Алан Уотс

Книга о табу на знание о том, кто ты

Глава I.

ТАЙНЫЕ СВЕДЕНИЯ

Что следует молодому человеку или девушке знать для того, чтобы их можно было причислить к «сведущим»? Другими словами, существуют ли в нашем обществе табу на какие-то знания о жизни человека и существовании мира? Есть ли какие-то тайные сведения, которые либо неизвестны большинству родителей и учителей, либо никогда открыто не высказываются?

В Японии когда-то был распространён обычай давать молодым людям, которые собирались пожениться, «постельную книжечку». Это был маленький томик отпечатанных с ксилографических клише цветных картинок, изображающих все подробности полового сношения. Такой обычай существовал не только потому, что, как говорят китайцы, «один рисунок стоит тысячи слов». Давая книжечку своим взрослым детям, родители получали возможность избежать неловкой ситуации, в которой им пришлось бы объяснять своим детям интимные подробности с глазу на глаз. Между тем в наши дни на Западе подобную информацию можно найти на любом книжном лотке. Секс больше не является серьёзным табу. Подростки нередко знают о нём не меньше взрослых.

Но если секс теперь не является табу, на какие сведения, в таком случае, наложен запрет? Ведь в обществе всегда существует что-то запретное, подавленное и не признаваемое всеми. Речь идёт о сведениях, открытое обсуждение которых вызывает у людей сильное беспокойство, и поэтому они, как правило, закрывают на них глаза. Табу окружают табу, словно слои луковицы. О чём же тогда должна быть Книга, которую отцы могли бы исподтишка — не признавая открыто её существования — подсунуть своим сыновьям, а матери своим дочерям?

В некоторых кругах запрет наложен на всё, что связано с религией. Так зачастую принято даже среди тех, кто ходит в церковь и читает Библию. Здесь религия является личным делом каждого. Разговаривать о ней, задавать вопросы или, что ещё хуже, открыто демонстрировать свою набожность в обществе таких людей считается признаком плохого тона и даже неприличным. Но если тебе всё же удастся проникнуть в святая святых одной из бесчисленных современных религий, ты будешь озадачен, вокруг чего вообще разыгрывается всё это представление. Очевидно, что Книга, которую я имею в виду, не может быть Библией, или «Благой Вестью». Ведь с этой антологией древней мудрости, исторических преданий и мифов так долго обращались как со священной коровой, что было бы нелишним подержать её пару столетий под замком для того, чтобы потом люди смогли взглянуть на неё свежим взглядом. В Библии, действительно, иногда речь идёт о тайнах, среди которых есть такие, разглашение которых связано с некоторым риском, однако все они изложены с помощью архаичных символов и упрятаны за традиционными интерпретациями. Потому объяснить людям суть христианства с каждым веком становится всё труднее, если, конечно, не сводить это объяснение к проповеди хорошего поведения и агитации подражать Христу, — однако ни один проповедник не объясняет, как научиться поступать так, как он. Говорят только, что для этого ты должен обладать даром Божьим, который называют «милостью». Между тем о милости мы по существу знаем лишь то, что одни получают её, а другие нет.

Стандартные современные религии — такие, как иудаизм, христианство, ислам, индуизм и буддизм — в своём нынешнем виде напоминают отработанные рудники: здесь очень трудно что-то найти. За некоторыми исключениями, обнаружить которые не так-то легко, их идеи о человеке и мире, их образы, обряды и представления о хорошей жизни не согласуются с современными научными знаниями о Вселенной. Ведь в наши дни окружающий мир изменяется так быстро, что почти всё изученное человеком в школе устаревает ещё до того, как он успевает её окончить.

Книга, которую я задумал написать, не будет религиозной в обычном смысле, и тем не менее в ней найдётся место для обсуждения многих вопросов, которыми занимаются религии. На её страницах мы поговорим о Вселенной и месте в ней человека, о таинственном средоточии жизненного опыта, называемом нами «я», о проблемах жизни и любви, страдания и смерти, а также обо всём, что связано со смыслом жизни в любом понимании этого слова. Ведь с каждым годом всё больше людей убеждаются в том, что существование — это бесконечная и бессмысленная гонка, напоминающая вращение белки в колесе.

Живые организмы, в том числе и людей, можно уподобить трубкам, которые поглощают вещество с одной стороны, а затем выделяют с другой. Благодаря этому они могут существовать, однако не очень долго, потому что через некоторое время изнашиваются. Чтобы продолжать этот фарс, трубки научились производить на свет новые трубки, которые тоже умеют поглощать с одной стороны, а затем выделять с другой. С того конца, который поглощает, они развили у себя нервный узел, называемый мозгом. К нему с помощью нервов подключены глаза и уши, благодаря чему трубкам легче удаётся преодолевать препятствия, отделяющие их от пищи. Ещё одна особенность трубок состоит в том, что, наевшись, они начинают использовать избыток энергии для ползания по поверхности земли по хитроумным траекториям. При этом они издают всевозможные звуки с помощью отверстия для заглатывания пищи и собираются в группы для борьбы с другими трубками. Со временем трубки научились наращивать вокруг себя так много различных приспособлений, что их бывает трудно узнать, причём делать это они умудряются с потрясающей изобретательностью. Кроме того, среди них действует какая-то не до конца ясная договорённость не пожирать трубки своего вида, которая тем не менее не мешает им упорно соревноваться в том, кто станет трубкой высшего разряда. Вся их деятельность кажется забавной суетой, и чем дольше ты думаешь об этом, тем очевиднее тебе становится, что забавы здесь больше, чем суеты. В любом случае, всё это необычайно странно.

Своеобразным просветлением можно назвать чувство, которое говорит нам, что обычное и обыденное странно, невероятно и даже как-то жутко. Г. К. Честертон когда-то заметил, что одно дело удивляться горгоне или грифону — существам, которых в природе не существует, — а другое дело удивляться носорогу или жирафу, которые встречаются в природе, но выглядят так, словно попали в наш мир из сказки. Чувствовать странность всего, что нас окружает, означает каждый раз по-новому видеть самые обычные вещи. Почему из всех возможных миров существует лишь этот один с таинственно искривлённым пространством-временем? Почему в пространстве разбросаны колоссальные и на первый взгляд никому не нужные скопления галактик, в одной из которых живые трубки самостоятельно развлекаются игрой в «кто кого съест»? Откуда это неописуемое разнообразие форм, наблюдаемое нами в мире, в котором можно встретить всё — от утончённой структуры снежинки и молекулы до поразительного великолепия птицы-лиры и фазана?

Людвиг Витгенштейн и другие современные «логические» философы попытались подавить подобные вопросы, утверждая, что они бессмысленны, и поэтому их не следует задавать. Они утверждают, что большинство философских проблем решаются осознанием того, что этих проблем не существует. Это осознание подразумевает ясное понимание того, что вопросы типа «Почему существует Вселенная?» возникают вследствие предрасположенности человека к особого рода интеллектуальному неврозу. Эта болезнь ума проявляется в неправильном использовании слов, которые хотя и звучат осмысленно, однако фактически являются такими же бессмысленными, как вопрос «Где находится Вселенная?». Ведь сама постановка этого вопроса свидетельствует о непонимании, ведь где-то может находиться только вещь, пребывающая внутри Вселенной. Таким образом, задача философии сводится к тому, чтобы вылечить людей от привычки задавать бессмысленные вопросы. Витгенштейн, как мы увидим позже, в чём-то был прав. Однако удивление — это не болезнь. Способность удивляться и выражать свои чувства в поэзии и искусстве относится к числу самых существенных качеств, которые отличают человека от других животных, а разумных и проницательных людей — от идиотов.

Существует ли, в таком случае, во всей этой восхитительной картине мироздания какая-то «недосказанность» — нечто никогда не сообщаемое в виде Ответа традиционными религиями и философскими системами? Существует. Знающие говорили о нём неоднократно, но таким образом, что мы, жители этой конкретной цивилизации, сейчас не понимаем, о чём идёт речь. Мы не представляем себе, какие серьёзные и даже пагубные последствия может повлечь за собой разглашение этих сведений. Дело в том, что оно не только даст толчок к изменениям в политической и моральной сферах, но и повлияет на наше мировоззрение: наш здравый смысл может оказаться вывернутым наизнанку и поставленным с ног на голову. В настоящее время мы ещё не имеем чёткого представления о том, какими могут быть эти изменения в политике и морали. Ведь до сих пор подобная внутренняя революция была уделом лишь небольшого числа индивидов. Насколько я знаю, она никогда не затрагивала большие группы и сообщества людей. Поэтому не удивительно, что она считается опасной. Отсюда необходимость запрета.

Однако сегодня наш мир находится в чрезвычайно опасной ситуации, а для лечения серьёзных болезней, как известно, зачастую требуется принимать решительные и рискованные меры. Примером может служить использование при бешенстве сыворотки Пастера. Ведь опасность нашего положения не исчерпывается тем, что мы можем просто взорвать планету с помощью ядерных бомб, задохнуться от перенаселённости и погубить почву вместе со всем растительным миром в результате использования химических удобрений и пестицидов. Ведь, кроме того, возможно, что наша цивилизация сможет достичь огромных успехов в развитии технологии, однако при этом большинство людей потеряют покой, будут введены в заблуждение и разочарованы — в частности потому, что наш образ жизни будет постоянно изменяться. Ситуация напоминает игру, правила которой постоянно изменяются, так что игрокам никогда не удаётся понять их до конца. Не совершив самоубийства, никто не может выйти из этой игры, равно как никто не может вернуться к старым правилам или предложить свои собственные.

Однако проблемы человека и технологической цивилизации почти всегда рассматриваются неверно. Говорят, что человечество развивается односторонне — только экономически, без аналогичного роста в моральной сфере. Или, как говорят другие, при всех технических достижениях нет прогресса в образовании и рациональном мышлении. В действительности же проблема здесь более глобальна. Причина всех наших затруднений кроется в том, как мы чувствуем себя по отношению к остальному миру, что думаем о себе, своей жизни и её источнике. Мы страдаем потому, что подвержены иллюзии — ложному и искажённому представлению о себе как об отдельных живых организмах. Большинство из нас ощущает, что «я» — это отдельный центр чувств и поступков, обитающий внутри физического тела и ограниченный его рамками. Этот центр «сталкивается» с «внешним» миром других людей и объектов, взаимодействуя с помощью органов чувств со всей остальной Вселенной, которая представляется ему чуждой и враждебной. Обороты нашей повседневной речи отражают эту иллюзию: «я пришёл в этот мир», «ты должен противостоять реальности», «покорение природы».

