Под небом Африки моей

«Не пора ли предоставить Пушкина русским пушкиноведам? Доколе…» (далее неразборчиво).

«Ну почему вы не выбрали тему по Элиоту, Китсу, Байрону – да мало ли поэтов на свете? Ну зачем вы все к нашему Пушкину при…» (нрзб)

«Вы полагаете, ваш цвет кожи, равно как иностранное происхождение, дают вам право…»

«Неужели на вашей родине нет своих собственных национальных поэ…»

«Чтобы получить высокое право писать о Пу…, надо сначала пройти окопы Сталингра…»

Господи боже, как безнадежно я плакал! Зачем ты, Ванька, приобщил меня к знанию, соприкоснувшись с которым даже единожды, мне уже навсегда будет тошно жить в любой, совершенно без разницы в какой, точке планеты!

Безотчетно ища утешения, я потянулся к рукописям. Мне вспомнилось, как, заходя в редакции, я всегда бывал ободрен и обласкан, даже чуточку подобострастно обласкан: хоть и черный, а иностранец, в Вашингтоне учился, знает языки… И вот всегда было так: задушевный чай, черствые, зато вдвойне хрусткие сушки, доверительные вопросы: а у вас там, в Танзании, много ли ядовитых скорпионов? (женщины); а сафари – это, в принципе, дорого? (мужчины); ой, а львы у вас в деревнях на человека нападают? (женщины); а обрядовый каннибализм встречается? (мужчины); а… а право первой брачной ночи для вождя? (женщины); а насильственное лишение клитора? (женщины); а внутриплеменной промискуитет? (женщины); а вот за инцест наказывают? (женщины); а каковы разновидности смертной казни? (мужчины, женщины) – ну и т. д.

Но… Ванькина моча (алхимическая влага) таинственным образом проявила скрытые, истинные интенции моих старших коллег… Чувствуя себя Жаном-Франсуа Шампольоном, я жадно бросился разбирать кривобокие редакторские иероглифы. На полях рукописей «новые смыслы» оказались еще похлеще, чем в дипломе: одни редакторы (в отличие от профессоров, не ограниченные даже формальными рамками процедуры) шлифовали на мне, безгласном оселке, свои мертвые графоманские косы; другие же, пользуясь невидимостью химического карандаша, непринужденно выплескивали «темное бессознательное»:

«Эти рифмованные строчки не имеют никакого, я прибегну к метафоре, поэтического припека… хотя… при определенных условиях…» («Заря юности»);

«…нам явлена как бы вулканическая лава, уже окончательно застывшая в своем художественном становлении, – лава, которая словно обозревает сама себя, не оставляя, однако, читателю ни одного шанса <….>» («Юность зари»);

«Автор – просто подонок!» («Ноябрь»);

«Где это автор видел, чтобы мужские ноги переплетались с женскими?! Это же вам не вареные макароны в конце-то концов!» («Вольная сторона»);

«От ваших описаний природы я резко траванулся. Тянет блевать». («Забрало Родины»);

«Автор – ублюдок, мерзавец и, сто процентов, гомосексуалист!» («Ноябрь»);

«Может, у вас там, в Африке, это нормально, но у нас…» («Вольная сторона»).

Ну и так далее.

Да. Недаром говаривал великий Ф. Бэкон: «Знание – сила; сила – знание».

Я размахнулся изо всей силы – и вышиб оконное стекло вместе с рамой.

Ujiji

Назавтра, как мы договорились, я ждал Ваньку возле кафе «ЖАН». Я с ума сходил от этого визита к ректору и обязательно должен был знать, как разрешилась эта ситуация; после чего меня ожидала беготня по Столице, куча неподъемных дел.

…На самом деле это кафе, чтобы привлечь студентов РИИСа, называлось «АНЖАНБЕМАН», но целыми на вывеске оставались, как правило, только три буквы; кличка уже прилепилась – да и вообще, назови это кафе как угодно, оно, расположенное на Большой Бронной, прямо напротив «альмы матер», все равно оставалось бы практически Главным ее корпусом – и посещалось бы, как всегда и было, гораздо большим количеством служителей словесности, чем лекционные залы.

– Ванька, ну как?! Худжамбо?! – бросился я к нему, как только он возник перед кафе.

– Чёэ – как?

– У ректора – как?

Закуривая, он взглянул на меня как-то рассеянно.

– Ты седни радио слушал?..

– Что именно?

– Астрономы-то хрень какую открыли?..

Он потряс головой, и мне показалось, что в его ошалелых глазах сверкнули слезы…

– Представляешь себе?! Оказывается, за два миллиона лет – это ж для Солнечной системы – тьфу! – всего за каких-то там два миллиона! – Земля… Да ты слушай сюда! Земля. Стала. Вращаться. Медленней. Вокруг. Солнца. На целых – пол-то-ры се-кун-ды!! Чуешь, Маза, к чему все идет?

