

- Увы, - ответил молодой человек, на лице которого появилась мрачная гримаса, - если моя жизнь не ад, то уж чистилище во всяком случае. Я пишу, тщательно подбирая слова, взвешивая и оценивая силу каждой буквы, обдумывая тончайшие эффекты языка, зачеркиваю написанное и переписываю все заново, просиживаю целый вечер над одной-единственной страницей. А утром, когда я перечитываю написанное... Ничего не остается, кроме как отправить это в мусорную корзину, или спрятать в стол, если оборот листа остался чистым. Когда мне случается поймать удачную мысль, ее воплощение оказывается банальным и жалким, а когда хорош стиль, за ним скрывается какая-нибудь пошлость. Я работаю как проклятый, Дайсон, и за каждой дописанной строкой стоят чудовищные усилия. Я завидую плотнику из соседнего переулка, который ясно знает, в чем его ремесло. Если ему заказывают стол. он не издает тоскливого вздоха, а если кто-нибудь закажет мне книгу, то я, наверно, сойду с ума.

- Дружище, по-моему, вы воспринимаете все это слишком всерьез. Нужно, чтобы чернила ложились на бумагу легко. А превыше всего - когда вы садитесь писать, надо твердо верить, что вы художник, а то, что вы создаете произведение искусства. Пусть нас даже подводят идеи - знаете, что сказал один из наших самых изысканных писателей? "Идеи не играют роли - все они здесь, на дне моего портсигара?" Вы курите трубку, но суть от этого не меняется. И в любом случае, у вас должны быть счастливые моменты, которые с лихвой вознаграждают вас за все страдания.

- Возможно, вы и правы. Но эти моменты крайне редки, а ведь есть еще и муки возвышенной мысли, воплощенной в слове так коряво, что этого постыдилась бы и 'Газета для семейного чтения". К примеру, позапрошлой ночью я был счастлив в течение двух часов; я лежал и наслаждался своими видениями. По что было утром!

- О чем же вы думали?

- Моя идея казалась мне изумительной: я думал о Бальзаке и "Человеческой комедии", о Золя и семье Ружон-Макар. И тут мне пришло в голову, что я мог бы написать историю улицы. Каждому дому должна быть посвящена книга. Я отчетливо представил себе улицу, увидел каждый ее дом с его психологией и физиологией так отчетливо, словно сто история была написана словами; маленькая улочка предстала передо мной в своем подлинном обличий - места, которое я знаю и которое исходил вдоль и поперек. Что-то около двадцати домов, процветающих и бедных; кусты сирени в лиловых цветах. И в то же время это был символ, via dolorosa (скорбный путь, лат.) оправдавшихся и рухнувших надежд, долгих лет монотонного существования, скудных радостей и бед: скрытых от глаз трагедии. На двери одного из этих домов мне пригрезился красный след крови, а за окном - две бледные качающиеся тени, еле заметные на занавеске. Это были мужчина и женщина, висящие на веревках в глубине вульгарной гостиной, освещенной газовым рожком. Вот что мерещилось мне, но как только перо коснулось бумаги, все это куда-то улетучилось.

- Да, - сказал Дайсон, - я понимаю, о чем вы говорите. Я завидую тем мукам, которые вы испытываете, пытаясь сделать видение реальным, и представляю себе день. когда вы увидите на своей книжной полке двадцать прекрасно изданных книг - завершенную и напечатанную серию. Я бы советовал использовать для переплета твердый пергамент с золотыми буквами. Это единственная обложка, достойная хорошей книги. Когда я гляжу в окно какого-нибудь дорогого магазина и вижу переплеты из тисненого сафьяна с их тщательной отделкой и изысканным контрастом красного и зеленого, я говорю себе: "Это не книги, a bibelots.(безделушки, фр.)" Книга, переплетенная таким образом, подобна готической скульптуре, задрапированной в парчу.

- Увы, - сказал Рассел. - какой смысл обсуждать переплет, когда книга еще не начата.

Разговор тянулся часов до одиннадцати, а затем Дайсон пожелал своему приятелю спокойной ночи. Он знал, как выйти из дома, и в одиночестве спустился по лестнице, когда, к его огромному удивлению, одна из дверей первого этажа приоткрылась, и появившаяся в просвете рука сделала ему приглашающий жест.

Дайсон был не из тех, кто колеблется в подобных ситуациях. Ему моментально представилось будущее приключение; кроме того, он напомнил себе, что никто из рода Дайсонов никогда не отказывал женщине. Он уже собрался тихо и с подобающим уважением к чести дамы войти в комнату, когда раздался тихий, но ясный голос:

- Ступайте вниз и погромче хлопните дверью. Потом поднимайтесь ко мне, но ради Бога - тихо!

