Стопроцентный американец (Исторический портрет генерала Макартура)

Еще у домашнего очага в домике при казармах, когда отец под безжалостным солнцем или окруженный роем москитов заставлял солдат рыть щели или окопы, а мать вязала кружева, у маленького Дугласа, благоговейно перелистывавшего страницы книги о герое, уже тогда зарождались самодовольные речи, которые прозвучали значительно позднее. Речи о "решающем вкладе его, Макартура", в разгром вооруженных сил Японии, об "особой миссии по спасению мира". Жившие в памяти картины победных сражений невольно заставляли объявлять незначительную по масштабам и результатам операцию "новогвинейским Ватерлоо". Желая придать особое значение деятельности по проведению аграрной реформы в Японии, он заявил, что со времен братьев Гракх это первая по-настоящему "успешная земельная реформа"{3}.

Закалка славой великих особенно пригодилась в периоды неудач. Во время второй мировой войны после поражения на Филиппинах Д. Макартур перенес свой штаб в Австралию. Ни одна из масок не могла скрыть глубокой апатии, депрессии, озлобления.

"Передо мной стоял жалкий, трясущийся старик",- пишет о Д. Макартуре очевидец. "Генерал в полной прострации,- отмечает другой.- У него опускаются руки, отсюда в войсках резкое падение морали, дисциплины. В результате, например, авиация Макартура представляла груды недвижимого металла с крыльями, хотя и нового".

Однако Макартур выходит из этого печального и жалкого состояния. В немалой степени благодаря испытанному лекарству - лести, обожанию, "настоянному на лжи" подчиненных. Они сравнивают его с великими полководцами, которые также знали неудачи. И вот мгновенно возникают любимые образы, с которыми познакомился по книгам в детстве: выпрямляется стан Макартура, снова глаза зажигаются блеском супермена.

Так что усилия родителей, воспитывавших вкус к силе, власти, исключительности, не пропадали даром. Следует вместе с тем сказать: "зерна жизнестойкости" падали на благодатную от природы почву. Во всех отношениях. Взять хотя бы память. У Дугласа Макартура она была на редкость хорошей. Однажды в военной академии задали разобраться по учебнику в доктрине, по сложности не уступающей теории относительности Эйнштейна. Дуглас сразу увидел, что не понимает, не может постичь ее. Другой бы на его месте смирился. А он?.. Просто выучил целую главу наизусть. И когда преподаватель вызвал курсанта, тот без запинки повторил все, что было написано в книге.

- Но вы хотя бы понимаете то, о чем говорите?- спросил удивленный наставник.

- Нет, не понимаю,- ответил курсант.

- Я тоже не понимаю,- признался экзаменатор и захлопнул книгу.

Были, правда, случаи, когда желание блеснуть подводило. Так, отчет об участии американской команды в Олимпийских играх в Нидерландах он составил в пышных выражениях, языком древнегреческого мудреца, летописца, описывавшего первые соревнования в Греции. Отчет не понравился в Вашингтоне.

Однако жизнь и деятельность Гракхов, других подобных им героев прошлого - это всего лишь толчок к воспитанию будущего великого человека, это был только аромат, которым следовало пробудить в Д. Макартуре тщеславие, желание мыслить большими, глобальными категориями.

Как бы подводя итог детским воспоминаниям, Д. Макартур с гордостью пишет о своих родителях:

"Нас учили не только житейским правилам, но прежде всего прививали чувство ответственности. Мы должны были делать то, что считается правильным вне зависимости от того, каковыми могли быть личные жертвы... Мы никогда не должны были делать двух вещей: лгать, заниматься болтовней".

Артур и Пинки Макартур прекрасно понимали: чтобы стать в США заметной фигурой, мало знать Гомера. Нужно быть американцем, и не просто американцем, а преуспевающим. И тут необходимо следовать за своими, американскими героями, учиться, брать у них все лучшее, что обеспечивает динамизм, пронырливость, приспособляемость, выживание, тогда преуспеешь среди своих. Недостатка в таких героях не было.

После Гражданской войны темпы развития американской промышленности резко увеличились. Железные дороги, связав два побережья, способствовали освоению огромных пространств, развитию там сельского хозяйства, промышленности. Началась концентрация и централизация капитала. Создавались огромные состояния.

Конечно, Дуглас продолжал восхищаться Нельсоном или Чингисханом. Но вот рядом с книгами о них ложатся вырезки из газет, журналов, тоненькие брошюрки (вызывающие, однако, великий трепет) о том, как стал миллионером Джордж Пульман, придумавший спальный вагон, как быстро пошел в гору изобретатель воздушных тормозов Вестингауз, как простейшая комбинация из рамы и двух колес - велосипед, сконструированный Альбертом Поупом, может принести огромное состояние. Дерзкая мысль, поиск, интуиция, воля, проявленная в подчинение чувств разуму, вера, качнувшаяся от бога к науке, обернулись властью, богатством, могуществом. Миллионы, сделанные Статлером из Буффало на идее обеспечить каждый гостиничный номер ванной, миллионы Карнеги, Д. Пульмана, А. Поупа жгли душу и сердце, будоражили воображение. Вокруг этих героев американские писатели, журналисты создавали ореол, рождали мечты самому пройти путь к звездам, путь наверх. "Дуглас Макартур,отмечают биографы,- с самого начала отдался этой мечте, и отдался навсегда".

Приобретенный в детстве и юношестве вкус к рассказам и историям о "финансовых богах", оставивших позади себя грязь из раболепия, унижения, подчинения, никогда не проходил. Позднее, уже в зрелом возрасте, уже тогда, когда были покорены многие вершины на пути к звездам, одной из любимейших книг стала книга Брюса Бартона "Человек, которого никто не знает". В роли этого человека выступает Иисус Христос. Но Б. Бартон славит его не как обычное существо, а как преуспевающего бизнесмена, "который выбрал из предпринимательских низов 12 человек, собрал их в компанию, опираясь на которую покорил всю планету". В жизни же для Бартона таким великим человеком, Иисусом Христом, был Генри Форд. Как говорят в США, он "поставил на колеса всю страну и еще полмира". Бесспорно, это был "промышленный феномен". Но это был и американец, который ненавидел евреев, католиков, иностранцев, интеллигентов, презирал профсоюзы, всегда носил с собой пистолет и претендовал на то, что говорит с богом напрямую.

Как известно, Форд одним из первых крупных промышленников прибег к открытому массовому насилию в тот самый период, когда в Соединенных Штатах особенно громко и хвастливо говорили о торжестве демократии. 7 марта 1932 года три тысячи безработных, окоченевших на морозе, двинулись под леденящим ветром к воротам заводов Форда. Нисколько не колеблясь, Форд отдал приказ: против рабочих применили слезоточивый газ, брандспойты с водой, валившей с ног, пулеметы. На землю упали убитые. Рабочие Детройта хоронили павших под лозунгом: "Вместо хлеба Форд дал пули".