Однако то, что человек ощущает себя временным одиноким пришельцем в этот мир, находится в явном противоречии со всем, что говорит о человеке (и других организмах) современная наука. Мы не приходим в этот мир, мы появляемся из него, как листья на дереве. Вселенная «человечится» точно так же, как океан волнуется. Каждый индивид представляет собой целое измерение мира природы, уникальное действие всей Вселенной. Однако большинство из нас если и осознаёт эту истину непосредственно, то случается это крайне редко. Даже те, кто знают, что это верно теоретически, не чувствуют и не переживают этого в жизни, продолжая осознавать себя отдельными «эго» в мешке из кожи.

Первым следствием иллюзии отделённости является то, что мы чаще всего относимся к «внешнему» миру враждебно. Мы не перестаём «покорять» природу, пространство, горы, пустыни, бактерий и насекомых вместо того, чтобы научиться жить в гармонии и сотрудничестве с ними. В Америке великими символами этого поколения являются бульдозер и ракета. Первый представляет собой приспособление, с помощью которого холмы превращаются в асфальтированные площадки и маленькие жилые ящички, построенные из всякого мусора, тогда как ракета — это большой фаллический снаряд, который с рёвом продирается сквозь небо. Тем не менее среди нас есть талантливые архитекторы, которые знают, как строить на холмах дома и не вносить при этом диссонанс в пейзаж, а также астрономы, которые поняли, что земля уже сама по себе летает в космическом пространстве и что для исследования других миров нам прежде всего нужны чувствительные электронные приборы, которые, подобно глазам, сделают достоянием нашего мозга самые удалённые объекты.[1] В основе нашего враждебного отношения в миру, проявляющегося в стремлении покорять природу, лежит непонимание глобальной взаимосвязи всех вещей и явлений неведение того, что мир вне нашей кожи на самом деле является продолжением наших тел. Если мы не изменим своего отношения к внешнему миру, окружающая среда, которая породила и питает нас, вскоре может исчезнуть с лица земли навсегда.

Ещё одним следствием того, что мы чувствуем себя независимыми субъектами во враждебной и большей частью неразумной Вселенной, является отсутствие у нас всеобщей системы ценностей — мировоззрения, которое было бы естественным для людей. Всё сводится к противоборству. Наши отношения построены на борьбе мнений — «моё» всегда лучше, чем «твоё», — и поэтому верх всегда одерживает мнение более агрессивного и настойчивого (а значит, менее чувствительного) человека. Хаос противоречивых мнений, в котором всё решает сила пропаганды, не может быть надёжным средством контроля мощных технологических средств, как бы мы ни пытались убедить себя в обратном.

Поэтому может показаться, что человечество нуждается в гении для того, чтобы изобрести новую религию, жизненную философию или мировоззрение, которое в конце двадцатого века будет убедительным для всех и поэтому станет общепринятым. Таким образом каждый индивид сможет приблизиться к целостному видению мира, и его жизнь обретёт смысл. Подобные надежды не имеют под собой оснований — и история неоднократно подтверждала это. Религии борются за сферы влияния и конфликтуют друг с другом. С их помощью одни люди стремятся возвыситься над другими. Каждая религиозная система противопоставляет «спасённых» обречённым на «вечное проклятие», подлинно верующих — еретикам, а своих сторонников — своим противникам. Даже религиозные либералы играют в игру «Мы более терпимы, чем вы».

Более того, как совокупность догматических взглядов, символических образов и моральных норм религия вскоре после своего возникновения превращается в организацию, которая ставит своей целью управлять массами. Поэтому её представители начинают обосновывать истинность своих убеждений и добиваться «чистоты» традиции. Но, как известно, уверенность в чём-то всегда основывается на надежде и, следовательно, является прикрытием для сомнений и неуверенности в себе. Теперь понятно, почему глашатаи всех религий стремятся завербовать себе побольше последователей. Чем больше тех, кто соглашается с нами, тем увереннее мы себя чувствуем. В конце концов всё сводится к тому, чтобы человек считал себя христианином или буддистом, какие бы взгляды он при этом ни исповедовал. Поэтому к традиционному религиозному учению зачастую насильственно прибавляют новые идеи, которые несовместимы с ним. Это делается исключительно для того, чтобы любой человек мог с чистой совестью сказать: «Я прежде всего являюсь последователем Христа, Будды, Магомета или кого-то ещё». Безусловная приверженность какой-либо религии это не просто интеллектуальное самоубийство, это положительное проявление неверия, потому что ум фанатика полностью закрыт для новых возможностей видения мира, тогда как подлинная вера прежде всего подразумевает доверие, открытость неизвестному.

Ревностный последователь Свидетелей Иеговы однажды пытался убедить меня в том, что если бы Бог действительно любил человечество, Он бы обязательно дал ему книгу, которая могла бы стать для него надёжным и незыблемым руководством. Я ответил ему, что ни один здравомыслящий Бог не стал бы наносить такой сокрушительный удар по человеческому разуму. Ведь в этом случае жизнь человека стала бы однообразной — ему не нужно было бы ни о чём думать, достаточно было бы лишь заглядывать в одну книгу, Библию, которая даёт ответы на все вопросы. Между тем использование слов, а следовательно и книги, предполагает, что они указывают на что-то отличное от себя — на мир жизненного опыта, который включает в себя не только слова или идеи. Книги это не реальная жизнь точно так же, как деньги — это не настоящее, потребляемое богатство. Слепое преклонение перед писаниями подобно употреблению в пищу бумажных денег.

Поэтому я хочу, чтобы книга, которая украдкой проскользнёт из моих рук в руки моих детей, сама была скользкой. Читая её, они должны поскользнуться и попасть в новое измерение — царство чувств и ощущений, а не одних только идей. Она должна стать временно принимаемым лекарством, а не постоянной диетой; исходным пунктом, из которого начинается путешествие, а не абсолютным авторитетом на все времена. Они прочтут её, и этого уже будет достаточно, потому что если она будет написана хорошо и понятно, им не нужно будет возвращаться к ней снова и снова в поисках скрытого смысла и для прояснения туманных идей.

Нам не нужна новая религия или новая Библия. Нам нужно новое переживание — новое осознание того, что значит «быть собой». Великая тайна жизни (которая, конечно же, и является тем глобальным и секретным знанием) состоит в том, что наше обычное ощущение «я» — это иллюзия или, по крайней мере, временная роль. Мы играем её потому, что в детстве нам её навязали при нашем молчаливом согласии. Нам некого обвинять в этом, потому что, как и в случае гипноза, мы подверглись этому влиянию по сути добровольно. Итак, наиболее тщательно охраняемое из всех существующих на сегодняшний день табу — это табу на знание о том, кто ты такой или что такое в действительности, под маской своей отдельной, независимой и самостоятельной личности. Я не имею здесь в виду дикое фрейдовское «Id» («Оно»), или Бессознательное, которое якобы скрывается за фасадом нашего эго. Как мы увидим, Фрейд находился под влиянием интеллектуальной моды, которая существовала в девятнадцатом веке и известна нынче под названием «редукционизм». В наши дни так обозначают странную традицию унижать достоинство человеческой культуры и разума, сводя сё к случайным и второстепенным проявлениям слепых иррациональных сил. Но тогда многим пришлось хорошенько потрудиться, чтобы доказать, что виноград может расти на колючем кустарнике.

Как всегда бывает в подобных случаях, мы подавили и не заметили то, что очевиднее всего. Трудность здесь в том, что речь идёт о чём-то настолько очевидном и широкодоступном, что для него почти невозможно подыскать подходящие слова. Немцы называют это Hintergedanke — представление, которое лежит так незаметно на заднем плане нашего ума, что мы даже себе не признаёмся в его существовании. Ощущение себя в качестве одинокого и изолированного центра сознания настолько убедительно и общепринято, так глубоко вошло в наш язык и мышление, в наши законы и общественные традиции, что мы ни при каких условиях не чувствуем себя кем-то отличным от этого поверхностного «я» на фоне всей остальной Вселенной. Я кажусь самому себе короткой вспышкой света, которая загорается лишь один раз в течение миллиардов лет. Этот свет появляется вместе с редким, сложным и слишком уж беззащитным организмом, возникшим на гребне биологической эволюции, где волна жизни разбрызгивается на мириады отдельных, сверкающих всеми цветами радуги капелек, которые существуют лишь на миг, чтобы потом исчезнуть навсегда. Находясь под гипнозом подобных идей, я считаю невозможными и даже абсурдными всякие попытки осознать, что я живу не в одной лишь капельке, а во всём этом море энергии, которое простирается от галактик до ядерных полей в атомах моего тела. На этом глубинном уровне бытия я невообразимо стар, количество моих проявлений бесконечно, а их приход и уход — это просто пульсации и вибрации одного вечного потока энергии.

Трудность осознания всего этого заключается в невозможности глубоко понять происходящее с помощью концептуального мышления. Попытки рационально истолковать истину напоминают желание заглянуть в свои собственные глаза без всяких вспомогательных приспособлений или стремление описать цвет зеркала с помощью цветов всего того, что отражается в нём. Основание, или «фундамент» нашего существования и восприятия не может быть понят в терминах известных вещей точно так же, как видимая картина — это нечто большее, чем совокупность всех объектов, попавших в поле зрения. Поэтому мы вынуждены говорить о нём с помощью мифов — то есть с помощью особых метафор, аналогий и образов. Таким образом мы получаем отдалённое представление о том, на что реальность похожа, не указывая при этом, чем конкретно она является. С этой стороны миф — это выдумка, обман, предрассудок. Однако с другой стороны «миф» — это полезный и плодотворный образ, с помощью которого мы можем объяснить смысл жизни подобно тому, как мы иллюстрируем поведение электрических сил, сравнивая их со свойствами воды и воздуха. Однако, если мы пользуемся «мифом» в этом втором смысле, мы не должны принимать его буквально, точно так же, как мы не путаем электричество с воздухом или водой. Таким образом, пользуясь мифами, важно научиться за образом чувствовать реальность. В противном случае наше понимание будет подобно влезанию на столб, на котором укреплён указательный знак, вместо того, чтобы продолжать путешествие в указанном направлении.