Дайсон повиновался, но не без некоторых опасений: на обратном пути он мог встретить хозяйку или служанку. Он крался как кот, но при каждом шаге паркет под его ногами издавал предательский треск; теша себя надеждой, что его никто не заметил, он вернулся к двери, та распахнулась перед ним, и через секунду он уже отвешивал неловкие поклоны в гостиной неизвестной дамы.

- Умоляю вас присесть, сэр. Рекомендую вот этот стул - на нем очень любил отдыхать покойный муж хозяйки. Я бы предложила вам курить, но боюсь, что нас выдаст запах. Я понимаю, мое поведение может показаться необычным, но сегодня я случайно увидела вас, и мне почему-то пришло в голову, что вас не оставит безучастным просьба такого несчастного создания, как я.

Дайсон смущенно посмотрел на стоящую перед ним девушку. Она носила траур, но ее милое улыбающееся лицо и очаровательные глаза плохо сочетались с темным крепом се платья.

- Мадам, - галантно сказал он, - ваш инстинкт не обманул вас. Давайте не будем переживать по поводу светских условностей; для настоящего джентльмена они ничего не значат. Надеюсь, что смогу оказаться вам полезен.

- Вы чрезвычайно любезны - как я, впрочем, и ожидала. Сэр, у меня большой жизненный опыт, и я редко ошибаюсь. Но люди очень часто оказываются настолько злобными, что я не без трепета предприняла этот шаг, который может оказаться для меня роковым.

- Со мной вам нечего бояться, - сказал Дайсон. - Я вырос в обстановке преклонения перед правилами рыцарского отношения к даме и всегда старался помнить благородные традиции своей семьи. Доверьтесь мне и положитесь на мою скромность; я же со своей стороны обещаю вам свою помощь.

- Сэр, я не буду отнимать вашего драгоценного времени на пустой обмен любезностями. Знайте, что я беглянка и скрываюсь здесь; я полностью в вашей власти, ибо стоит вам описать мой облик, и я попаду в руки безжалостного врага.

Секунду Дайсон пытался понять, как такое может быть, но затем повторил свое обещание молчать, заверив, что он будет воплощением духа скромности.

- Хорошо, - сказала дама, - восточная горячность ваших слов очаровательна. Перво-наперво я хочу избавить вас от заблуждения, что я вдова. Мой мрачный наряд - всего лишь дань обстоятельствам, в которые я попала; проще сказать, я решила, что мне будет удобнее путешествовать переодетой. Кажется, у вас в этом доме есть друг, мистер Рассел? Если не ошибаюсь, он застенчив и склонен к уединению.

- Прошу прощения, мадам, - сказал Дайсон, - он вовсе не застенчив, он попросту реалист. Полагаю, вы понимаете, что ни один картезианский монах не может сравниться в стремлении к одиночеству с писателем-реалистом. Так удобнее изучать человеческую природу.

- Да-да, - сказала дама, - все это крайне интересно, но не имеет отношения к нашему случаю. Если позволите, я расскажу вам свою историю.

И с этими словами молодая дама начала свой рассказ.

Глава 2

История белого порошка

- Моя фамилия Лейцестер; мои отец, генерал-майор Ван Лейцестер, заслуженный воин-артиллерист, скончался пять лет назад от болезни печени, вызванной ужасным индийским климатом. Через год мой единственный брат Фрэнсис, блестяще закончив университет, вернулся домой с намерением посвятить свое время изучению юриспруденции.

Он был человеком, испытывавшим полное равнодушие ко всему, что называют удовольствием; хоть он был красивее большинства мужчин, а говорить мог та к жизнерадостно и умно, словно был последним бездельником, он избегал общества и почти все время проводил за книгами, запершись в большой комнате на верхнем этаже нашего дома, где готовил себя к профессии адвоката. Десять часов ежедневного чтения - такова была его норма; с первым проблеском света на востоке он садился за свои книги, позволяя себе только получасовой перерыв на обед в моем обществе и вечернюю прогулку; казалось, он боялся потратить зря хоть одну секунду.

Я полагала, что такие усиленные занятия могут быть вредными, и старалась отвлечь его от поглотивших его книг, но его настойчивость только росла, и время, которое он тратил на занятия, увеличивалось. Я пыталась поговорить с ним серьезно, предлагая ему хоть изредка давать себе отдых скажем, провести полдня над безвредным романом; в ответ он смеялся и отвечал, что для развлечения изучает феодальное право; упоминания о театре или развлечениях на свежем воздухе только раздражали его. Я вынуждена была согласиться, что выглядит он неплохо, и его усиленные занятия никак не сказываются на его самочувствии, но была уверена, что такой нездоровый образ жизни даст рано или поздно свои плоды.