Если кое-что заменить, скажем, "промышленный феномен", то можно говорить в какой-то степени о Д. Макартуре в зрелом возрасте. Он во всем подражал Форду. "Генерал от инфантерии" так же, как и "маршал от индустрии", всегда был при пистолете, правда, не крупнокалиберном, как у Форда, а крошечном, доставшемся от отца в виде талисмана. Д. Макартур в том же 1932 году, всего через несколько недель после Форда, так же жестоко подавил массовое выступление - в Вашингтоне расправился с ветеранами первой мировой войны. На первом месте среди советников у Макартура так же, как и у Форда, стоял бог, потом уже шли Вашингтон, Джефферсон и т. д.

"Никто не может предположить,- писал в книге "Американский цезарь" исследователь У. Манчестер,- что вышло бы из Дугласа, если бы родители не воспитали его солдатом". Но получился солдат. Когда в район действий против немцев во Франции (первая мировая война) прибыл военный министр США Бэйкер, Макартур преподнес ему баварскую каску, принесенную с поля боя. Министр отказался принять сувенир и сказал: "Каску следует подарить вашей матушке". Это было уже признание американского военного мнения. Это уже была награда за сына. И, конечно же, Мэри Пинки Макартур заслужила ее. Прежде всего за "взятие Вест-Пойнта".

После школы, уже на новом месте службы отца, Дуглас поступил в "Вест Тексас милитари академи" - Военную академию Западного Техаса. Здесь отношение к учебе изменилось. Сухая математика оказалась поистине ключом к разгадке тайн природы, а скучная латынь и греческий - увлекательным окном в мир древности с походами великих полководцев, захватывающими рассказами о подвигах великих людей. Пробудился интерес к наукам. Посыпались награды за успехи в учебе. И здесь окончательно завладела душой, разумом мечта Вест-Пойнт. Мэри Пинки Макартур могла поздравить себя. Не зря переносила она тяготы походов, солдатского быта, не зря жертвовала покоем, комфортом, возможностью наслаждаться богатством, избранным обществом. И вот мечта в двух шагах: Вест-Пойнт.

Не будет преувеличением сказать, что этот главный в жизни Дугласа Макартура бой за место под солнцем выиграла мать. Хотя, конечно, без деда Дугласа, приближенного к высшему эшелону правящих кругов США, без отца, усмирителя индейцев и филиппинцев, Мэри Пинки не могла бы даже начать поход на самое престижное военное учебное заведение США. Однако обстоятельства в общем складывались благоприятно, и мать будущего генерала армии (высшее в США воинское звание!) воспользовалась ими, одновременно преодолевая обстоятельства неблагоприятные.

Войти в стены элитарного военного учебного заведения было нелегко. Набор в Вест-Пойнт осуществляется строго по рекомендациям определенных лиц. К их числу относятся президент США, вице-президент, сенаторы и члены палаты представителей конгресса, глава военного ведомства.

Последние недели жизни Артур Макартур - самый старший больше всего занимался внуком, точнее его судьбой, его будущим - конец одного Макартура, по убеждению судьи, должен был стать началом другого Макартура, чтобы род не оборвался и продолжался достойно. Для этого нужно было успеть, воспользовавшись своим положением, связями. Заботился о будущем рода и отец.

Те, кто рекомендовал Дугласа, кто проводил с ним собеседования, увидели скромного, выдержанного и вместе с тем уверенного в себе юношу. Он производил приятное впечатление манерами, начитанностью, рассудительностью. И если можно было бы применить слово "блеснул" перед первыми неофициальными экзаменаторами (что и было на самом деле), то следовало бы сказать и о том айсберге, который давал этот блеск. Айсберг на 90 процентов состоял из твердо усвоенных правил: чтобы быть сильным, неуязвимым, располагать резервами силы для наступления и обороны, необходимо иметь полное право называться добрым христианином, знать законы принятой обществом морали, почувствовать силу принципов, основанных на таких понятиях, как демократия, свобода, честность. Вместе с семейными заповедями: "никогда не говори больше того, что нужно", "не лги", "слушай, больше слушай" - сознание своего древнего и благородного происхождения придавало уверенности и силы. Дуглас любил с гордостью повторять слова, которые якобы принадлежат самому первому из Макартуров: "Ничего нет старше холмов, Макартура и дьявола".

Кстати, когда речь заходила о происхождении, Макартур всегда подчеркивал, что по своей прабабушке Саре Барни Белчер из Таунтона (штат Массачусетс) он приходится восьмым двоюродным братом Уинстону Черчиллю и шестым двоюродным братом Ф. Д. Рузвельту. Таким образом, трое великих деятелей времен второй мировой войны были связаны родственными узами в результате браков, заключенных на американской земле.

Солидный интеллектуальный багаж, свободное владение, именно владение, моральными ценностями, набожность и рационализм, привитые и воспитанные в семье,- прекрасный потенциал для абитуриента. "Экзаменаторы духа" не нашли ни одного изъяна или дефекта в идеальном носителе американизма. Но они же и еще раз подтвердили, сами того не желая, что чужая душа действительно потемки.

Ведь в будущем выяснилось, что Дуглас совсем не соблюдал такой заповеди, как "не лги". Но это в будущем. А тогда тринадцать губернаторов, сенаторы, конгрессмены, епископы со спокойной совестью рекомендовали Дугласа Макартура в Вест-Пойнт. Он стал обладателем солидного "входного билета", состоящего из хвалебных писем, просьб "посодействовать талантливому молодому человеку", обратить внимание на его "твердость и верность духа".

Казалось бы, дело сделано. Но вдруг осечка. Да какая! Президент Гровер Кливленд (в американской энциклопедии говорится, что это был самый честный президент, боровшийся со взяточничеством и коррупцией) отказался направить Дугласа в училище на том основании (нет, нет, о взятках и речи не было!), что исчерпал свою президентскую квоту. Не знал Дуглас, что он стал жертвой борьбы между двумя группировками в правящем эшелоне. Но, к его счастью, очень скоро взяли верх единомышленники дедушки и отца, "усмирителя индейцев". Новый президент Уильям Мак-Кинли к рекомендациям отнесся с пониманием.

Юноша занес уже было ногу на порог Вест-Пойнта. Оставался сущий пустяк - пройти медицинскую комиссию. Перед врачами предстал стройный молодой человек, ростом почти 180 сантиметров. Его карие глаза и темно-каштановые, почти черные волосы оттенял здоровый цвет лица. Сразу было видно, что юноша занимается спортом.