Поэтому, когда дети задают мне фундаментальные метафизические вопросы, которые иногда естественно возникают у них, я пытаюсь давать им ответы в виде мифа. Отвечая на вопросы типа «Откуда взялся мир?», «Почему Бог его создал?», «Куда уходят люди, когда умирают?», я снова и снова убеждаюсь, что мой простой рассказ вполне удовлетворяет их. Он звучит приблизительно так:

Нельзя указать время возникновения мира, потому что он повторяется снова и снова подобно тому, как двигаясь по кругу, мы будем снова и снова возвращаться в одно и тоже место. Ведь окружность нигде не начинается и нигде не заканчивается. Посмотри на мои часы, по которым я узнаю время; стрелки часов движутся по кругу, и точно так же мир повторяется снова и снова. Смотри, часовая стрелка поднимается по циферблату вверх от шести до двенадцати, а затем опускается вниз от двенадцати до шести. Подобно этому есть день и есть ночь, можно бодрствовать, а можно спать, люди живут и умирают, приходит лето, а затем зима. Ты не можешь жить так, чтобы у тебя всё время было только что-то одно и не было другого. Ведь ты не мог бы знать, что такое чёрный цвет, если бы ты никогда не видел его рядом с белым.

Подобно этому бывает так, что мир есть, но бывает и так, что его нет. Ведь если бы мир шёл всё время только вперёд и вперёд, он бы ужасно наскучил себе. Поэтому он появляется, а затем исчезает. Ты то видишь его, то не видишь. После исчезновения он всегда возвращается снова, потому что он никогда не успевает окончательно надоесть самому себе. Это напоминает твоё дыхание: ты делаешь вдох, а затем выдох, снова вдох и снова выдох, но если ты попытаешься один раз вдохнуть и больше никогда не выдыхать, тебе вскоре станет плохо. Ещё это похоже на игру в прятки, потому что интересно всегда находить новое место для того, чтобы спрятаться. Вспомни о том, что тебе не нравится играть с друзьями, которые прячутся всегда в одном и том же месте. Бог тоже любит играть в прятки, но Ему не с кем играть, кроме Самого Себя, потому что кроме Бога в мире никого больше нет. Однако для того, чтобы выйти из этого затруднения, Он притворяется, что не является Собой. Таким образом Ему удаётся спрятаться от Себя. Бог притворяется, что Он — это ты и я, и все люди в мире, все животные, все растения, все камни и все звёзды. Когда Он играет Сам с Собой таким образом, у Него бывают необыкновенные и удивительные приключения, среди которых есть страшные и даже ужасные. Однако все они просто напоминают плохие сны, потому что когда Бог просыпается, всё, что Ему снилось, исчезает.

Вот и получается, что когда Бог прячется и притворяется тобой или мной, Он делает это очень ловко. Поэтому для того чтобы найти Себя, Ему может потребоваться довольно продолжительное время. Но этот долгий поиск очень интересен — именно на него Бог рассчитывал, когда начинал игру. Он не хочет найти Себя слишком быстро, ведь так играть было бы не интересно. Вот почему тебе и мне так трудно обнаружить, что на самом деле мы — это Бог в маске, играющий наши роли. Но после того, как игра закончится, все мы проснёмся, перестанем притворяться и вспомним, что мы — одно Я — Бог, являющийся всем тем, что есть в мире, и живущий веки вечные.

Тебе, конечно, следует помнить, что Бог не похож на человека. У человека есть тело, и поэтому всегда существует что-то снаружи тела. Если бы снаружи ничего не было, мы бы не смогли заметить различие между тем, что снаружи, и тем, что внутри. Но у Бога нет тела, потому что он охватывает Собой всё и ничто не лежит вне Его. (Если ребёнок уже достаточно смышлёный, то в этом месте рассказа я показываю ему ленту Мёбиуса — полоску бумаги, склеенную в колечко так, что у него есть только одна сторона и один край). Для Бога внутреннее и внешнее — это одно и то же. И хотя я говорил о Боге «Он», а не «Она», в действительности Бог — это не мужчина и не женщина. Я не говорю о Боге «Оно», потому что в английском языке так называют лишь неживые вещи.

Бог — это Я целого мира, но ты не можешь видеть Его по той же самой причине, по которой без зеркала ты не можешь заглянуть в собственные глаза. Ты не можешь видеть свои глаза точно так же, как ты не в состоянии укусить свои зубы или посмотреть, что творится внутри твоей головы. Твоё «я» спрятано так искусно потому, что в тебе прячется Сам Бог.

Ты можешь спросить, почему Бог иногда прячется в облике ужасных людей и почему Он иногда притворяется теми, кто страдает от страшных болезней и несчастий. Чтобы понять это, вспомни прежде всего о том, что Он фактически не подвергает опасности никого, кроме Себя. Вспомни также и о том, что почти во всех сказках, которые тебе нравятся, кроме хороших героев есть ещё и плохие. И вся увлекательность повествования в том и состоит, чтобы узнать, как добрые герои победят злых. То же самое получается, когда мы играем в карты. В начале игры мы хорошенько перетасовываем их, что соответствует поступкам плохих людей. Но смысл игры в карты в том, чтобы привести в порядок всю эту путаницу. Тот, кто сделает, это лучше других, становится победителем. Затем мы перетасовываем карты ещё раз и начинаем игру сначала. Точно так же обстоят дела с миром, в котором мы живём.

Эта история по сути своей — миф, она не претендует на то, чтобы быть научным описанием происходящего в действительности. Она уподобляет мир игре или драме, называет Игрока затасканным словом «Бог» и пригодна лишь для получения общего представления о том, на что похоже реальное положение вещей. Я использую этот миф точно так же, как астрономы для объяснения расширения Вселенной надувают чёрный воздушный шарик с белыми точками, обозначающими галактики. Но для большинства детей и многих взрослых этот миф оказывается простым, понятным и увлекательным. По сравнению с ним другие символические описания мира выглядят грубыми, запутанными и невразумительными. Однако многие люди считают, что безоговорочное принятие в качестве истины тех туманных утверждений и неочевидных аналогий, которые предлагают им религии, является испытанием глубины их веры. «Я верю, сказал христианин Тертуллиан, — потому что это абсурдно».

Но самостоятельно мыслящие люди не принимают на веру идеи лишь на том основании, что они абсурдны. Они не чувствуют себя обязанными верить в чудеса и непонятные утверждения. В этом они отличаются от Авраама, который почувствовал долг перед Богом, состоящий в необходимости принести в жертву своего сына Исаака. Т. Джордж Харрис говорит об этом так:

В прошлом процветали социальные иерархии, в которых повелитель всегда наказывал своих подчинённых за малейшую ошибку. Поэтому люди привыкли чувствовать присутствие суровых авторитетов на каждом этапе «пути вверх». Однако в наши дни всеобщей свободы мы не чувствуем больше этого бремени. Со времени появления книг доктора Спока в семьях почти не осталось отцов, которые бы напоминали Бога Иегову. Поэтому в наше время подсознание большинства людей не стремится завоевать снисхождение гневного Бога на небесах.

Однако он продолжает:

Наше поколение познало холод ада и одиночество заточения в этой жизни без Бога, Который мог бы проклясть или даровать спасение. До тех пор пока человек не обнаружит, что он находится в ловушке, и собственными силами не достигнет… «Первоосновы Бытия», у него полностью отсутствует понимание смысла своего существования. Ограниченный, пустой человек знает лишь то, что вскоре его не станет. Поскольку эта жизнь бессмысленна, а будущей жизни он не видит, он не является полноценным живым существом и обречён на одиночество и смерть.[2]

Поль Тиллих обезвредил слово «Бог», назвав его «Первоосновой Бытия» (Ultimate Ground of Being). Это понятие имеет тот же смысл, что и «высшее Я этого мира» — термин, который я использовал в своей сказочке для детей. Однако особенность моей истории в том, что она незаметно создаёт у ребёнка впечатление, что Первооснова Бытия — это он сам. Речь, конечно же, идёт не о той личности, которую Первооснова принимает или которой она притворяется, а о том глубинном Я, которое невозможно наблюдать в себе, потому что оно-то как раз и является наблюдателем. Итак, вот тайна тайн и запрет всех запретов: ты есть ЭТО!

Однако признавать это в нашей культурной среде означает дать повод для подозрений в сумасшествии, сказать самое страшное из богохульств и продемонстрировать своё глубочайшее невежество. Мы верим, что подобные заключения представляют собой предел мегаломании — раздувания своего эго до полной абсурдности. Мы развиваем эго с одной стороны, но ограничиваем его с другой. Из поколения в поколение мы выбиваем дурь из наших детей, приучая их «знать своё место» — вести себя, мыслить и чувствовать так, чтобы их скромность соответствовала их положению маленьких эго среди многих других маленьких эго. Моя мать часто повторяла: «Не думай, что на тебе свет клином сошёлся!» Каждый, кто в своём здравом уме верит, что он — Бог, должен быть распят на кресте или сожжён на костре. Однако теперь мы, как правило, поступаем с такими людьми более гуманно, потому что убеждены, что в своём здравом уме никто не может верить в такую бессмыслицу. Только несчастный идиот может считать себя всемогущим властителем мира и ожидать, что все будут падать ниц перед ним и поклоняться ему.

Но мы убеждены в этом потому, что считаем Бога Царём Вселенной, Абсолютным Технократом, который лично и сознательно контролирует каждую деталь своего космоса, — но в моей истории речь шла не о таком Боге. На самом деле это вовсе не моя история, потому что каждый, кто знаком с восточными религиями, знает, что она происходит из древней Индии и является мифом о сотворении мира в философии веданты. Веданта — это учение Упанишад, сборника диалогов, историй и стихов, среди которых есть и те, что восходят по крайней мере к VIII в. до н. э. Проницательные индусы не считают Бога своеобразной, независимой ни от кого сверхличностью, которая управляет миром как монарх. Их Бог скорее находится под всем, а не над всем, играя мир изнутри. Если считать, что религия — это опиум народа, то в таком случае можно сказать, что индусы принимают его внутрь. Более того, ни один индус не думает, что только он является замаскированным Богом, а все остальные и всё остальное нет. С точки зрения философии веданты кроме Бога ничего вообще не существует. Реальность объектов, отличных от Бога, только кажется, потому что они Ему снятся, и под их прикрытием Он может спрятаться для того, чтобы поиграть с Собой в прятки. Поэтому Вселенная отдельных вещей кажется реальной не вечно, а лишь в течение некоторого времени. Она появляется, когда Я прячется, и исчезает, когда Я вновь находит себя.