Я не ошиблась. Что-то беспокойное появилось в выражении его глаз;

постепенно он стал апатичными в конце концов признал, что его здоровье пошатнулось; его беспокоили головокружения, а по ночам, весь в холодном поту, он стал просыпаться от кошмаров.

"Я принимаю меры, - сказал он, - так что ты можешь не беспокоиться; вчера после обеда я долго отдыхал, развалясь в пода репном тобой кресле, и исчеркал целый лист бумаги всякой чушью. Нет-нет, я больше не буду злоупотреблять занятиями; через неделю или две я буду в норме".

Несмотря на его уверения, я видела, что ему становится все хуже; он появлялся в гостиной с насупленным лицом, подавленный и унылый; когда мой взгляд падал на него, он старался изобразить оживление, но не мог скрыть лежащую на его лице зловещую печать. Меня пугала нервозность его движений и выражение его глаз, которое я не могла расшифровать. Вопреки его воле, я убедила его показаться врачу, и вскоре он предстал перед нашим старым семейным доктором.

Обследовав своего пациента, доктор Хаберден ободрил меня.

"Не вижу особых причин для беспокойства, - сказал он. - Без сомнения, он слишком много читает, ест кое-как и слишком спешит вернуться к своим книгам. Естественный результат - легкое расстройство пищеварения и нервной системы. Но я думаю - больше того, я уверен, мисс Лейцестер, - что его несложно привести в норму. Я выписал рецепт на лекарство, которое должно очень и очень помочь. Так что у вас нет повода беспокоиться".

Мой брат настоял, чтобы выписанное лекарство изготовили в аптеке неподалеку. Это было странное, старомодное заведение, лишенное того обдуманного кокетства и нарочитого лоска, которые свойственны прилавкам и полкам современных аптек; но Фрэнсис любил старика аптекаря и верил в высокое качество его лекарств. Препарат прислали в положенный срок, и брат стал регулярно принимать его перед обедом и ужином. Это был невинно выглядевший белый порошок, небольшую щепотку которого надо было растворить в стакане холодной воды: я размешивала его, и он исчезал, оставляя воду чистой и бесцветной.

Сначала Фрэнсис как будто пошел на поправку - его лицо перестало выглядеть изможденным, и он казался веселее, чем когда бы то ни было со школьных времен: он радостно говорил об улучшении своего состояния и признавал, что раньше просто терял время.

"Я посвящал юриспруденции слишком много времени, - смеясь, говорил он, -думаю, что ты пришла мне на помощь как раз вовремя. Быть может, я не сразу стану Лордом Канцлером, но это еще не повод забывать об остальной жизни. Скоро мы вместе отправимся отдохнуть. Поедем поразвлечься в Париж; я постараюсь как можно дальше обходить Национальную Библиотеку".

Этот план привел меня в восторг.

"Когда мы поедем? - спросила я. - Я буду готова послезавтра".

"Боюсь, что это слишком рано; кроме того, я толком не знаю Лондона, а человек должен в первую очередь отдать должное достопримечательностям своей собственной страны. Но я думаю, что через неделю или две мы будем готовы, так что вспоминай французский язык. Лично я знаком только с французскими законами, а этого вряд ли достаточно."

Мы как раз заканчивали обед. Он поднял стакан со своим лекарством и выпил его с таким видом, словно внутри было изысканное вино.

"У этого порошка есть какой-нибудь вкус?" - спросила я.

"Нет. Я бы не догадался, что в стакане есть что-то кроме воды", сказал он. Встав со стула, он принялся расхаживать взад-вперед по комнате. словно не зная, что ему делать.

"Быть может, выпьем кофе в гостиной? - спросила я. - Или ты желаешь покурить?"

"Нет, -сказал он, - я воздержусь. Превосходный вечер! Погляди на этот закат - такое чувство, что огромный город объят пламенем, и на сто темные дома падает кровавый дождь. Пожалуй, я отправлюсь на прогулку. Думаю, я скоро вернусь, но ни всякий случаи захвачу с собой ключ. Если я больше не увижу тебя сегодня, милая, то спокойной ночи".

Дверь за ним захлопнулась. Когда я увидела, как он легкими шагами идет вниз по улице, помахивая сноси коричневой тростью, я ощутила искреннюю благодарность к доктору Хабердену за такое резкое улучшение.