По свидетельству тех, кто знал Д. Макартура, кто писал биографию генерала, с годами он менялся мало. Даже волосы не седели (правда, ходил слух, будто Макартур подкрашивает их). Спортом он с годами заниматься перестал. Однако бейсбол и футбол Макартур компенсировал ходьбой. И не на дорожках стадиона. Он вышагивал по кабинету, по палубе корабля, в самолете между креслами, во время военных советов, встреч с друзьями, разговоров с женой. Как отмечает один из биографов, генерал делал по нескольку километров в день. До самых своих последних дней Д. Макартур не знал, что такое лекарство; только однажды, вернувшись из Кореи, он слег от простуды, и то всего лишь на день. Он, правда, страдал от нервного перенапряжения и... хотя и редких, приступов страха. Не в Мексике, когда он, будучи совсем юным и совсем необстрелянным лейтенантом, выполнял шпионскую миссию и когда на него напали бандиты, не во время первой мировой войны, когда его взяли в плен свои же, американцы (Макартура приняли за немецкого лазутчика{4}, никто не мог поверить, что перед ними командир дивизии), не тогда, когда над Новой Гвинеей отказал мотор бомбардировщика, на котором он летел, а когда чувствовал и сознавал угрозу своей карьере. Во время одной из встреч с главой государства он, отстаивая свою точку зрения, сдерзил ему. "Вы не должны так разговаривать с президентом",- спокойно, но жестко сказал Ф. Рузвельт. Д. Макартур так расстроился и перепугался, что его стошнило прямо на ступеньках Капитолия. Стошнило его и после того, когда он вышел после последнего вступительного экзамена в Вест-Пойнт. Но это случилось позднее.

Когда Д. Макартур предстал перед медицинской комиссией, врачи переглянулись от удовольствия. Они никак не могли предположить, что такой красивый, ладный и крепкий парень может чем-то болеть. Однако... В ходе осмотра у Дугласа обнаружили искривление позвоночника.

Катастрофа! Все пошло насмарку: золотая медаль, которая увенчала блестящее окончание военной академии Западного Техаса (1897 г.), за время учебы в которой Дуглас уверовал в свои способности и внешнюю неотразимость (сама техасская королева красоты - мисс Хьюстон завороженно глядела на будущего офицера), в свою непобедимость, в способность преодолеть любые трудности, усилия деда, отца, матери, рекомендательные письма...

Пинки Макартур, не растерявшись, начала действовать сразу, смело, решительно, умно, с перспективой на несколько ходов вперед. Леди решила взять Вест-Пойнт в клещи. Прежде всего она переехала с сыном в Милуоки и оформила постоянное место жительства в округе, от которого в конгресс был избран Тиболд Отжен - друг деда Дугласа (его благословение - еще одна гарантия для того, чтобы попасть в Вест-Пойнт). Затем нашла опытного специалиста Франца Пфистера, который взялся исправить позвоночник. Надо отдать должное и Дугласу - он проявил удивительное упорство, настойчивость, твердую решимость добиться цели. Во всем следуя советам и рекомендациям врача, не щадя ни времени, ни сил, он боролся с дефектом. И преодолел его. Более того, общение с Ф. Пфистером он использовал для того, чтобы пополнить свои знания в медицине, биологии, психологии.

Казалось, "клещи" должны сработать безукоризненно. Но... Были ведь еще конкуренты. Конгрессмен назначил трех директоров школ для ведения отбора среди желающих попасть в Вест-Пойнт. Мать Макартура не поскупилась, и в совете появился еще один специалист по определению "достойнейшего в Вест-Пойнт". У него-то до самого наступления экзаменов Дуглас брал уроки и прошел курс химии, физики, алгебры, английского, истории. Вторым репетитором была в эти дни мать. Но уже по своим собственным психологическим, моральным дисциплинам.

Наконец наступило утро дня, ожидаемого с надеждой и страхом. Сейчас трудно сказать, выдержал бы он экзамен, если бы не мать. Нет, нет. Она не перекрестила его и не постучала костяшками пальцев по дереву. На ступеньках муниципалитета, перед дверью в экзаменационный зал, она сказала сыну: "Дуг, ты победишь, если не дашь волю нервам. Ты должен верить в себя, мой сын, или никто больше не поверит в тебя. Верь в себя, полагайся на себя, рассчитывай на себя и даже если ты сейчас не преуспеешь, знай: ты сделал все, что мог. Теперь иди".

Сын победил. Газета "Милуоки джорнэл" под заголовком "Он пойдет в Вест-Пойнт", не жалея слов и красноречия, рассказала о том, как Дуглас Макартур блистал знаниями, эрудицией, умом, в результате он набрал 700 очков из 750 возможных - победа над 12 соперниками! Триумф! Дуглас Макартур получил свой самый счастливый шанс. По крайней мере, в этот период жизни. Успех помог преодолеть личную трагедию (а в его возрасте случившееся иначе не назовешь): девушка, любви которой он так желал, которой писал стихи, клялся в вечной верности, ради которой обещал пойти на все, дочь сенатора, мгновенно отвела свои глазки от юноши в фланелевых брюках и пиджаке в тот самый момент, когда перед ней появились бравые молодые офицеры, прибывшие на побывку. Это действительно была трагедия. Но и стимул. Он еще больше подогрел желание надеть мундир - вот ведь какие преимущества даже в любви дает он. ("Что всего более уважает женщина в своем спутнике? Работника? Нет, воина".)

Вскоре уже дочь сенатора принялась писать ответные стихи. Но было поздно. Дуглас Макартур обрел цену, которую мгновенно осознал и не хотел разменивать на сантименты прошлого, пусть недавнего.

Вест-Пойнт понравился сразу. Все показалось необыкновенным, когда 13 июня 1899 года он сошел с поезда: кирпичное здание вокзала с высокой, вытянутой вверх крышей, потом "площадка" (плац) - широкое поле, заканчивающееся берегом реки Гудзон. С другой стороны плаца - вершины, покрытые густым лесом, с удивительными названиями - Нос Энтони, Король Буря, Медвежья гора. Перед площадкой строгие здания и монумент. Дом начальника училища выделялся своей белизной. Казармы курсантов располагались в мрачноватых строениях, сооруженных в готическом стиле, стены их из серого гранита. А вот аллея - место гуляния и свиданий.

В 1987 году в Вест-Пойнте началось переоборудование учебных и жилых корпусов. Оно стало возможным после приобретения колледжа "Лэдиклифф", долгие годы "поставлявшего" невест курсантам академии, ибо это был женский колледж. Теперь на его территории площадью 16 акров расположились административные органы, библиотека, музей. Реконструкторы, однако, постарались сохранить внешний вид академии: в частности, при ликвидации печей и каминов над крышами оставили кирпичные трубы. Конец перестройки, которая, по первоначальной смете, стоила 48,2 миллиона долларов, был запланирован к 1991 году. Она включает создание лабораторий, в которых курсанты будут иметь дело с лазером, овладевать самой передовой техникой.