Но веданта — это намного больше, чем идея об этом или вера в то, что всё это реально имеет место. Ведь её смысл в том, чтобы привести человека к переживанию, к непосредственному постижению того, как всё есть. Именно поэтому она может так решительно изменить наше видение мира. Она его выворачивает внешним внутрь, а изнанкой наружу. Сходным образом звучит высказывание, приписываемое Христу:

Когда ты сделаешь двоих одним,

когда внешнее для тебя станет внутренним,

а внутреннее — внешним,

когда то, что сверху, окажется внизу…

тогда ты войдёшь[2a]…

Я — свет, который сияет над всеми,

Я — всё, и всё исходит из Меня и

Возвращается в Меня. Расколи кусок дерева,

и Я буду там; подними камень, и в нём

Ты найдёшь Меня.[3]

Учение веданты в том виде, в котором мы его знаем сегодня, пришло к нам через столетия. В течение веков оно взаимодействовало с различными ритуалами, традициями и символами индийской культуры, которая переживает взлёты и упадки уже более чем 2 800 лет. Всё это время она страдала от мусульманского фанатизма и подвергалась разлагающему влиянию британского пуританства. В изложении многих современных учителей, работающих на Западе, она не оправдывает возлагаемых на неё надежд. Ведь увлекаются ею, как правило, только утончённо духовные и до прозрачности интеллектуальные люди, для которых воплощение в этом физическом теле кажется таким отвратительным, что, если бы могли, они предпочли бы вообще не рождаться.[4] Однако сущность веданты может быть выражена на понятном для современных людей языке, и если это сделать без хитроумных уловок, санскритской терминологии и высокопарных намёков на какую-то заоблачную духовность, веданта становится понятной даже тем, кто никогда не интересовался «восточными религиями». И оказывается, что подобное учение является как раз тем толчком, который может вышибить из ловушки отдельного эго всех, кто чувствуют себя в неё пойманными.

Однако освобождение от иллюзий эго не следует путать с обычными идеями о «неэгоистичности», которые предлагают отождествление себя с другими людьми и их нуждами. Ведь в этом случае человек по-прежнему непоколебимо убеждён в том, что сам он — это лишь одно эго, заключённое в его собственном теле. Такая «неэгоистичность» на поверку оказывается сильно утончённым эгоизмом, который можно соотнести с психологической игрой тех, кто говорит: «А мы более терпимы, чем вы!» Веданта не является по своей сути системой моральных норм. Она не заставляет людей подражать святым, если они не пережили того, что является уделом святых. Более того, она утверждает, что достичь подобных переживаний человек может лишь с помощью глубинного осознания основ собственного бытия.

По этой причине книга, которую я бы хотел передать своим детям, не будет содержать проповедей о том, что они должны и чего не должны делать. Подлинная любовь является следствием понимания, а не чувства долга или вины. Как бы ты чувствовал себя, если бы был больной женщиной, дочь которой не может выйти замуж, потому что чувствует себя обязанной ухаживать за матерью, но в то же время втайне ненавидит её за это? Поэтому я хотел бы писать не о том, как всё должно быть, а о том, как оно действительно есть, и о том, почему мы не видим этого реального положения вещей. Ты не можешь заставить эго быть неэгоистичным, хотя оно умеет очень ловко притворяться, убеждая других в том, что его очень легко изменить. Следовательно, наша задача сводится к тому, чтобы методом проб и ошибок осознать иллюзорность эго, а не пытаться его преобразить. В результате может случиться так, что поведение человека, освобождённого от эго, не будет вписываться в общепринятые нормы морали. Но не будем забывать то, что фарисеи говорили об Иисусе: «Посмотрите на него! Это бездельник и пьяница, друг мытарей и грешников!»

Более того, когда видишь насквозь иллюзорность эго, невозможно считать себя лучшим или более продвинутым, чем другие люди, которые по-прежнему заблуждаются. Птенцы не лучше, чем яйца, из которых они вылупились. Можно даже сказать, что птенец — это способ, с помощью которого одно яйцо становится другим яйцом. Яйцо — это эго, а птенец — освобождённое Я. У индусов есть миф о Я в образе божественного лебедя, снёсшего яйцо, из которого потом вылупился мир. Таким образом, я не настаиваю даже на том, что ты «должен» вырваться из своей скорлупы. Когда-нибудь, каким-то образом ты (подлинный ты, высшее Я) обязательно сделаешь это. Однако не исключена и такая возможность, что на нашей планете игра Я состоит в том, чтобы оставаться непробуждённым в большинстве своих масок, а затем закончить драму на Земле громадным ядерным взрывом. Ещё один индийский миф говорит, что по мере того, как идёт время, жизнь в мире становится всё хуже и хуже. Процесс ухудшения продолжается до тех пор, пока в конце концов разрушающий аспект Я — бог Шива — не станцует свой ужасный танец, в результате чего всё поглощает огонь. Затем, утверждает миф, последует 4 320 000 лет полного спокойствия, на протяжении которых Я будет просто оставаться собой, не играя в прятки. А затем игра начнётся снова: вначале Вселенная в непревзойдённом великолепии просуществует 1 728 000 лет, после чего она вновь начнёт постепенно вырождаться. Каждый раунд игры устроен так, что силы тьмы заявляют о себе только в последнюю треть периода существования мира, одерживая в конце внезапную, но довольно иллюзорную победу.

Сегодня мы исчисляем продолжительность существования одной только нашей планеты намного большими промежутками времени, чем упомянутые в этом мифе. Но следует признать, что среди всех древних цивилизаций индусы самые реалистичные в своих представлениях о космических промежутках времени. И всё же не забывай о том, что эта история о периодически возникающем мире является мифом, а не научным наблюдением, скорее притчей, нежели предсказанием. Этот миф просто иллюстрирует идею о том, что Вселенная похожа на игру в прятки.

Итак, я не утверждаю, что ты обязательно должен очнуться от иллюзии эго и начать помогать спасать мир от грядущей катастрофы. Теперь ты можешь спросить, зачем в таком случае вообще нужна эта Книга? Почему бы не сесть себе спокойно и не предоставить всему возможность идти своим чередом? А дело просто в том, что моё написание этой Книги и является частью этой «возможности всего идти своим чередом». Как человек, я по своей природе получаю удовольствие от философствования и обмена мыслями с другими людьми. Я делаю это точно так же, как одни птицы являются орлами, а другие голубями, одни цветы являются лилиями, а другие — розами. Я понимаю также и то, что чем меньше я буду проповедовать, тем скорее меня услышат.

Глава II.

ИГРА В ЧЁРНОЕ-И-БЕЛОЕ

Когда нас учили считать на пальцах и читать по слогам, едва ли нам рассказывали об Игре в Чёрное-и-Белое. Идея этой Игры очень проста, но относится к той стороне вещей, которая обычно замалчивается. Прежде всего обрати внимание на то, что все твои пять органов чувств являются различными формами одного и того же чувства — в чём-то подобного осязанию. Зрение — это чувствительное прикосновение. Глаза касаются волн света и поэтому воспринимают их. В результате мы можем прикасаться к вещам, находящимся далеко за пределами досягаемости наших рук. По аналогии с этим можно сказать, что уши касаются звуковых волн, которые распространяются в воздухе, а нос — крошечных частичек пыли и газа. Но сложные структуры и цепи нейронов, лежащие в основе этих органов чувств, представляют собой совокупность нейронных клеток, каждая из которых может находиться в одном из двух состояний: есть сигнал или нет сигнала. В центральный мозг каждый конкретный нейрон передаёт информацию либо да, либо нет — и больше ничего. Как мы знаем, эта двоичная система исчисления использована в компьютерах. В них вся информация представлена с помощью 0 и 1, и при этом из таких простых элементов удаётся построить очень сложные и крайне удивительные наборы.

В этом отношении наша нервная система и, двоичные компьютеры очень похожи на всё остальное, потому что физический мир построен из вибраций. Как бы мы ни представляли себе эти вибрации — в виде волн, частиц или, возможно, волночастиц — мы нигде не встречаем гребней волн без впадин между ними, а частиц — без разделяющих их промежутков пустого пространства. Другими словами, не существует такой вещи как волна или частица сама по себе, без окружающего пространства. Не может быть ни «да» без «нет», ни верха без низа.

Хотя звуки высокой частоты могут длиться долго и казаться нам непрерывными, в действительности в их основе лежит колебание, фаза которого постоянно изменяется. Каждый звук фактически представляет собой последовательность импульсов и промежутков тишины между ними. Однако наши уши не замечают промежутков тишины, если они чередуются с импульсами слишком быстро. Мы замечаем интервалы между импульсами только в звуках нижних регистров органа, когда частота колебаний настолько низка, что слух может уловить неоднородность звука. Свет также представляет собой не постоянный чистый свет, а чередование промежутков света и темноты. Он тоже приходит к нам в виде волн, которые имеют структуру импульсов с интервалами отсутствия сигнала между ними. При некоторых условиях частоту световых вибраций можно так синхронизировать с движением освещаемых объектов, что последние будут выглядеть неподвижными. Теперь понятно почему обычные электрические лампочки не используются в пилорамах. Ведь излучаемый ими свет представляет собой колебание, которое можно легко синхронизировать со скоростью вращения дисковой пилы, в результате чего её зубцы будут выглядеть неподвижными.

Хотя глаза и уши фактически регистрируют и максимум, и минимум во всех этих вибрациях, этого нельзя сказать об уме человека. Ведь наше сознательное внимание замечает только максимум. Тёмный, беззвучный интервал отсутствия сигнала игнорируется им. Это почти общий принцип: сознание не принимает во внимание интервалы, хотя без них оно не смогло бы зарегистрировать никаких сигналов. Если ты положишь руку на колено привлекательной девушки и оставишь её там неподвижной, девушка вскоре забудет о ней. Но если ты будешь поглаживать её колено, она будет всё время помнить, что ты рядом и интересуешься ею. Таким образом девушка замечает и, ты надеешься, предпочитает наличие твоей руки, а не её отсутствие. Как бы то ни было, все вещи, которые согласно нашим убеждениям существуют в мире, всегда являются чередованием наличия/отсутствия. Одно только наличие или одно только отсутствие сами по себе невозможны.