Кажется, брат вернулся очень поздно, но на следующее утро он был в очень хорошем настроении.

"Я гулял, не особо думая, куда я иду. - сказал он, - наслаждаясь свежим воздухом и с поглядывая па встречных, пока не дошел до более людных кварталов. И неожиданно я встретил Орфорда, своего старого университетского друга. А затем... Затем мы прекрасно провели время. Я наконец понял, что это значит - быть молодым мужчиной, и почувствовал, что у меня в жилах тоже течет кровь. Сегодня я опять встречаюсь с Орфордом; мы проведем вечер в ресторане. Неделю или две я буду развлекаться и слушать полночным бон часов, а затем мы с тобой отправимся путешествовать".

Трансформация моего брата была невероятно быстрой; за несколько дней он превратился в одного из тех бездумно-веселых бездельников, что слоняются по тротуарам западной части Лондона; он сделался завсегдатаем кабачков, стал разбираться в танцах и буквально на глазах начал оплывать жиром. О Париже больше не было сказано ни слова - он явно нашел все необходимое для счастья в Лондоне. Я была довольна, и все же немного волновалась: в его веселости было что-то такое, что определенно мне не нравилось, хоть я и не могла выразить свои чувства в словах. Это накапливалось понемногу - он по-прежнему возвращался рано утром, и ничего конкретного о его развлечениях я не знала. Но однажды во время завтрака я заглянула ему в глаза и вдруг поняла, что передо мной сидит незнакомец.

- О Боже, Фрэнсис! - закричала я. - Фрэнсис, что с тобой?

Рыдания сотрясли мою грудь, и я больше не в силах была говорить. Вся в слезах, я выбежала из комнаты; я ничего не понимала и вместе с тем какой-то своей частью знала все. Я вспомнила тот вечер, когда он впервые отправился на прогулку, и перед моими глазами встала картина закатного неба: облака, похожие на пылающий город, и кровавый дождь.

Я попыталась прогнать эти мысли, убеждая себя, что ничего страшного не произошло, а за ужином решила заставить его назначить дату нашего отъезда в Париж. После того, как мои брат выпил лекарство, которое он продолжал принимать все это время, мы довольно мило поговорили. Я уже собиралась завести речь о нашей поездке, когда слова вдруг застряли у меня в горле, и я ощутила в груди невыносимую ледяную тяжесть - словно меня заживо придавила тяжелая крышка гроба.

Мы ужинали без свечей: лишь слабое мерцание заката освещало комнату, а ее стены и углы скрадывала тень. Я глядела в окно и думала над тем, что сейчас скажу Фрэнсису, а небо в просвете между контурами двух соседних здании пылало багровым огнем, совсем как в тот достопамятный вечер; темные массы облаков, из-под которых прорывались лучи заката, напоминали клубящийся над городом дым, и все это приобретало особо зловещую красоту из-за сверкавшей над самым горизонтом яркой огненной полосы, похожей на поверхность кровавого озера.

Мой взгляд упал на руку брата, лежащую на столе, и я вдруг увидела на его кисти, между большим и указательным пальцами, странную отметину - это было небольшое пятно размером с шестипенсовую монету, похожее на кровоподтек. Но какое-то чувство подсказало мне, что это не кровоподтек. Мой Бог! Если бы человеческая плоть могла пылать огнем, а огонь мог бы быть черным как сажа, то это было бы как раз тем, что предстало перед моими глазами. Не успела я толком ничего об этом подумать, не yen ели мои чувства облечься в слова, как меня охватил темный ужас, и в глубине души я поняла, что вижу клеймо. На мгновение у меня потемнело в глазах, а когда ко мне вернулась способность видеть, я была одна в темной комнате. Я услышала, как мой брат выходит из дома.

Время было уже поздним, но я надела шляпку и побежала к доктору Хабердену. В его приемной, еле освещенной пламенем свечи, которую доктор вынес Особой, дрожащим голосом я рассказала ему обо всем, что творилось с братом начиная с момента, когда он впервые принял лекарство, до сегодняшнего дня.

Когда я закончила свой рассказ, доктор некоторое время изучал меня с сочувственным выражением лица, а затем сказал:

"Дорогая мисс Лейцестер, вы явно были сильно озабочены состоянием вашего брата; я уверен, что вы очень волновались по его поводу. Разве не так?"

"Конечно, я волновалась, - ответила я. - Но последнюю неделю или две я волнуюсь ничуть не меньше".

"Я это вижу. Вы, разумеется, знаете, какая любопытная вещь человеческий мозг?"