Вест-Пойнт возник по решению американского конгресса в 1802 году. До сих пор своим внешним (несмотря на перестройку) обликом и внутренним миром он обязан полковнику Сильванусу Сэйеру, возглавлявшему академию с 1817 по 1833 год. После второй мировой войны в его стены вошли иностранцы, в основном из развивающихся стран. С 1976 года в Вест-Пойнт стали принимать девушек.

Вест-Пойнт считается душой американской армии. Так, по крайней мере, говорят и сами выпускники академии, что вполне естественно, и не кончавшие этот "военный университет" историки, журналисты, писатели. Правда, среди них нет такого единодушия, которое царит у большинства сыновей альма-матер на Гудзоне. Одни восторгающиеся Вест-Пойнтом считают эту душу безгрешной, вызывающей всяческое восхищение, другие, напротив, находят в ней изъяны, которые налагают свою печать на облик военного организма США, и прежде всего на личный состав вооруженных сил.

На какого молодого человека, надевшего мундир курсанта, не произведут впечатление обращенные к нему следующие слова начальника академии:

"Кодекс военного, который вы всегда храните в сердце, дарован нам еще раньше рыцарских времен и рыцарства. Он выдержит испытания по сравнению с другими сводами этики или философии"?

Затаив дыхание Дуглас слушал:

- Ни у кого не должно быть сомнений в том, что война - это явление нашей нравственной жизни. Она играет свою роль в психологии человечества, как религия, правосудие, поэзия, искусство, промышленность, политика, свобода. Война есть одна из форм нашей добродетели. Поэтому изучать ее мы должны во всеобщем сознании, а не только на полях сражений...

Дух захватило от восторга и желания как можно быстрее вникнуть в суть этих мыслей Прудона, облачиться в столь необычную "форму добродетели". Однако за восторгом последовало нечто неожиданное.

Сразу же, с триумфом пробившийся в святая святых, каким Макартур представлял Вест-Пойнт, он почувствовал себя в аду. Его взялись "отесывать" старшекурсники. Более ста приемов и методов, передаваемых из выпуска в выпуск, сохранявших первозданную "прелесть" и "обогащенных" достижениями цивилизаций, чтобы обломать "зеленого", насчитывалось у "воспитателей". Их воспитание граничило с пыткой. Поначалу Д. Макартур объяснял проявляемую по отношению к нему жестокость тем, что отец, усмирявший филиппинцев, занял видное место в генеральском корпусе. Затем - постоянным присутствием матери{5}. Он даже просил ее уехать (действительно, иногда родительская забота выходила Дугласу боком, его сразу прозвали "маменькин сынок", кличка сохранилась за ним даже после окончания академии - вполне, впрочем, справедливо, потому что мать до конца дней своих активно участвовала в продвижении сына по службе).

И все-таки не здесь главные причины бед, обрушившихся на Дугласа. Если быть справедливым, каждый новичок (как, кстати, и в учебных заведениях других стран) независимо от происхождения, родственников, связей в той или иной форме проходил "вторую академию".

Те, кто "подгонял курсанта под своего" (у американских ребят такая подгонка называется "школой без кошачьих глаз", когда во мраке из людской ненависти даже кошка слепнет), не знали пощады. Иногда дело доходило до того, что он терял сознание. Этот здоровяк, спортсмен!

Однако каким-то образом (некоторые биографы прозрачно намекают на мать Макартура) сведения о жестоком обращении с новичками дошли до самого высокого военного начальства. Оказавшись в деликатном положении, оно приказало провести расследование. Потом началось разбирательство, по форме напоминавшее суд. В качестве главного свидетеля выступал Дуглас Макартур. Но, признавая, что его избивали, пытали, оскорбляли, Д. Макартур не назвал имен обидчиков. Ему грозило исключение из Вест-Пойнта. Тогда маменькин сынок выступил на следствии с речью, от которой многих прошибла слеза. Его помиловали. Но... лишь после того, как докопались до фамилий главных закоперщиков, которые организовывали травлю, а по их словам, "воспитание" новичков.

Кто выдал фамилии? Неизвестно. Но уже тогда вместо восхищения за отказ выступить в роли ябеды на Макартура начали посматривать искоса, остерегаться его.

Позднее неоднократно вспоминали расследование в Вест-Пойнте. И в первый раз заговорили об этом с началом "дела Митчелла". Но об этом ниже. И в данном случае, для данной страницы это второй вопрос. А первым следует спросить: как и почему столь прочно в Вест-Пойнте прижилась, внедрилась такая дикость? Ведь большинство курсантов - это люди голубых кровей, выходцы из благородных, богатых, на худой конец преуспевающих и, уж во всяком случае, благопристойных семей, в которых соблюдались - неважно, искренне или притворно - законы порядочности, джентльменства, в которых воспитание детей складывалось главным образом из книг, церкви, традиций, а не из темных предрассудков. Но, переступив порог Вест-Пойнта, они менялись, как будто это был старинный рыцарский замок с привидениями. Причем привидения появились в день окончания строительства "замка", никогда больше не менялись, ничто на них не действует: ни появление самолетов, ни рост тиража газет, ни научные открытия, ни новые представления о порядочности, грехах и добродетелях. Привидение Вест-Пойнта - война. Вернее, понятия о ней в том виде, в который они сформировались на день открытия учебных помещений для первых курсантов. В те времена война представлялась как факт божественный.

Первую лекцию убеленный сединами полковник, раскрыв перед собой книгу Прудона "Война и мир", начал так:

- Утверждают, что по крайней мере одна из воюющих сторон непременно должна быть несправедлива, потому что белое и черное не может быть справедливо в одно и то же время. С помощью этой аксиомы войну уподобляют частью разбою, частью принудительным мерам, которые закон устанавливает против преступников. Из этого совершенно логично следует, что воин должен быть признаваем разбойником или героем, смотря по тому, справедливо или нет то дело, которое он защищает.- Тут лектор делал паузу и продолжал:

- Но я утверждаю и докажу, что эта теория ложная, что она противоречит фактам, и я докажу ее опасную и крайнюю безнравственность... Настоящая война по своей природе, по своей идее, происхождению, цели, по стремлению уложиться в строго юридические формы (например, "Главные приказы No 100".Л. К.) не только не может быть более несправедлива с одной, чем с другой воюющей стороны, но иначе быть не может как с обеих сторон справедлива, доблестна, нравственна, священна, что делает ее явлением божественным, скажу, даже чудесным...{6}

Значит, всякая война божественна. Значит, всяк, кто воюет - человек благороднейший. Независимо от манер. Более того, чем грубее манеры, тем успешнее справится солдат со своей ниспосланной свыше миссией. В данном случае благородные манеры, как смокинг и бабочка, могут, как жалобы на избиение, помешать воину. Отсюда в стенах академии постоянно, сознательно поддерживался милитаристский дух, сложившийся еще в первые годы ее существования. И здесь не полагались только на самовольные действия курсантов-воспитателей с их "теневой академией". В Вест-Пойнт приглашали воспитателей из числа дисциплинированных, закаленных походами, учениями и сражениями служак, начинавших свой путь с самых низших чинов и не сломавшихся под тяготами суровой, часто жестокой армейской действительности. Их главный предмет - муштра.