Многие люди думают, что, слушая музыку, они просто слышат последовательность нот различной высоты, которые звучат по одной или аккордами — по несколько сразу. Если бы это действительно было так — как это бывает в исключительных случаях, когда человек совсем не воспринимает высоту звука, — они бы услышали не мелодию, а лишь последовательность бессвязных звуков. Слышание мелодии подразумевает различение интервалов между тонами, даже если сознательно не думаешь об этом. В этом случае интервалы представляют собой не промежутки тишины, а «ступени» различной высоты между звуками музыкальной гаммы. Эти ступени или промежутки являются звуковыми «интервалами», которые но своей природе отличаются от пространственных интервалов между телами и временных интервалом между событиями.

Однако сознательное внимание, как правило, склонно к тому, чтобы под любым предлогом игнорировать эти интервалы. Большинство людей, например, думают, что пространство — это «просто ничто», если временно не принимать во внимание тот факт, что оно может быть заполнено воздухом. Поэтому они удивляются, когда слышат, как художники или архитекторы рассуждают о свойствах пространства. Они недоумевают ещё больше, когда узнают, что астрономы и физики говорят об искривлённом пространстве, конечном пространстве или влиянии пространства на распространяющийся в нём свет и находящиеся в нём звёзды. Из-за этой привычки не замечать пространственные интервалы мы не осознаём, что вся Вселенная (то есть всё существование) является громадной вибрацией вещества/пространства. Ведь объекты и окружающее их пустое место так же неотделимы друг от друга, как внутренняя и внешняя стороны одной поверхности. Пространство — это отношение между телами, и без него не могло бы быть ни энергии, ни движения.

Если бы существовал только один какой-то объект, например, изолированный шар без всякого окружающего пространства, у нас не было бы никакой возможности ни увидеть его, ни понять, шар ли это или что-нибудь другое. Ведь если бы вокруг него ничего не было, у него не было бы поверхности. Это уже скорее был бы Бог, но не объект! По аналогии с этим можно сказать, что если бы существовало лишь одно пространство без чего-нибудь находящегося в нём, это было бы вовсе не пространство. Ведь нет другого пространства, кроме пространства между вещами, внутри них или вокруг них. Вот почему можно утверждать, что пространство — это отношение между объектами.

Можем ли мы вообразить себе одно-единственное тело, один шар, например, среди пустого пространства? Наверное, можем. Но этот шар не будет обладать энергией и не сможет двигаться. Ведь по отношению к чему он будет двигаться? Мы говорим, что объект движется только в том случае, когда мы сравниваем его местонахождение с другими объектами, которые относительно неподвижны. Ведь движение — это в действительности движение/покой. Давай теперь понаблюдаем за двумя шарами, как они приближаются друг к другу или разлетаются в разные стороны. Несомненно, что в этом случае присутствует движение, но какой из шаров движется? Шар номер один, шар номер два, или оба? У нас нет возможности судить об этом. Все ответы являются в одинаковой мере правильными и неправильными. Добавь теперь к ним ещё один шар. Шары один и два покоятся на некотором расстоянии друг от друга, а шар номер три подлетает к ним или удаляется от них. Это можно описать и по-другому. Можно сказать, что шары один и два движутся вместе по направлению к третьему или от него. А можно представить всё так: все три шара движутся навстречу друг другу одновременно. На основании чего нам следует предпочесть одно описание другому? Можно ответить так: поскольку шары номер один и два находятся рядом, они составляют группу, в которую входит большинство шаров. Поэтому их голос имеет решающее значение в том, кто движется, а кто нет. Но если шар номер три присоединится к ним и хорошенько толкнёт их, все они начнут двигаться, а о группе в целом снова ничего нельзя будет сказать. Ни один из шаров не сможет уверенно сказать двум другим: «Почему вы улетаете от меня?!» Ведь у нас нет точки отсчёта для того, чтобы сделать вывод о движении всей группы в целом.

Обрати внимание, что тогда как два шара могут двигаться только по прямой, три шара могут двигаться по поверхности, но не в пространстве. Но как только мы добавляем к ним четвёртый шар, мы получаем трёхмерную картину движения. Теперь может создаться впечатление, что наш четвёртый шар находится в стороне от трёх остальных шаров, наблюдает объективно за всем происходящим и действует как рефери. Но предположим, что добавляя четвёртый шар, мы забыли его пометить. Где теперь он? Каждый из четырёх шаров может находиться в третьем измерении по отношению к остальным. Всё это можно назвать «первым уроком по теории относительности», ведь принцип остаётся один и тот же, сколько бы шаров мы ни добавили. Поэтому наши рассуждения могут относиться ко всем астрономическим объектам в этой Вселенной и ко всем наблюдателям их движения, где бы последние ни находились. Любая галактика, звезда или планета может быть принята за начало отсчёта. Таким образом, мы получаем, что каждая вещь находится в центре по отношению ко всем остальным!

Но, рассматривая шары, мы упустили из виду одну возможность. Предположим, что шары не движутся, а движется пространство между ними. Ведь мы говорили об увеличении или уменьшении расстояния (то есть интервала пространства) так, будто оно является самостоятельным объектом, с которым может что-то происходить. Мы пришли к проблеме расширяющейся Вселенной. Действительно ли другие галактики движутся от нашей, как нам кажется, или наша движется от них, или, быть может, все они разлетаются в разные стороны?

Но при этом они сталкиваются с тем же затруднением: кому решать? Что движется, галактики или пространство? Тот факт, что ни одно решение не может быть окончательным, сам по себе является ключом к ответу на вопрос. И дело не в том, что расширяются и галактики, и пространство, можно подумать, они представляют собой два независимых действующих лица. Правильный ответ звучит так: расширяется то, что мы можем неуклюже назвать галактики/пространство или вещество /пространство.

Эта проблема возникла потому, что мы задали вопрос неправильно. Мы исходили из предположения, что вещество — это одно, а пространство, или пустота, — другое. Затем оказалось, что пространство — это не просто отсутствие вещей, потому что вещи вообще не могут существовать без него. Таким образом, наша ошибка в самом начале состояла в том, что мы начали представлять себе вещество и пространство как две различные сущности, вместо того, чтобы думать о них как о двух аспектах одного и того же. Смысл в том, что они отличаются друг от друга, но не отделимы, как голова и хвост кошки. Раздели их, и кошка погибнет. Устрани гребень волны и подошвы тоже не останется.

Аналогично можно подойти и к древней задаче о причине и следствии. Мы верим в то, что каждая вещь и каждое событие должны иметь причину — то есть другие вещи и события, которые в свою очередь являются следствиями чего-то иного. Но как причина приводит к следствию? Положение осложняется ещё и тем, что если предположить, что все мои действия представляют собой последовательность обусловленных событий, тогда их причина теряется где-то в неизмеримом прошлом. Если это всё в действительности так и есть, я не могу ничего изменить, потому что все мои поступки обусловлены прошлым. Я просто являюсь марионеткой, которую дёргают за верёвочки, уходящие далеко в те времена, о которых я не имею ни малейшего представления.

И снова, как и в предыдущий раз, проблема возникает в результате того, что мы неправильно задали вопрос. Предположим, что есть где-то человек, который никогда в своей жизни не видел кошки. Но вот он получил возможность понаблюдать через щёлочку в заборе, как она проходит по другую сторону от забора. Вначале он видит голову, затем не так отчётливо очерченное туловище и наконец хвост. Поразительно! Кошка поворачивается и проходит мимо щёлочки снова, и опять наблюдатель видит вначале голову, а затем хвост. В результате своих наблюдений он приходит к выводу, что событие, называемое голова, является неизменной и обязательной причиной события, называемого хвостом, которое таким образом оказывается следствием головы. Это бессмысленное и запутанное описание появляется тогда, когда мы не видим, что голова и хвост существуют вместе и составляют вместе с туловищем одну целую кошку.

Кошка не появилась на свет в виде головы, которая впоследствии стала причиной своего хвоста. Она родилась вся одновременно в виде одного животного с головой и хвостом. Наш наблюдатель испытал затруднение при описании кошки, потому что он рассматривал её через узенькую щёлочку, ширина которой не даёт возможности видеть всё животное сразу.

Эта щёлочка в заборе очень напоминает то, как мы обозреваем мир с помощью сознательного внимания, потому что когда мы сосредоточиваемся на чём-то одном, мы игнорируем всё остальное. Внимание — это ограничение диапазона восприятия. Это способ рассмотрения жизни по кусочкам, используя при этом память для того, чтобы соединить эти кусочки вместе. Изучение мира с помощью сознательного внимания похоже на то, как тёмную комнату обследуют при помощи фонарика с очень узким лучом света. Восприятие, ограниченное таким образом, имеет одно преимущество: оно ярко и точно фокусируется. Но за это приходится платить тем, что оно может обозревать мир только по частям, переходя последовательно от одной детали к другой. А там, где не оказывается никаких деталей — в пустом пространстве на гладкой поверхности — оно почему-то начинает скучать и искать какие-то примечательные особенности. Следовательно, внимание представляет собой нечто подобное сканирующему механизму радара или развёртке на телеэкране. Исследования Норберта Винера и его коллег дают некоторые подтверждения того, что мозг действительно опирается в своей работе на похожие процессы.

Сканирующий метод наблюдения мира по частям убеждает того, кто им пользуется, в том, что мир является огромной коллекцией отдельных объектов, которые называют вещами или событиями. Мы часто говорим, что человек может мыслить только об одном предмете в каждый конкретный момент времени. Дело в том, что, глядя на мир по кусочкам, мы привыкли считать, что он состоит из отдельных объектов. Тем самым мы поставили себя перед необходимостью решать задачу о том, как эти объекты связаны друг с другом и каковы между ними причинно-следственные отношения. Но эта проблема не возникла бы вообще, если бы с самого начала помнили, что разделение мира на независимые части, вещи и события, причины и следствия — это просто способ его описания. Мы не видим мир целостно, как кошку, которая обладает одновременно и хвостом и головой.