– Ножку приволакивает? Как лектор по истории русской критики?

– Во-о-о-о-во. Рихтиг! Ножку приволакивает. А думаешь – с чего все это с ней, а?! – он вперился в меня ошалелыми своими зрачками. Прямо Рогожин какой-то после убийства…

– От грехов наших… – неуверенно начал я.

– Во-во… Угу. «На-а-аших»!..

– А ты хочешь сказать, Ваня, что конкретно и от твоих грехов Земля на орбите своей так катастрофически замедляется? Ну, то есть, что и твоего в этом деле кое-чего поднакладено?

– Ха! Именно. Уж моего-то в этом деле поднакладено… с избытком…

Как два пижона, мы взяли бутылку шампанского и сели снаружи. Под высоким кустом сирени белел хлипкий, но вполне еще дееспособный столик.

Ванька открыл шампанское просто, умело, без выкрутасов. Нам обоим было понятно, что мы сегодня почему-то расстаемся – независимо от того, выгонят Ваньку из «школы» или нет («школой» он называл институт), – и даже независимо от того, вернусь ли я к себе в Африку или задержусь здесь по какому-нибудь контракту.

Просто расстаемся сегодня – и все. Закончился какой-то период.

Бумажные стаканчики (бокалов на вынос кафе не давало) казались почти невесомыми; они готовы были упорхнуть в предгрозовом безветрии – даже от робких струек воздуха, которые возникали в пышных, душистых ветвях белой сирени… Мы утяжелили стаканчики шампанским, хотя какое-то время пена, зря занимая полезный объем, словно подражала царским белоснежным соцветьям… Но мы терпеливо переждали, пока она сошла, – и долили снова… и снова переждали… и долили еще… Мы так не делали никогда… Это была какая-то очень странная минута…

Наверху начал тяжко, медленно набухать дождь. Увесистые, словно ртуть, редкие капли стали валиться поодиночке здесь и там. Словно экзотические ингредиенты местного коктейля, они бухнулись и в наши стаканчики, вздымая длинные-длинные восклицательные знаки. Они были элегически замедленными, эти восклицания. Ну вот как прощание с ушедшим днем перед отходом ко сну – тайное, интимное, даже в чем-то уютное и всегда двойное: содержащее предвкушение нового дня – и неотступную мысль о своем неизбежном исчезновении…

Не притрагиваясь к ним, мы загипнотизированно глядели на наши стаканчики, и они выдавали нам бессильные, старые, как мир, восклицания: навсегда!.. везде!.. никогда!.. нигде!.. Это были очень странные минуты… Наконец мне удалось сбросить малую толику этой околдованности – и потихоньку включить в сумке диктофон: я знал, что после определенной дозы спиртного, даже такого легкомысленного и фраеристого, Ванька начнет тихонечко материться, уютно сдабривая свою речь односложными черными изюминками. Он умел это делать как никто.

А капли, становясь все крупнее, валились, валились уже целыми стайками, словно кучно подстреленные мелкой дробью. Рванул ветер, мы вцепились в стаканчики, – сыпануло наконец и самой дробью – она оказалась крупней и белей той, что я себе представлял…

– Хва, Маза, – сказал Ванька, – щас те градом кумпол пропорет…

И мы зашли внутрь кафе. Здесь Ванька в полной мере предался своему ужасающему пороку, я же, как всегда, остался на правах не самого одаренного ученика. «В полной мере» означает, что если Ванька сначала и соблюдал рафинированный алкоголический этикет – что-то с чем-то смешать, что-то чем-то «полировать», – то уже минут через сорок все заграждения этого синюшного политеса были сметены в прах огненно-красным быком страсти. Не устаю поражаться, что в таких случаях страсть жизни и страсть гибели сливаются воедино…

В кафе «ЖАН» было все что угодно: бормотуха и коньяки, рок-музыка и классика, приглушенный свет и крутобедрые подавальщицы, которых Ванька, предпочитавший дам гораздо более субтильных, все равно охотно хлопал по задницам. («Для порядку», – как он, «окая», это пояснял, убойно пародируя купеческую степенность.) Не было в этом кафе только WC.

И этот недостаток в сочетании с обилием выпитого – и ливнем, нещадно провоцировавшим мочевой пузырь, – превращался в тяжкое испытание. Поэтому время от времени я, поглубже вдохнув, закатав джинсы и втянув голову, выныривал под ледяной, вперемешку с градом, дождь – переходил вброд бурлящую Большую Бронную, где дикие потоки достигали мне до щиколоток, – и, мокрым петушком, заскакивал в священную «альму матер» – притом только затем (стыдно, но факт), чтобы облегчиться, т.е. освободить себя от издержек, которые мешают джентльмену таковым себя чувствовать. То же проделывал Ванька. Мы бегали в сортир по очереди, потому что в кафе находилась моя сумка, полная всякой всячины, – остававшийся ее сторожил.