Они требовали держать в постоянном блеске 44 пуговицы на мундире (дело утомительное, но еще утомительнее еженедельно короткими перебежками покрыть минимум сорок четыре мили), они учили, как надо владеть оружием, саперной лопатой, как найти пропитание в лесу и воду в пустыне, как пользоваться шприцем и ножницами из аптечки первой медицинской помощи. А главное постичь искусство обращения с солдатами - этими "грубыми, неотесанными сынами прерий и каменных джунглей городов". Но, чтобы научить грубых, нужно самому уметь быть грубым, быть солдатом.

Нередко бывшие курсанты, как, например, генерал У. Уэстморленд, один из начальников Вест-Пойнта, с восхищением вспоминали своих наставников, подчеркивали, что многому научились у них, что их моральный кодекс формировался под влиянием воспитателей, "лишенных слабостей и прекрасных в своей грубости и примитивизме". Вот Симон Бакнер. Широкоплечий, с могучей грудью мужчина, никогда не надевавший шинели, всегда спавший на железной койке, укрывшись одной простыней, говорил своим питомцам: "Солдат должен быть благородно бедным". Руководствуясь этой статьей своего "кодекса", он запретил курсантам пользоваться лосьоном для бритья, обосновав требование следующим образом: "Я скажу вам, джентльмены: если вы хотите пахнуть, вы должны пахнуть мужчиной". Так вот. Симон Бакнер воспитывал Уэстморленда. В будущем из него получился генерал, которого за действия в Индокитае назвали "палачом Вьетнама". "Палач" посвятил учителю Бакнеру много места в книге "Донесения солдата". Именно такие "дядьки" воспитывали и Макартура.

Дугласу, правда, было легко. Сын потомка рыцарей голубых кровей и дочери плантатора еще в детстве научился "залезать в шкуру простого человека". Не случайно Д. Макартура называли "патрицием и плебеем одновременно". При этом, однако, добавляет У. Манчестер, "тога патриция для него была все-таки желаннее". Поэтому он быстро наладил хорошие отношения с Бакнером своего времени и относился к нему так же почтительно, как Уэстморленд.

Время заставляло "отцов академии" опираться не только на "старые привидения войны"; развитие науки, новая военная техника, совершенствование вооруженных сил за рубежом требовали изменять, дополнять программы обучения. И здесь важная роль отводилась интеллекту, способностям, трудолюбию. "Среди моих однокашников,- вспоминает Д. Макартур об успехах, зафиксированных в высоких баллах,- было много курсантов умнее меня, и, безусловно, их было гораздо больше в предыдущих двадцати четырех выпусках. Я учился не больше и не усерднее других. Может быть, мои успехи следует рассматривать как результат того, что каким-то образом я четче мог представлять будущие события, обладал лучшим пониманием, что есть и должно быть первым, что должно выступать первым".

С самого первого дня пребывания в Вест-Пойнте у Дугласа серьезный соперник - Улис Грант III. Его также опекала мать. Фредерик Грант жила в той же гостинице, что и миссис Макартур. Улис обладал незаурядными способностями, подавал большие надежды. Но этого курсанта в первые годы делало "крупнее", "тяжелее" происхождение и родственные связи. Да, отец Дугласа стал заметной фигурой. Но ведь генерал Грант уже много лет ходил в национальных героях. Более того, он был восемнадцатым президентом Соединенных Штатов! Именно этому человеку Улис приходился внуком.

До поры до времени Дуглас, миссис Макартур, исходя из позиции "поживем, увидим", довольно спокойно переносили все, что было связано с Грантом III. Но вот в Вест-Пойнт приезжает скульптор, чтобы создать монумент молодого американца, решившего "посвятить себя войне", изваять обобщенный образ будущего офицера. На роль модели вест-пойнтское начальство рекомендовало внука президента.

Тщеславный Дуглас не мог смотреть на своего конкурента в камне. Тем более Грант-монумент выглядел настоящим героем. Дуглас даже изменил маршрут (на встречу с матерью, занятия, строевую подготовку, на прогулку с девушками), чтобы не казнить себя за то, что бросил на скульптуру завистливый взгляд. Однако Мэри Пинки Макартур, которая, свидетельствуют служащие отеля, "всегда была готова сжать кулак" (лайковые перчатки не боксерские, но в такие моменты и они выглядели очень грозными) при встречах с миссис Грант, немедленно решила взять реванш за скульптуру. Она пригласила известного фотографа (в те времена за немалые деньги). И вот перед объективом предстал юноша в отутюженном сером мундире, увенчанный фуражкой, которой была придана элегантная и вместе с тем лихая форма. В фигуре чувствуется напряженная готовность (так и напрашивается сравнение с леопардом перед прыжком), взгляд устремлен через Гудзон на вершины гор.

Снимок, сделанный мастером, умевшим, подобно талантливому живописцу, художнику-портретисту, увидеть в человеке, чтобы моментально схватить сначала на негативную пластину, а потом не спеша, маневрируя светом, временем в проявителе и фиксаже, передать уже на позитив его суть, главные черты, понравился матери и поддержал веру в Дугласа.

Конечно, миссис Макартур в душе не ограничивалась скромными мечтами, она была уверена, что герой на фотографии действительно станет достойным не только каменных, но и бронзовых, золотых фигур. Так, кстати, в будущем и случилось. Золотых скульптур я не видел (говорят, их отливали в послевоенной Японии в виде миниатюрных фигурок по типу бангкокских золотых будд), но в Маниле, на Филиппинах бронзового и каменного Дугласа Макартура сегодня встретишь. Существует огромное количество других портретов - в масле, высеченных из камня, отпечатанных на открытках. Однако прежде всего фотография.

Д. Макартур был благодарен матери за то, что она открыла ему глаза на возможности объектива и журналистского пера. Даже если вдруг исчезнут все библиотеки, все архивы, где-то у кого-то останутся газеты, журналы, и на какой-нибудь их странице обязательно Макартур. Генерал, в отличие от некоторых деятелей, считающих журналистов дармоедами, приспособившимися к легкой жизни, всегда старался ладить с ними. Ведь журналисты пишут историю. Одна фотография хорошо, а сотня (в газете миллион!) еще лучше.