Мы говорим также о внимании как о выделении. Выделить означает заметить и начать рассматривать какой-то один аспект восприятия или какую-то одну черту мира, как что-то более примечательное и важное, чем всё остальное. Эти аспекты восприятия и черты мира приковывают к себе наше внимание, а всё остальное мы игнорируем — вот почему сознательное внимание является невидением (то есть неведением), хотя оно и даёт нам ясную картину того, к чему мы решили обратиться. Физически мы видим, слышим, обоняем, пробуем на вкус и осязаем множество деталей, которые никогда не замечаем. Ты можешь проехать в автомобиле тридцать миль, разговаривая всё это время с другом. При этом ты замечал и запоминал только содержание вашей беседы, но каким-то образом тебе всё это время удавалось реагировать на окружающую обстановку: обгонять другие машины, останавливаться на светофорах и делать много других действий, не замечая их, или, другими словами, не фиксируя на них луч своего сознательного внимания. Подобно этому ты можешь поговорить с кем-нибудь на вечеринке и совсем не запомнить, во что он или она были одеты, потому что этот человек ничем не заинтересовал тебя и не показался тебе важной персоной. Однако не вызывает сомнений тот факт, что твои глаза и нервы реагировали как-то на его внешний вид. Ты смотрел, но фактически не видел.

Создаётся впечатление, что мы замечаем что-то только тогда, когда одновременно проявляются два фактора, одним из которых является требование, чтобы деталь была интересной и важной. Второй фактор, который должен присутствовать параллельно с первым, состоит в том, что объект, на который мы обращаем внимание, должен обладать названием. Название даётся с помощью системы характеристик — слов, чисел, знаков, простых образов (таких как квадратики и треугольнички), музыкальных нот, букв, иероглифов (как в китайском языке) и других наборов отличительных особенностей — таких, например, как палитра цветов и оттенков. Все эти символы дают нам возможность классифицировать наши отдельные частички восприятия. Это ярлычки на тех полочках, где все эти вещи хранятся в нашей памяти. Вот почему очень трудно бывает заметить то, для чего у нас нет обозначения. У эскимосов есть пять слов для обозначения различных типов снега, потому что они живут в той местности, где эти различия заметны и важны. Но в языке ацтеков для снега, дождя и града используется лишь одно слово.

Так что же управляет нашим выбором замечать или не замечать какую-то деталь? Во-первых, её значимость для выживания, благоприятность для социального статуса и выгодность для наших личных интересов (о чём у нас будет возможность поговорить позже). И во-вторых, необходимо ещё присутствие этой детали в описательной структуре и логической системе представления, которую мы унаследовали от людей нашего общества и культурной среды. Ведь очень трудно заметить что-то такое, для чего в нашем языке нет какого-нибудь обозначения — словесного, математического или музыкального. Вот почему мы заимствуем слова из других языков. В английском языке, например, нет обозначения для переживания, которое японцы называют югэн. Поэтому понять то, что они описывают этим словом, мы сможем только тогда, когда сами откроемся для подобных переживаний.[5]

Таким образом есть все основания полагать, что существует бесчисленное множество аспектов и измерений мира, на которые наши органы чувств реагируют без привлечения сознательного внимания. Кроме того, в природе существуют вибрации (подобные космическим лучам), длины волн которых таковы, что органы чувств человека вообще не могут их воспринять. Если бы кто-то осознал все эти вибрации сразу же, он бы оказался в сущем аду. Ведь это было бы подобно такой игре на фортепиано, при которой музыкант постоянно стучит по всем клавишам сразу. Однако можно выделить два фактора, которые нам совсем не помешало бы осознать. Ведь подверженность иллюзии коренится именно в том, что мы игнорируем эти факторы. Речь здесь идёт об иллюзии эго, о неспособности видеть, что каждый из нас представляет собой замаскированное Я.

Первый фактор, который ускользает от нашего сознания, состоит в том, что так называемые противоположности — свет и тьма, звучание и тишина, объекты и пространство, наличие и отсутствие, внешнее и внутреннее, появление и исчезновение, причина и следствие — суть взаимосвязанные полюса или аспекты одного и того же. Однако для обозначения этой Сущности у нас нет более подходящего слова, чем такие туманные понятия, как Существование, Бытие, Бог или Первооснова Бытия. По большей части все эти концепции остаются расплывчатыми идеями, не становящимися живыми чувствами или переживаниями.

Вторым фактором, который тесно связан с первым, является то, что мы настолько поглощены сознательным вниманием и так убеждены в реальности наблюдаемого, что этот поверхностный тип восприятия кажется нам единственным реальным способом наблюдения мира. При этом у нас возникает настолько удивительное представление о себе как о сознательном существе, что мы оказываемся полностью загипнотизированными этим нецелостным видением Вселенной. Мы действительно считаем, что этот мир представляет собой скопление отдельных вещей, которые каким-то непонятным образом оказались собранными вместе или, возможно, когда-то составляли нечто целое, развалившееся затем на куски. И при этом мы верим, что сами представляем один из таких объектов. Мы смотрим на каждую деталь мира в отрыве от всех остальных — как он сам по себе рождается и умирает. Поэтому мы в лучшем случае видим в нём лишь фрагмент чего-то целого или заменимую деталь какой-то большой машины. Крайне редко мы ясно видим, что так называемые вещи и события «идут вместе», как голова и хвост кошки, как отдельные звуки и интонации — нарастающие и угасающие, высокие и низкие — одного поющего голоса.

Другими словами, мы не играем в Игру в Чёрное-и-Белое — великую вселенскую игру в верх-и-низ, наличие-и-отсутствие, объекты-и-пространство, каждый-и-все. В противоположность этому мы играем в Игру Чёрное-против-Белого, или как чаще бывает, в Игру Белое-против-Чёрного. Ведь когда скорость чередования противоположностей незначительна, как бывает в случае дня и ночи или жизни и смерти, у нас создаётся впечатление, что тёмный или отрицательный аспект мира нам навязывается вопреки нашей воле. А затем, не понимая того, что положительный полюс и отрицательный полюс взаимосвязаны, мы начинаем опасаться, что Чёрное может победить в Игре. Однако Игра Белое-должно-победить — это уже не игра. Это борьба, которой сопутствует чувство хронического разочарования, потому что в ходе борьбы мы стараемся сделать что-то столь же бессмысленное, как попытка сохранить горы, но избавиться от долин.

Основная форма этой борьбы называется Жизнь-против-Смерти. Это так называемая борьба за выживание, которая, как предполагается, является реальной, серьёзной задачей всех живых существ. В данном случае иллюзия держится на том, что (а) эта борьба временно успешна (мы продолжаем жить до тех пор, пока не умрём) и что (б) жизнь требует, от живущих усилий и изобретательности. Последнее, впрочем, верно и в отношении игр, которые не подразумевают серьёзной борьбы. Насколько мы знаем, животные не одержимы постоянным беспокойством о болезнях и смерти так, как мы, потому что они живут настоящим. Тем не менее они вступают в борьбу, когда ощущают голод или подвергаются нападению. Однако мы должны быть внимательными, когда говорим о животных в качестве модели «совершенно естественного» поведения. Ведь если «естественным» называть «доброе» или «мудрое», несомненно, что люди могут проявлять себя лучше, чем животные, хотя так случается далеко не всегда.

Люди относятся к смерти как к большому пугалу, и особенно это характерно для представителей Западного мира. Причина этого, вероятно, кроется в том, что не так давно повсеместно было распространено христианское поверье, согласно которому за смертью последует ужасный Страшный Суд, на котором будут решать, куда приписать грешника — на временные муки в Чистилище или на вечную агонию в Ад. Сегодня же более популярно мнение о том, что после смерти мы попадаем в вечную пустоту. Пытаясь вообразить себе это своеобразное переживание, мы прежде всего думаем о человеке, которого заживо похоронили и держат под землёй вечно. Нет больше друзей, солнечного света и пения птиц — только тьма и тьма без конца.

Не уходи по своей воле в эту ночь, что тьмою манит… До последнего борись за свою жизнь и света танец.

С помощью воображения невозможно представить себе абсолютную пустоту, и потому этот пробел заполняют наши фантазии. Нечто подобное происходит в экспериментах по изоляции органов чувств (experiments with sensory deprivation), участников которых погружают в воду в звуко- и светонепроницаемых помещениях. Поэтому когда смерть рассматривается как окончательная победа Чёрного над Белым в чрезвычайно серьёзной Игре Белое-должно-победить, фантазии, которые заполняют этот пробел, становятся довольно неприятными. Даже популярные образы Небес у нас довольно суровы, потому что Бога, как правило, воображают себе в виде очень серьёзного и грозного Дедушки, восседающего на троне в громадной церкви — а в церкви, как известно, человек может благопристойно «возрадоваться», но не может от души, раскатисто рассмеяться.

О как велика их радость и слава, Вечное счастье блаженных в Раю!

Кто желает, чтобы его нарядили в стихарь и навсегда заперли в церкви, где ничего нельзя делать, а можно только петь «Аллилуйя!»? Эти образы, разумеется, являются исключительно символическими, но ведь все мы знаем, как дети относятся к Божьей Доброй Книге в чёрном переплёте и с совершенно непонятным шрифтом, а также к традиционным протестантским праздникам. Мыслящие христиане перерастают эти ужасные образы, но в детстве страх уходит глубоко в подсознание и оттуда продолжает определять наше отношение к смерти.

Есть все основания полагать, что представления о смерти человек получает в ходе воспитания в обществе, потому что на сегодняшний день наука не даёт убедительных доказательств в пользу того, что существуют какие-то врождённые природные эмоции, связанные с умиранием. В качестве примера представлений, формируемых у человека обществом, можно привести широко распространённое мнение о том, что рождение ребёнка должно быть болезненным. Христианство утверждает, что страдания в данном случае являются наказанием за Первородный Грех или массу приятных переживаний при его зачатии. Ведь Бог сказал Еве и всем её дочерям: «В болезни будешь рожать детей» (Быт. 3 16). Итак, все верили, что давая жизнь ребёнку, женщина обязательно должна мучиться, и они выполняли этот долг, а многие продолжают это делать и по сей день. В то же время мы были немало удивлены, когда обнаружили, что в «первобытных» обществах женщины рожают детей, работая в поле. Они просто приседают, производят дитя на свет, перекусывают пуповину, кормят ребёнка, пеленают его и продолжают работу. Дело не в том, что эти женщины так разительно отличаются от наших, — у них просто другое отношение к родам. И вот наши гинекологи недавно обнаружили, что многих женщин не так уж трудно подготовить к естественным и лёгким родам. «Родовые муки» для этого переименовывают в «напряжения», после чего будущие матери регулярно проделывают ряд подготовительных упражнений, смысл которых в том, чтобы научиться расслабляться под это напряжение и содействовать ему. Роды — это не болезнь, говорят им. Женщину забирают в роддом только для перестраховки на тот случай, если что-то пойдёт не так как нужно. А в последнее время становится всё более популярной традиция принимать роды на дому.