Shinyanga

Да-да: та самая сумка.

После Ванькиного в нее опорожнения я сумку вымыл, вытер, высушил – и снова запустил в обиход.

…Всякий залетный постоялец Столицы, да вдобавок окопавшийся, скажем так, не в самой центральной ее части, да вдобавок имеющий в Столице много знакомых, да еще, не дай бог, обладающий знакомыми за границей, – и, самое роковое, не располагающий притом своим транспортным средством – как правило, выходит утром из дома – на целый день – с такой вот, как говаривали русские в старину, «укладкой».

С какой именно «укладкой?» Ну, в моем случае это была серая, прочная, очень вместительная сумка. Она имела три вертикальных размера: малый, средний и большой – то есть разворачивалась вверх – или сворачивалась вниз – смотря по необходимости. (Когда Иван произвел в нее односторонний обряд братания, она имела средний размер.)

В день, о котором речь, она имела размер максимальный. Почему? Да потому, что вдобавок к сказанному (обычный день беготни по Столице с раздачей разнообразных предметов, получением предметов назад и/или их обменом) это был для меня один из последних в Столице дней. А потому (да не посчитают меня последователем одного персонажа из русской народной кинокомедии, который, явившись жертвой квартирного ограбления, раз от разу удваивал, утраивал и даже учетверял размеры потерь), – да не почитают меня последователем этого персонажа, если я позволю себе привести здесь список того, что находилось на день 30 мая 199… года в моей большой серой сумке:

1. Лекарства, полученные мной с оказией из Вашингтона, для передачи их вдове одного широкоизвестного диссидента и правозащитника;

2. Наборы макияжа из Нью-Йорка, прибывшие ко мне также с оказией, – для доставки дочери и двум невесткам опального поэта;

3. Памперсы из Сан-Франциско – для младенца, родившегося у знаменитого андеграундного режиссера;

4. Пчелиный мед из деревни Ногтеедово, собранный аграрным поэтом N. на своей личной пасеке для передачи редактору журнала «Семейные горизонты»;

5. Польский шампунь от перхоти и выпадения волос – для заброса директору издательства «Золотой Амфибрахий» – от эпизодически ночевавшего в общежитии прозаика Варвары Р.;

6. Мой диктофон;

7. Мой фотоаппарат;

8. Мои сто долларов – первый (!) гонорар, притом из Чикаго, за англоязычные стихи;

9. Музыкальные кассеты танзанийской рок-группы «URAMBO» для передачи на любую студию звукозаписи;

10. Ароматизированные витые свечи и плитка шоколада: скромное подношение от моего заболевшего соседа по комнате – предмету его страсти, студентке циркового училища;

11. Блок сигарет «Winston» и три пачки мыла «Кармен» – к поезду, для некоего Вити К., отбывающего в Рязань;

12. Книги в количестве четырех (возврат в библиотеку и владельцам);

13. Рукописи в количестве девяти (возврат авторам).

Вообще, как видно из списка, это была воистину Универсальная Сумка, минимальный жизненный набор. С таким можно без труда и даже в кайф прокантоваться недельку – хоть в тундре, хоть в пустыне Калахари.

Mpanda

А теперь я позволю себе перейти к одному из самых напряженных эпизодов своего повествования.

Дождь утих. Он почти перестал, когда я снова пустился в неближний путь до места моего телесного облегчения.

Возвращаясь в кафе, еще только подходя к воротам института, я увидел престранную картину.

Институтские ворота, до того гостеприимно распахнутые, были закрыты – и, вдобавок, заперты на громадный замок. Ну, само по себе это не являлось странным, потому что к вечеру, силами кого-либо из хозчасти, именно это с ними регулярно и происходило. Просто я не заметил, что наступил вечер. (Вот так в жизни и бывает. Думаешь – это непогода, непогода, а это давно вечер, вечер.)

Ну, само по себе замыкание ворот особой неприятности мне не сулило: двор РИИСа имел выходы в смежные дворики – таким образом, продолжай мы нашу пирушку, променад в сортир и обратно удлинился бы не более чем на одну минуту.

Однако я описываю свои впечатления не совсем по порядку. То есть я начал с ворот, а начать надо было бы с того, что, спустившись с институтского крыльца и аккуратно обойдя всегда переполненный бумагами мусорный контейнер с крупной белой маркировкой «РАИС» (словно нагло символизировавший суммарную ценность студентов одноименного института), я увидел Ваньку.