С помощью Макартура фотообъектив, фотопропаганда и просто классическая пропаганда США демонстрировали "единство" в рядах американской армии, отсутствие в ней социальных барьеров, классовый мир, который следовало бы перенести и на гражданскую жизнь. Макартур, когда хотелось понравиться, легко отбрасывал снобизм, он (потомок рыцарей) не задумываясь, доброжелательно, по-свойски протягивал пачку с сигаретами солдату, соскучившемуся по американскому табаку, перед боем он однажды снял с себя Крест "за выдающиеся заслуги"{7} и прикрепил его на грудь майора, который еще не выиграл сражения. "Уверен, вы сделаете это",- сказал Макартур.

Как-то во Франции Макартур подписал увольнительную десятой части личного состава бригады, которой командовал. Счастливцам предстояли развлечения (двое суток!) в Париже. Военная полиция вернула из французской столицы первую часть "туристов", а до второй, тпетьей и так далее дело вовсе не дошло. Но порыв делать добро, который должны были расписать журналисты, принес желаемые результаты только Д. Макартуру. Правда, командование обвинило его в нарушении полномочий. И это тоже попало в прессу. К большому удовольствию Макартура, он считал, чем больше шума, тем больше популярности. Д. Макартур, кстати, бравировал непослушанием. Однажды он заявил: "Приказы, которым вы не подчиняетесь, приносят вам славу".

Однако и в данном случае не будем упрощать, не будем искать у Макартура вину там, где он не виновен. Конечно же, выпускник Вест-Пойнта не против правил, приказов. Он - за разумное либо их использование, либо их игнорирование. Позиция далеко не оригинальная. Но чаще всего передовая, говорящая о смелости и творческом подходе к проблемам мира и войны. Вспомним обращение Федора Федоровича Ушакова к своим подчиненным. Он сказал:

- Господа офицеры флота христианского, сами вы убедились ныне, что противу неприятеля, сражавшегося по правилам, мы, правил ненужных отвратясь, действовали по обстоятельствам, и виктория состоялась славная, России подобная.

Конечно, масштаб несопоставим: победа в баталии флотоводца адмирала Ф. Ф. Ушакова (русско-турецкая война 1787 - 1791 гг.) - классика морских сражений - и "увольнительная солдатам к парижским жрицам любви". Но если разобраться, то таким образом, весьма примитивным, Д. Макартур выступал за независимость мышления и действий. Стремлению выделиться, подняться над толпой, в данном случае полковничье-генеральской, любой ценой стать известным лучше, быстрее, надежнее способствовали журналисты. Служба Макартура по связи с прессой всегда работала не покладая рук. Приезжих газетчиков и фоторепортеров жаловали особым вниманием. Чем крупнее была газета, чем большим тиражом она выходила, тем шире открывались объятия навстречу ее посланцу. Но это в том случае, если посланец готовил хвалебный репортаж.

Появление фоторепортеров и журналистов для Д. Макартура всегда было праздником. Он охотно позировал - то в старой фуражке, то в банном халате с драконом на спине, то вглядываясь в океанскую даль. Когда во время какой-нибудь военной операции не было фоторепортеров или снимки получались неподходящими, легко и быстро использовался архив. Так в американской прессе появляется снимок "Генерал Макартур при взятии Буны на Новой Гвинее". Однако на фотографии (результат спешки) четко виден радиатор генеральского "паккарда", на котором он разъезжал по Австралии, а на поле боя, то есть на месте съемки, мог появиться лишь с помощью парашюта. Ну и, конечно же, не для того, чтобы отвезти Макартура на обед - дорог в тех местах не было.

Тщательно редактируя телеграммы и донесения, Макартур убирал имена других генералов (это, естественно, тогда, когда сообщалось об успехах).

Прессу при штабе Д. Макартур держал в ежовых рукавицах. Ничего сомнительного - ни о Макартуре, ни о его командовании. Только хвалебные материалы. Любое отступление от правил, установленных Д. Макартуром, малейшая критика вызывали жуткий, оскорбительный поток ругани. "Его (Макартура) отношение к репортерам,- свидетельствуют очевидцы,- было похоже на отношение к Исабеле Купер (содержанка Д. Макартура в 30-х годах.- Л. К.): их следует использовать так, как он считал нужным, и они должны безмолвствовать, быть послушными. В противном случае Д. Макартур приходил в бешенство, не стеснялся в выражениях. Неугодивших блестящий знаток Цицерона в лучшем случае называл "безграмотными полицейскими репортерами".

Один из самых занятых людей в штабе Макартура, бывший журналист Л. Лехрбас, постоянно устраивал брифинги, пресс-конференции, интервью. Пресс-офицер внимательно читал каждую строку, выходившую из-под пера или пишущей машинки корреспондентов, вымарывая решительно все, что хотя бы в какой-то степени могло умалить достоинства генерала, что не соответствовало бы портрету, сделанному мастером еще в конце прошлого века на берегах Гудзона.

Однако в вест-пойнтские времена фотография была лишь скрытым богатым "месторождением славы" и не она стала главным козырем, тем "тузом", который обеспечил победу. Основное поле соперничества - учеба. Дуглас Макартур соединил свои природные способности с трудолюбием, усидчивостью, со смирением. Порой складывалось впечатление, что он целиком, безоговорочно принял институт, созданный полковником С. Сэйером. Но вот тут-то обнаруживается еще одна черта Д. Макартура - скрытность. На самом деле его угнетал общий низкий интеллектуальный уровень преподавателей и курсантов. Вызывала презрение неграмотная речь, косноязычие, выдаваемое за "американский диалект английского".

Правоверному христианину тем не менее не нравилось, что слишком много времени уделялось богослужениям, религиозным церемониям. Ведь сюда пришли учиться войне, а не богословию. Он видел огромный интерес американской молодежи (из такого "теста" был сделан сам) к истории, культуре, философии. И не только к мыслям, идеям, выразителями которых были картезианцы или последователи Александра Гамильтона. В сравнении со студентами гражданских университетов вестпойнтцы проигрывали в эрудиции, общей культуре, манерах. А слава о них, как воздержанных, скромных, не поддающихся соблазнам (вино, сигареты, женщины) людях никак не могла компенсировать своего рода интеллектуальную недоразвитость. Дуглас Макартур утвердился в своих сомнениях относительно "совершенства" Вест-Пойнта, побывав на фронтах первой мировой войны, увидев и уяснив для себя, какое огромное влияние произвела на мир Октябрьская революция в России, и ему не нравилось, что вестпойнтцы в большинстве своем оказались не на высоте - одни растерялись, другие озлобились против своих же, американцев, третьи заняли позицию выжидания, четвертые отнеслись к событию с симпатией.