Понятно, что преждевременная смерть может наступить в результате болезни, но — как и рождение — смерть как таковая совсем не является болезнью. Это естественный и необходимый конец человеческой жизни — такой же естественный, как опадание жёлтых листьев осенью. (Неопадающие листья, как известно, делают из пластика, и поэтому не будет ничего удивительного, если когда-нибудь хирурги смогут заменить все наши органы пластиковыми устройствами, в результате чего человек станет бессмертным, превратившись в пластиковую модель себя.) Поэтому врачам следует рассмотреть возможность подготовки человека к смерти и связанными с ней переживаниями по аналогии с тем, как они готовят беременных женщин к родам.

Ведь по большому счёту смерть — это великое событие. До тех пор пока она не довлеет над нами, мы привязываемся к себе и всему, что окружает нас в жизни, проводя день за днём в привычном безысходном беспокойстве. При этом всё, что связано со смертью, мы сознательно отодвигаем в самые отдалённые уголки ума. Но наступает время, когда мы узнаём, что наши дни сочтены. В этой ситуации у нас появляются идеальные условия для того, чтобы полностью отпустить себя (to let go of oneself). Если это происходит, человек оказывается освобождённым из тюрьмы своего эго. Поэтому вполне естественно, что смерть представляет собой уникальную возможность пробудиться к знанию своего подлинного Я, которое исполняет на космической сцене нашу Вселенную. А значит, смерть может быть поводом для большей радости. Однако в наши дни распространён обычай, который требует от врачей, медсестёр и родственников умирающего, чтобы они обманывали его. Все эти люди должны ходить вокруг него с улыбками на лицах и уверять его, что он всё-таки выздоровеет, что через неделю он вернётся домой и тогда вся семья поедет отдыхать на море. Хуже всего то, что врачей никогда не учат, как нужно вести себя с безнадёжно больными. В этом отношении католический священник находится в гораздо более выгодном положении: как правило, он знает, что нужно делать в присутствии умирающего. Поэтому он действует без слёз, неловкости и невнятного бормотания. Однако врач должен, согласно всеобщему мнению, стараться любой ценой продлить жизнь — для этого он вправе распоряжаться всеми сбережениями больного и его семьи.

Ананда Кумарасвами[6] однажды сказал мне, что предпочёл бы умереть на десять лет раньше, но не на десять минут позже — когда старость или отравление лекарствами не дадут ему отпустить себя, «лечь в могилу по своей доброй воле».[7] «Я молюсь, — часто говорил он, — чтобы смерть не застала меня врасплох и я успел выйти из игры». Речь идёт о том, чтобы успеть отпустить себя. Вот почему Г. И. Гурджиев, этот восхитительный плут-мудрец, писал в книге «Всё и вся» («All and Everything»):

В настоящее время единственная возможность спасти жителей планеты Земля состоит в том, чтобы внедрить в их сознание новый механизм… Его свойства должны быть таковы, чтобы каждый из этих несчастных в своей жизни постоянно осознавал и чувствовал неизбежность своей смерти, равно как и смерти каждого, на ком останавливается его взгляд или внимание.

Только такое осознание и такое чувство смогут в наши дни уничтожить эгоизм, который кристаллизовался в людях.

Принимая во внимание наши сегодняшние воззрения относительно смерти, слова Гурджиева выглядят как рекомендация жить в кошмарном сне. Однако постоянное осознание смерти до неузнаваемости преображает мир в глазах человека. Он начинает видеть его медленно проплывающим мимо и почти прозрачным, подобным тонкой струйке голубого дыма, растворяющейся в воздухе. И при этом ему становится очевидно, что не за что цепляться, да и некому. Это наводит грусть только до тех пор, пока остаётся хотя бы малейшая надежда на то, что существует какой-то выход из сложившегося положения — что мы можем ещё ненадолго продлить жизнь или что существует какая-то призрачная душа, с помощью которой наше эго выживет после смерти тела. (Этим я не хочу сказать, что не существует никакой жизни личности после смерти, — я говорю только, что вера в эту жизнь продолжает держать нас в рабстве).

Сказанное вовсе не означает, что мы должны не бояться смерти. Мы уже встречались с похожей ситуацией, когда я говорил о том, что нам вовсе не следует стремиться не быть эгоистичными. Подавление страха смерти ещё больше усиливает его. Весь смысл здесь в том, чтобы знать — вне всяких сомнений что «я» и все другие «вещи» и «личности», которые сегодня присутствуют, рано или поздно исчезнут. В конце концов это знание заставит тебя отпустить их, но для этого ты должен чувствовать быстротечность жизни уже сейчас и так же ясно, как было бы в том случае, если бы ты только что свалился с обрыва в Большой Каньон. В действительности ты сорвался в пропасть ещё тогда, когда родился, и поэтому цепляться за камни и людей, которые падают вместе с тобой, — совершенно бессмысленное занятие. Итак, если ты боишься смерти бойся её. Идея в том, чтобы отождествиться с этим страхом, дать возможность всему одержать верх — ужасам, привидениям, страданиям, мимолётности, разрушению. И тут ты открываешь нечто удивительное и до сих пор невообразимое: ты никогда не умрёшь, потому что ты никогда не рождался. Ты просто забыл, кто ты.

Присутствие друзей может помочь случиться всему этому. Когда мы были детьми, наши другие «я» — родные, знакомые и учителя — сделали всё, что от них зависело, для того, чтобы мы поверили в иллюзию собственной независимости. Они помогли нам стать искусными притворщиками, ведь именно в этом смысл высказывания: «Нужно быть настоящей личностью». Обратим внимание на то, что английское слово person (личность) происходит от латинского слова persona, которое вначале означало маску с рупором у рта. Такими масками пользовались актёры, выступавшие на сценах открытых амфитеатров в Древней Греции и Риме. Это были маски, через (per) которые до зрителей доходил звук (sonus). Смерть отрывает нас от persona точно так же, как актёры снимают маски и костюмы в гримёрной, которая находится за сценой. И подобно тому как друзья актёров идут за сцену для того, чтобы поблагодарить их за хорошее представление, друзья умирающего должны собраться для того, чтобы помочь ему выйти из своей смертной роли. Им следует отдать ему должное за участие в представлении и, даже более того, отметить с шампанским или с помощью каких-то других ритуалов (которые умирающий выбирает по своему вкусу) великое пробуждение смерти.

Можно привести много других примеров того, как Игра в Чёрное-и-Белое переходит в Игру Белое-должно-победить. Подобно представлению о борьбе за выживание, этот переход основывается на несознательности, не принятии во внимание взаимозависимости обеих сторон. Любопытно отметить, что это неведение является неотъемлемой часть самой Игры в Чёрное-и-Белое, потому что забывание или неосознавание взаимосвязи противоположностей являются «прятанием» в Игре в Прятки. Но ведь Игра в Прятки — это в свою очередь Игра в Чёрное-и-Белое!

В качестве иллюстрации мы можем предпринять экскурс в сферу научной фантастики, которая очень быстро становится нашей действительностью. Прикладная наука может рассматриваться как Игра в Порядок-против-Хаоса (или Игра в Порядок-против-Случайности). Это особенно справедливо в области кибернетики — науки об автоматическом управлении. С помощью научных предсказаний и технических приспособлений мы пытаемся в максимальной степени подчинить себе окружающую среду и наши собственные организмы. В медицине, информатике, производстве, транспорте, финансах, коммерции, строительстве, образовании, психиатрии, криминалистике и юриспруденции мы создаём всевозможные системы «защиты от дурака» для того, чтобы исключить появление случайных ошибок. Чем более мощной становится технология, тем больше мы нуждаемся в средствах контроля. В качестве примеров можно привести системы гарантии безопасности на реактивных авиалайнерах и, конечно же, верхом такого подхода являются устройства, которые разрабатывают специалисты по ядерному оружию для того, чтобы исключить возможность несанкционированного нажатия кнопки. Использование могущественных средств, которые могут изменять организм человека и его окружение, требуют соблюдения многих законов, получения официальных разрешений и учёта большого числа разнообразных мнений, что приводит к необходимости создавать всё более сложные процедуры получения и хранения информации. В больших университетах, например, есть должности вице-ректоров, в обязанности которых входит работа по поддержанию связи с правительством и целыми армиями секретарей, переворачивающими тонны бумаги. По временам создаётся впечатление, что сами эти бумаги и необходимость поддерживать их в порядке намного более важны нежели то, что в них написано. Документы с данными о студентах зачастую хранятся в огромных административных помещениях в сейфах, тогда как с книгами в библиотеках обращаются далеко не так бережно — если, конечно, они не крайне редки и опасны. Таким образом, административное здание становится самым большим и впечатляющим строением во всём студгородке, а преподавателям кафедр всё чаще приходится проводить время на длительных служебных совещаниях. Вместо того чтобы проводить научную работу и обучать студентов, они вынуждены заполнять бланки и писать отчёты, без которых работа современного учебного заведения просто немыслима.

По той же причине становится всё труднее заниматься независимой трудовой деятельностью. Ведь при этом очень много времени и усилий уходит на то, чтобы подавать во все инстанции финансовые и юридические документы. Без этого нынче не может обойтись ни одно даже самое скромное начинание. Повсеместное распространение средств передачи информации — таких как телевидение, радиовещание, книги и периодические издания — даёт возможность одному краснобаю высказываться перед миллионной аудиторией. В то же время с помощью телефона и почты практически каждый житель страны может выразить выступившему свои мнения, среди которых бывают очень лестные и приятные. Однако нет никакой возможности давать миллионам отозвавшихся индивидуальные ответы — особенно в том случае, когда человек просит посоветовать ему лично либо когда речь идёт об очень специфических проблемах. Только президент, премьер-министр или директор крупной корпорации может позволить себе содержать достаточно большое количество служащих для того, чтобы справляться со всей этой лавиной о́тзывов.