Ванька висел в воздухе. Подбежав, я увидел, что он висит не в воздухе, а на черной решетке ворот, словно пришпиленный к ней, – худенький богомол на энтомологической распялке. Судорожно вцепившись в прутья решетки, он какое-то время, видимо, так и продержался (внизу стояла моя серая сумка – ее он, судя по всему, употребил как первоначальную опору), но, почувствовав, что я подошел, встрепенулся – и снова резко полез вверх.

Пишу «почувствовал, что я подошел», потому что виден я был в любом случае плохо, сгущались сумерки; кроме того – Ванькины глазенапы были выпучены, белы и безумны: если он даже зрил что-то, то, конечно, не здесь, – и вот к тому, – никому, кроме него, не зримому, – Ванька, зверски оскалив зубы, сейчас и стремился.

Запустив остатки здравомыслия на минуту вперед, я увидел, как черные пики решетки, между делом, пронзают Ванькин тощий живот; я увидел, как Ванька, тряпичною куклой, уже висит головой вниз, как из этой головы течет много густого и черного – а что-то извилистое, слизистое, по-змеиному обвивая прутья решетки, с неторопливой основательностью кошмара выползает из его пропоротого туловища…

– Ванька-а-а-а!!! – заорал я, одновременно хватая его за кеды и с силой таща вниз. – Слезай, дурак, слеза-а-ай!!!

К моему удивлению, он не сопротивлялся. Сполз на сумку, потом на асфальт.

– А чего ты из «ЖАНА» ушел? – спросил я.

– А меня блевать потянуло, они и выперли.

– Понятно, – сказал я. – Я сейчас вон из той подворотни, – показал подворотню рукой, – к тебе выйду. Давай греби туда.

– О кей, – Ванька подхватил мою сумку. – Больше литра не пей.

Я вышел из соседней подворотни (этот переход занял у меня секунд двадцать): Ваньки не было. Я огляделся вверх и вниз по Большой Бронной. Его не было. Улица, насколько она просматривалась, была пуста. В это время зажглись фонари…

Ваньки не было. Я заглянул в соседний дворик. Ваньки не было. Я стал его звать. Никто не откликался. Я обошел несколько соседних дворов. Не было Ваньки нигде.

Мне пришло в голову вернуться на прежнее место. Я зашел в институтский двор и обшарил его. Оба здания института были уже заперты. В это время снова хлынул дождь. Это осложнило мои поиски. Помимо того, что мои крики заглушались теперь падением огромных масс воды, к этому добавились громовые раскаты. Правда, молнии, словно треснувшие люминесцентные лампы, дополнительно освещали обследуемые мной закутки – за мусорными контейнерами, под скамейками, под детскими грибочками и взрослыми самосвалами – но дождь, сам дождь, как решил я, мог загнать Ваньку в более надежное место – и я стал шарить по подъездам.

Тщетно.

В злополучное кафе «ЖАН» я заходил четырежды. На пятый раз меня туда не впустили.

Я обшарил вдоль и поперек все, что было можно и что нельзя, в радиусе трехсот шагов. Куда он мог деться за двадцать секунд?!

Ваньку словно утащили потоки мутной воды, что неслись, клокоча, вниз по Большой Бронной… Ну да: потоки той самой реки, которая у Chris’а Rea «boils with every poison you can think of»[8]…

– Ва-а-а-анька-а-а-а!!! – орал я как резаный. – Ва-а-а-анька-а-а!!!…

Думаю, при такой тщательности поисков я мог бы найти кольцо, пуговицу, иголку.

Но Ваньку я не нашел.

Kolosa

Конечно, я звонил после того Наташе, Маржарете – и той, которая до встречи с Ваней так слабо занималась по химии. Звонил на Столичную газораспределительную станцию… Куда-то там еще… У меня была такая «двушка» для телефона-автомата, с просверленной дырочкой – и с продетой в нее веревочкой… Звонить я мог таким образом сколько угодно… Правда, вытягивая из нутра автомата эту лживую наживку, я никогда не мог отогнать ранящее воспоминание о «Каштанке» – о Каштанке то есть, которой мальчишки сначала давали проглотить кусочек мяса, а потом вытягивали его на веревке у ней из желудка… (Проклятая Russian literature! Из-за тебя никогда не быть мне счастливым!..)

На следующий день доброхоты, которые работают быстрее любых телетайпных агентств, сообщили мне, что Ванька нашелся. Якобы в три часа ночи он позвонил своей жене – и задал сугубо гностический вопрос:

– Слушай, ты не знаешь, каким образом я оказался в Люберцах?

Спрошено это было с незамутненной интонацией пытливого, бескорыстно преданного науке естествоиспытателя.

Наташа (знавшая от меня о ситуации после кафе «ЖАН») немедленно задала встречный вопрос:

– Сумка с тобой?