Упомянутые черты характера, то есть скрытность, обнаружились только тогда, когда в выделяющееся белизной здание под горами Нос Энтони и Медвежья Дуглас Макартур пришел во второй раз, 12 июня 1919 года, начальником академии. Так вот, вернувшись в Вест-Пойнт, он прежде всего добился того, чтобы академия отказалась от двухгодичной программы обучения, введенной в связи со вступлением США в первую мировую войну и необходимостью готовить офицеров в максимально сжатые срока. Без старших курсов, которые должны быть выше младших, без "тайной", "темной" второй академии Академия главная не мыслилась. Вскоре снова вступили в полную силу знаменитые сто правил и приемов воспитания новичков. Казалось, бывший выпускник решил оставить все как есть. Это правда. Но бывший выпускник решительно взялся и за модернизацию своего нового детища, за этого "неотесанного вундеркинда" военной политики США, который нуждался в новом современном воспитании.

Настойчиво Д. Макартур исправлял недостатки Вест-Пойнта, с которыми он мирился, будучи курсантом, но которые не принимал. Так, время для богослужения по утрам было отдано спортивным занятиям и физическим упражнениям - Макартуру представлялось, что богу гораздо угоднее, чтобы Вест-Пойнт подготовил физически сильного, развитого офицера, который мог уверенно одержать победу на полях соревнований, ибо это шаг к победе на полях сражений. В какой-то степени для Макартура спорт давно стал носителем второй религии. Не случайно его назначили руководителем национальной команды США, участвовавшей в Олимпийских играх в Амстердаме.

В Вест-Пойнте "отодвинули в сторону" не только Иисуса Христа. Но и самого Марса. Однако отодвинули не для того, чтобы ослабить того и другого, а сделать более сильными. Д. Макартур методично, настойчиво выступает за отказ от ненавистного ему узкопровинциального мышления, настаивает на необходимости овладевать чисто "гражданскими" науками, прежде всего экономической и политической. Здесь вдохновлял пример отца: он прекрасно знал, скажем, труды Адама Смита. Почерпнутые знания, сугубо гражданские, практически ничего общего не имевшие с профессией военного, вовсе не мешали ему модернизировать "приказы No 100", не говоря уже о том, чтобы применять их на практике. Д. Макартур укреплялся в своей позиции, исходя из того, что идеологический климат в США быстро менялся, приобретая вместе с новой информацией новые черты.

В апреле 1918 года вооруженные силы США совместно, с войсками Англии, Франции и Италии высадились в районах Мурманска и Архангельска, а в августе того же года на советский Дальний Восток прибыл в том же качестве, то есть интервента, американский корпус под командованием генерала Гревса.

Идеи социалистической революции в России, несмотря на все препятствия, несмотря на действия реакции, доходили до американцев. "Наши сердца с большевиками",- говорил видный деятель американского рабочего движения Ю. Дебс. "Лига друзей Советской России" организовала сбор подписей под петицией к правительству Вильсона с требованием прекратить интервенцию против Советского государства. Петицию поддержали 90 профсоюзов, объединяющих сотни тысяч рабочих. В 1918 году 3,5 тысячи американцев записались добровольцами в Красную Армию. А ведь Красная Армия с самых первых дней своего существования вызывала у Вест-Пойнта сначала опасения, а позднее откровенную вражду. Отсюда одним из главных направлений в программе академии становится идеологическое и политическое воспитание будущего офицера. Сердцевина его - антикоммунизм. Причем грубый, примитивный. Любопытно, что история повторилась. В будущем антикоммунизм менялся, становился тоньше, изощреннее, наукообразнее. Но в Вест-Пойнте к самому первому "привидению", с помощью которого оправдывалась любая война, присоединилось еще одно. С его участием воспитывалась ненависть к любому образу мыслей, могущему поколебать американизм, - антикоммунизм образца 1918 - 1919 годов. Это "привидение" тоже не ограничивает свои действия "подвалами" Вест-Пойнта. Оно постоянно выходит за стены академии. Мне довелось встретиться с ним даже во второй половине XX века.

В самом начале 60-х годов, незадолго до введения в учебных заведениях США "Курса о коммунизме" президент Джон Кеннеди заявил, что каждый школьный класс в Соединенных Штатах следует превратить в Ватерлоо. Ибо здесь надо начинать главную "битву с коммунизмом": если американцу с юных лет раскрыть глаза на коммунизм, дальше дело пойдет легче. Раньше первым таким классом был Вест-Пойнт. Теперь каждая школа должна стать "маленьким Вест-Пойнтом". Одной из книг, которая "раскрывала глаза", стал учебник "Угроза коммунизма", изданный в городе Принстоне (штат Нью-Джерси). Авторы определяют коммунизм как "господство нескольких людей, которые захватили власть путем насильственной революции". Анализируя историю коммунизма, они пишут: "Русские заимствовали у монголов и татар идею, что индивидуум должен полностью подчиняться и служить своим господам". В разделе о революции 1905 года говорится, что "после кровавого воскресенья поп Гапон бежал из страны и присоединился к Ленину в Швейцарии. Позже он стал коммунистом".

В качестве консультантов учебника "Угроза коммунизма" выступили такие "светила", как руководитель департамента социальных наук в педагогическом колледже Колумбийского университета Эрлиг Хант, бывший заместитель государственного секретаря США Джозеф Грю и, наконец, "лучшие умы" Вест-Пойнта.

Не сразу, но довольно скоро Д. Макартур и другие

американские профессионалы пришли к выводу: без учета процессов, происходивших в Советской России, всякая военная политика представлялась наивной, косной, не отвечающей требованию времени и потому вредной. Д. Макартура и раньше манила гражданская университетская аудитория, он еще в курсантах тянулся не только к книжным полкам академии. Теперь этот интерес наложился на необходимость. Вот почему Д. Макартур приглашает в Вест-Пойнт преподавателей из университетов. Здесь начинают читать лекции по экономике, истории, географии, социологии, философии. Д. Макартур поднялся выше американского военного обывателя, мир которого не выходил далеко за периметр "устава Симона Бакнера". Джентльмен должен не только "сильно пахнуть мужчиной". Он должен поучиться и у "работника", "ученого", "праведника" и, конечно же, у "богача". В нем должна "сильно чувствоваться" эрудиция. Он обязан знать иностранные языки, литературу, музыку. Должен, шел дальше бывший курсант, постичь искусство общения, "быть хотя бы немного Демосфеном". В Вест-Пойнте поэтому начинают учить французскому и русскому, ораторским навыкам и т. п.

Это было удивительно. Необычно. Нетрадиционно. Происходил своего рода переворот. Вместе с утверждением незыблемых правил "второго этажа" (старший курс воспитывает младшие) Д. Макартур принялся за перевоспитание самих носителей правил. Он считал, что в изменившихся условиях, с появлением многомиллионных армий, современного оружия нужен другой тип офицера. Макартур тяготился (хотя и не подавал вида) муштрой, теми рамками, в которые втискивала личность вся система обучения и которая практически исключала инициативу. Вот почему он не уставал повторять курсантам: "Правила созданы для того, чтобы за ними прятались лентяи".