Скорость и объём перевозки пассажиров на далёкие расстояния по автомагистралям и по воздуху достигли таких масштабов, что человек не может больше путешествовать по собственному маршруту. С каждым днём всё труднее найти место для обычной прогулки, если, конечно, не принимать во внимание существования специальных «резерваций для отдыхающих», называемых государственными парками. Но ближайший к моему дому парк обнесён оградой, а у входных ворот на заборе висит длинный ряд плакатов. Они гласят: ЖЕЧЬ КОСТРЫ ЗАПРЕЩЕНО! ВЫГУЛИВАТЬ СОБАК ЗАПРЕЩЕНО! ОХОТИТЬСЯ ЗАПРЕЩЕНО! СТАВИТЬ ПАЛАТКИ ЗАПРЕЩЕНО! КУРИТЬ НА ТЕРРИТОРИИ ПАРКА ЗАПРЕЩЕНО! ЕЗДИТЬ НА ЛОШАДЯХ ЗАПРЕЩЕНО! КУПАТЬСЯ ЗАПРЕЩЕНО! МОЙКА ЗАПРЕЩЕНА! (я никогда не мог понять, что означает эта последняя надпись) ОСТАНАВЛИВАТЬСЯ НА ПИКНИК ТОЛЬКО В ОТВЕДЁННЫХ ДЛЯ ЭТОГО МЕСТАХ! Целые мили побережья океана, которое когда-то было зоной свободного отдыха, теперь превратились в государственные парки, закрывающиеся в шесть часов вечера. Поэтому никто больше не может устроить здесь пиршество при лунном свете. Никто теперь не имеет права заплывать дальше положенной стоярдовой зоны, которая охраняется спасателями. Всё это потому, что «меры безопасности должны соблюдаться прежде всего», а жизнь в наши дни «защищена от дураков» практически во всех отношениях.

Попробуй только прогуляться после наступления сумерек по американскому пригороду. Если тебе удастся проникнуть через заборы из сеток на ухоженную зелёную полосу, тянущуюся вдоль шоссе, через несколько минут возле тебя, так и знай, остановится полицейская машина. «Что вы здесь делаете?» Бесцельное гуляние кажется странным и подозрительным. Ты, наверное, «без определённого места жительства» или вор. Ты даже не выгуливаешь собаку! «Сколько у вас с собой денег?» Ты выглядишь ещё более подозрительным, если у тебя их достаточно для того, чтобы оплатить проезд в автобусе. А если у тебя их нет или очень мало, тогда и подавно ясно, что ты бродяга и нарушитель общественного порядка. Посему любой опытный взломщик выезжает «на дело» в «Кадиллаке».

Правильное путешествие в наше время означает перемещение с максимальной скоростью по безопасному шоссе из одного пункта в другой. Но в самых доступных местах с каждым годом собираются всё большие толпы туристов, занимая всё свободное место автомобилями, так что скоро начинаешь чувствовать, что здесь не на что смотреть. По той же причине становится всё более неудобно вести дела в центрах больших городов. Ведь подлинное путешествие должно включать в себя максимум незапланированного странствия, потому что иначе невозможно открывать для себя чудеса и неожиданности — одни только они, как мне кажется, могут быть поводом для того, чтобы не оставаться дома. Как уже говорилось, возможность быстрого перемещения из одного места в другое делает все эти места одним местом. В наши дни Вайкики-Бич является всего лишь смесью Атлантик-Сити, Брайтона и Майами.

Несмотря на то что дома происходит больше неожиданностей, чем в других местах, повышение эффективности коммуникаций и уровня контроля человеческого поведения могут не оправдать возлагаемых на них надежд. Вместо того чтобы сделать нас свободными, как птицы в воздухе, может случиться, что мы окажемся прикованными к земле, как грибы. Вся информация будет поступать к нам по сверхреалистичному телевидению и другим электронным приспособлениям, одни из которых уже сейчас разрабатываются, тогда как другие пока ещё никому и не снились. С одной стороны это даст человеку возможность пребывать где угодно, не перемещая никуда своего тела. Вероятно, тогда каждый сможет посетить самые отдалённые уголки пространства. Но это уже будет другой тип индивида — существо с колоссальной нервной системой, которая простирается далеко-далеко в бесконечность. Более того, эта электронная нервная система будет такой разветвлённой, что все подключённые к ней люди будут разделять одни и те же мысли, чувства и переживания. Возможно, тогда будут существовать какие-то особые типы людей, чем-то напоминающие разные виды клеток и органов, которые составляют наши тела. Ведь при этом будет наблюдаться тенденция всех индивидов образовывать в совокупности одно биоэлектронное тело.

Рассмотрим удивительные технические средства, которые в наши дни используются для незаметного сбора информации. Речь идёт об устройствах слежения, которые уже сейчас широко используются в государственных учреждениях, на фабриках и в крупных магазинах, а также на различных линиях передачи сообщений, таких как, почта и телефон. Изобретение транзисторов и дальнейшие успехи в миниатюризации технических средств дают возможность сделать эти устройства с каждым годом всё более незаметными и чувствительными ко всё более слабым электрическим сигналам. Всё это рано или поздно приведёт к тому, что индивид ничего не сможет держать в тайне от других. Вполне может быть и так, что он не сможет даже скрывать свои мысли. В конце концов ни у кого не останется собственного ума — будет существовать лишь один огромный и сверхсложный ум общества. Не исключено, что этот коллективный разум будет наделён такими фантастическими средствами контроля и предвидения будущего, что сможет предсказывать свою судьбу на многие годы вперёд.

Однако чем точнее и полнее ты знаешь своё будущее, тем больше у тебя оснований считать, что ты его уже прожил. Когда исход игры становится ясен, мы утрачиваем к ней интерес и начинаем новую партию. Вот почему многие люди не желают, чтобы им предсказывали судьбу: дело не в том, что, по их мнению, всё это предрассудки, и не в том, что они боятся, как бы им не напророчили нечто ужасное. Всё просто сводится к тому, что чем более определено наше будущее, тем меньше в нём неожиданностей и тем скучнее в нём жить.

Пофантазируем ещё в том же духе. Технология должна будет поддерживать равновесие между численностью населения и наличными продовольственными ресурсами. А это повлечёт за собой с одной стороны строгий контроль рождаемости, а с другой — поиски новых видов пищи, источником которых будет не только почва, океан и воздух, но и химические процессы получения питательных веществ из экскрементов и других отходов. Однако в любой замкнутой системе такого рода наблюдается постепенная потеря энергии. По мере исчерпания ресурсов численность населения должна будет сокращаться пропорционально их убыванию. Если к этому, времени цивилизация уже будет чувствовать себя как единая система ум-тело, этот супериндивид увидит, что с течением времени он становится всё меньше и меньше. Так будет продолжаться до тех пор, пока последний рот не съест последний кусочек еды. Однако может случиться и так, что задолго до этого люди научатся производить себе подобных из пластика, а им не нужна будет пища. Но разве это не будет равносильно вымиранию всех представителей цивилизации? Ведь в таком случае от последних останутся лишь их пустые пластиковые эхо, продолжающие звучать и дальше во времени.

Для большинства ныне живущих людей эти фантазии кажутся очень зловещими. Подумать только, тогда не будет никакой уединённости и свободы личности, мы не сможем путешествовать, куда захотим, а наша плоть и кость, дерево и камень, фрукты и рыба — всё это будет постепенно превращаться в пластик, синтетику и электронные приспособления. При этом художник и музыкант рано или поздно окажутся без дела, потому что компьютеры научатся так хорошо им подражать, что никто не сможет отличить произведение человека от творения компьютера. Теперь напрашивается вопрос о том, сменится ли когда-нибудь биологическое воспроизведение человека с помощью слияния клеток и полового акта каким-то другим типом технологического воспроизведения. Короче говоря, не будет ли следующим шагом эволюции преображение человека в электронную структуру?

Все эти перспективы могут казаться столь отдалёнными, что многие не захотят тратить времени на их обсуждение. Заметим однако, что новые веяния уже вошли в нашу жизнь в очень многих отношениях, и поэтому их нельзя просто так сбросить со счётов. К тому же, как мы видели, скорость технологических и социальных изменений возрастает даже быстрее, чем нам бы этого хотелось. Популярность научной фантастики также свидетельствует об очень глубоком интересе к подобным вопросам. Ведь большая часть произведений этого жанра являются в действительности комментарием к тому, что уже существует. Бывает, что для лучшего понимания происходящего достаточно просто представить себе его будущие последствия. В чём различие между тем, что реально существует сейчас, с одной стороны, и направлением развития с другой? Ведь если я лечу из Лондона в Нью-Йорк, моё движение на запад уже началось, даже если мой самолёт ещё не вылетел за пределы Британских островов.

Научная фантастика, которой мы здесь развлекались, приводит нас к двум важным выводам. Первый из них состоит в том, что если Игра в Порядок-против-Хаоса будет продолжаться как игра, порядок не должен победить. Ведь по мере того как предвидение даёт нам возможность всё лучше знать будущее, а средства контроля становятся всё более совершенными, игра перестаёт стоить свеч. Другими словами, мы оказываемся в ситуации, когда нам снова нужно спрятаться, возможно, на этот раз как-то по-другому, чтобы появилась необходимость искать себя каким-то иным способом. Ведь прятание и поиск вместе образуют один удивительный танец бытия. Аналогично можно сказать, что хаос не должен — и скорее всего не может — победить, потому что полярность порядок/хаос так же характерна для мироздания, как и полярность наличие/отсутствие или верх/низ. Некоторые астрономы считают, что наша Вселенная начала своё существование со взрыва, который разметал галактики в пространстве. Опираясь на физический факт возрастания энтропии Вселенной, они заключают, что когда-то в ней останется лишь равномерное излучение. Но я не могу мыслить подобным образом. Наверное, это моя основная метафизическая аксиома, мой «скачок веры»: то, что однажды случилось, может повториться. Это не означает, что до взрыва или после взрыва время существовало или будет существовать в его обычном смысле. Скорее речь идёт о том, что время (как и пространство) обладает кривизной и может образовывать циклы.

Это предположение прозвучит ещё более убедительно, если мы сформулируем второй вывод, который можно сделать на основе наших фантазий. Для этой цели нам пригодится французская пословица plus ça change, plus c'est la même chose — чем больше что-то меняется, тем больше оно становится тем же самым. Изменение — это в каком-то смысле иллюзия, потому что мы всегда находимся в точке, откуда возможно любое будущее! Если случится так, что человечество разовьёт у себя новую электронную нервную систему, которая будет простираться далеко за пределы тел индивидов, и при этом все получат возможность пользоваться этими общими электронными умом и телом, то это будет почти в точности то же, что произошло с клетками, которые теперь составляют наши тела. Это нам уже знакомо.