"Доктор, я понимаю, что вы хотите сказать, но происходящее со мной - не самообман. Я видела то, о чем говорю, своими глазами".

"Да, разумеется. Но перед этим вы долго глядели на яркие лучи заката, вот и объяснение. Завтра вы все увидите в другом свете, я в этом уверен. Но прошу вас помнить, что я всегда к вашим услугам; без колебаний приходите или посылайте за мной, если что-нибудь вызовет ваше беспокойство".

Не могу сказать, что разговор с доктором успокоил меня. Я по-прежнему была охвачена тоскою и страхом, и по-прежнему не знала, что предпринять. Когда на следующий день я встретила брата, я заметила, что его правая рука, на которой я ясно видела пятно черного огня, обмотана платком.

"Что с твоей рукой, Фрэнсис?" - спросила я спокойным тоном.

"Ничего страшного, - сказал он. - Вчера я порезал палец, и кровь долго не унималась. Так что я замотал его кое-как".

"Если хочешь, я аккуратно забинтую его".

"Спасибо, милая, этого платка достаточно. Как насчет завтрака? Я голоден".

Мы сели за стол. Он практически ничего не ел и не пил, а когда я делала вид, что не смотрю на него, украдкой бросал мясо собаке. Я никогда не видела у него такого выражения глаз; мне пришло в голову, что этот взгляд не имеет в себе ничего человеческого. Он был таким же пугающим и необъяснимым, как и пятно, которое я вчера видела у него на руке, и все это не было иллюзией или обманом чувств.

Вечером я опять отправилась к доктору.

Он недоверчиво покачал головой и на несколько минут погрузился в размышления.

"Вы говорите, что он до сих пор принимает лекарство? Но зачем? Насколько я понял, все описанные вами симптомы давно исчезли. Зачем продолжать лечение, если он уже здоров? А кстати, где приготовили лекарство? В аптеке Сэйса? Я давно уже никого туда не посылал; старик, по-моему, уже не особо соображает, что к чему. Давайте-ка сходим к нему вместе. Попробую с ним поговорить".

Мы вместе дошли до аптеки; старый Сэйс знал доктора Хабердена и с готовностью согласился ответить на наши вопросы.

"Уже несколько недель вы посылаете лекарство по этому рецепту мистеру Лейцестеру", - сказал доктор, протягивая старику исписанный листок бумаги.

Аптекарь неуверенно надел свои огромные очки и трясущейся рукой развернул перед ними бумажку.

"Да-да, - сказал он. - Осталось совсем чуть-чуть. Это довольно редкое лекарство. Раньше у меня был запас, но теперь придется возобновить его, если мистеру Лейцестеру нужно будет еще".

"Не позволите ли мне взглянуть на то, что у вас осталось?" - спросил Хаберден.

Аптекарь протянул ему стеклянную бутылку. Доктор вынул пробку и понюхал содержимое, а затем бросил на аптекаря странный взгляд.

"Где вы это взяли? - спросил он. - И что это? Это вовсе не то. что я прописывал. Да, да с этикеткой все в порядке, но это совсем не то, что значится в рецепте".

"Оно давно хранится у меня, - испуганно ответил старик. - Я получил его по своим обычным каналам. Его редко прописывают, и оно стоит у меня на полке уже несколько лет. Осталось совсем немного".

"Вам лучше отдать его мне, - сказал доктор. - Боюсь, тут что-то не так".

Мы молча вышли из аптеки. Доктор нес под мышкой бутылку, тщательно завернутую в бумагу.

"Доктор Хаберден, - позвала я, когда мы немного прошли, - доктор Хаберден!"

"Да", - откликнулся он, кинув на меня мрачный взгляд.

"Я бы хотела знать, что принимал мой брат по два раза в день в течение последнего месяца".

"Сказать откровенно, мисс Лейцестер, не имею понятия. Поговорим об этом у меня дома".

За всю дальнейшую дорогу мы не проронили ни слова. Когда мы вернулись к доктору, он попросил меня сесть и принялся расхаживать по комнате; его лицо выражало глубокую озабоченность.

"Ну что же, - сказал он наконец, - все это действительно крайне странно. Я разделяю вашу тревогу. Должен сознаться, что сам ничего не могу понять. Давайте не будем сейчас обсуждать все то, что вы рассказали мне вчера и сегодня, но факт остается фактом: в течение последних нескольких недель мистер Лейцестер подвергал свою нервную систему действию совершенно неизвестного мне лекарства. Повторяю, это совсем не то, что я выписал. Остается только одно - попытаться определить, что за вещество находится в этой бутылке".