Он чувствовал: нужно ломать правила, делать их подвижными, гибкими, чтобы сохранить систему подчинения, придать ей новый запас прочности. Для этого следовало отказаться от некоторых условностей, в том числе и мелочных. Макартур поэтому сам вопреки запретам раскрывал перед курсантом портсигар, позволял себе на приветствие подчиненного ответить пощелкиванием хлыста. Это была демократизация (внешняя, конечно) строгих порядков, своего рода дань времени. Порядки же на самом деле оставались строжайшими.

В результате реформ создавался новый тип офицера, способный на проявление самостоятельности, инициативы или, как часто повторял Д. Макартур, "на импровизацию". Короче говоря, новый начальник Вест-Пойнта решил превратить собственные, выработанные еще в юные вест-пойнтские годы принципы в общие, хотя бы в масштабе офицерского корпуса, хотя бы той его части, которая формировалась из выпускников академии. Он мечтал о том, чтобы армию не раздирали противоречия, чтобы она была монолитом. Здесь поэтому, велика роль офицера. Следовательно, ему необходимо обладать глубокими, разносторонними знаниями. Каждому офицеру, кроме пушки, следовало хорошо разбираться в политике. Он, требовал Д. Макартур, уже не бездумный служака, не "надежный раб устава". По мнению нового начальника Вест-Пойнта, самый ценный воин - это не слепой исполнитель, а ослепленный, точнее вооруженный, новыми яркими, привлекательными доктринами. Они должны делать человека слепым по отношению к мелким, отвлекающим внимание политическим раздражителям, как надежные шоры, помогающие лошади чувствовать себя уверенно в шумном, гремящем, многоголосом городе. Именно на почве идей, которые культивировались под крышей академии, у ее курсантов развивались политическая агрессивность, пренебрежительное отношение к другим народам, суверенитету других стран. Сегодня американцы с удовольствием отмечают, что военные доктрины, включая политику "новых рубежей", неоглобализм, "теорию вакуума", "оборонительного периметра", "советской угрозы" и т. д., создавались, разрабатывались либо в лабораториях Вест-Пойнта, либо его воспитанниками.

Ну и что же в результате представлял собой конечный продукт Вест-Пойнта? Тот самый офицер, которого хотел слепить (и лепил) по своему образу и подобию Дуглас Макартур? Тем более что в каждом выпускнике академии есть немного от Макартура. По удивительному совпадению, во времена, когда Вест-Пойнт взялся за Дугласа Макартура, чтобы сделать из него стопроцентного офицера вооруженных сил США, академию посетил проездом на Кубу молодой британец Уинстон Черчилль. Свои впечатления выпускник Сандхерста, самого престижного военного заведения Великобритании, изложил в письме брату:

"Курсанты здесь в возрасте от 19 до 22 лет, обучаются четыре года. Им запрещено курить. Кажется, свободы у них меньше, чем в любой обычной школе для мальчиков в нашей стране. Молодые люди (академии), которым отказано в личной свободе до такой степени, не могут стать хорошими гражданами и солдатами".

Десятилетия спустя У. Черчилль не мог не испытывать удовольствия, радоваться собственной проницательности и умению делать выводы из увиденного, получая депеши от подполковника Уилкинсона. Во время второй мировой войны этот британский офицер связи находился при штабе американской армии в Австралии, и длительное время через каналы "М-16" докладывал прямо и без задержки непосредственно премьер-министру, то есть У. Черчиллю, о каждом шаге Д. Макартура.

И вот У. Черчилль читает следующую характеристику дважды выпускника Вест-Пойнта:

"Он хитер, самолюбив, горд, недосягаем, замкнут до предела, чрезвычайно тщеславен. Он обладает воображением, самоуверен, физически смел и внешне привлекателен. Не допускает никакого юмора в свой адрес, с правдой не считается. Об этих своих недостатках не ведает. Он ошибочно принимает свои эмоции и амбиции за принципы".

Эту характеристику весьма оригинально дополняет другой британец, близкий к разведывательным кругам. Рональд Левин - автор ряда трудов по истории второй мировой войны, также оттолкнулся от данных агентов "М-16" и других служб. Прежде всего он отмечает: будучи достаточно хитрым и понимающим, что следует действовать на основании надежных разведданных, Д. Макартур тем не менее временами отвергал их с порога, потому что уже создал свою собственную картину, а то, что принадлежало ему, из обсуждения "исключалось". Такое поведение Р. Левин назвал "слепотой".

"Приступы слепоты,- пишет он,- усугублялись гордыней властелина: он не мог терпеть присутствие в сфере своего командования служб, которые не подчинялись непосредственно ему. Он не дал разрешения отделу стратегических операций (ОСС, в последующем ЦРУ) действовать на месте военных действий в юго-западной части Тихого океана. В 1944 году Макартур затеял свару с генералом Маршаллом (начальник генштаба) в связи с командированием в его зону советников (для сбора сверхсекретной информации) из специального отдела, которые отчитывались по приказу Маршалла перед самим Пентагоном в Вашингтоне".

Опираясь на эти и другие факты, проанализировав поступки, действия, тактику и стратегию выпускника Вест-Пойнта, Р. Левин приходит к заключению, которое помогает понять жизненные, моральные, политические позиции "кесаря" и его последователей:

"В центре всего Макартур ставил свою собственную персону. Движимый эгоманией потенциального узурпатора, он имел все диктаторские замашки, одна из них - принимать решения вопреки советам. А что такое разведывательные данные, как не совет? Гитлер очень часто предпочитал прислушиваться к голосу собственного внутреннего демона, чем к предупреждениям разведывательных органов... То же можно сказать о Макартуре".

Д. Макартур с гордостью говорил, что среди офицеров новой формации, подготовленных им, усвоивших его опыт, военные и идеологические доктрины и поэтому активно участвовавших в проведении внешнеполитического курса Соединенных Штатов, были Лимэн Лемнитцер, Максуэлл Тейлор, многие другие, сыгравшие впоследствии заметную роль в вооруженных силах США, в проведении политики Вашингтона. У. Уэстморленд, "палач Вьетнама", при этом замечании добавил, что и он вносит себя в число воспитанников Д. Макартура, считает его так же, как и другие, своим крестным отцом в армейской карьере.

Последний раз Д. Макартур приехал в Вест-Пойнт в 1962 году. Тогда академией командовал У. Уэстморленд. Он приказал оказать гостю все возможные почести, максимально облегчить (физически, старость брала свое) его пребывание, окружить заботой. Первое, о чем подумали организаторы встречи,- лифт. Чтобы подняться на второй этаж в кабинет начальника академии. Лифтом обычно не пользовались, куда быстрее пешком. Но тут такой случай. И вот створки плавно раздвинулись, сошлись, поехали. Остановились. Лифт открылся, а перед глазами - не массивные бронзовые ручки на массивной, из тяжелого дерева двери, а безобразная груда мусора.