Огонь прекрасных глаз

– Вы к кому? – обратилась ко мне дородная дама, сидевшая за перегородкой, с высокой пышной прической.

– Я – журналистка, представляю газету «Вечерний Тарасов», – ответила я.

– А-а, – протянула вахтерша. – Тогда вам надо к заведующей литературной частью, Анне Михайловне Сухоруковой. Наберите номер на внутреннем телефоне, там написано.

Я подошла к телефону. Рядом с аппаратом висел лист с обозначением цехов и цифрами: «костюмерная», «прачечная» и так далее. Я нашла нужную мне графу и набрала 2-29. Когда мне ответили, я попросила Сухорукову.

– Это я, – произнес женский голос.

Я представилась и попросила о встрече.

– Сейчас я к вам выйду, – ответила завлит.

Через несколько минут около барьерчика, отделявшего лестницу от коридора, появилась невысокая, худенькая, довольно-таки невзрачная женщина. Поскольку, кроме меня, в вестибюле никого больше не было, Анна Михайловна сделала приглашающий жест:

– Пойдемте в мой кабинет.

Шли мы довольно долго, по длинному коридору со множеством дверей. Некоторые из них были открыты, но большинство – заперты. Несмотря на то что рабочий день подходил к концу (по общепринятым меркам), по коридору сновало множество людей. Кто-то нес рулоны, мешки, стремянки; прошли две женщины с театральными костюмами в руках.

– У вас всегда так многолюдно к концу рабочего дня? – спросила я.

– Да какой там конец! До него еще не скоро. К спектаклю приготовления идут, – ответила Сухорукова. – Вы, видно, не бывали в театре?

– В театре я, конечно же, бывала. На спектаклях, – уточнила я. – А вот за кулисами – впервые.

– Тогда ваше удивление понятно. Вообще, театр – это целое государство, если можно так выразиться, со своими традициями, порядками и законами. И, надо сказать, интересными… Вот мы сейчас с вами проходим мимо лестницы, ведущей в подвал. А в нем располагается великое множество самых различных цехов.

Анна Михайловна уже начала свой рассказ о театре, даже не спросив «журналистку», что же конкретно ее интересует. Да я ведь ей и не сказала, откуда я. Это вахтерша в курсе, что я «из газеты». Интересно получается… Хотя ведь в руках я держала приготовленные заранее блокнот и ручку, видимо, по этим признакам завлит и приняла меня за представителя пишущей братии.

– …у нас ведь практически все, что нужно театру, производится прямо здесь. Обувь шьем сами, костюмы – тоже; есть красильня, парикмахерская, декораторская, – продолжала перечислять Сухорукова. – Даже свой театральный музей, представляете! Конечно, он ни в коей мере несравним с краеведческим или радищевским музеями, но, смею вас заверить, мы располагаем очень и очень интересными экспонатами. Знаете, у нас сохранились даже афиши и фотографии еще XIX века!

Слушая Анну Михайловну, я подумала – как же все-таки человек увлечен своей работой, своим делом. Она даже внешне преобразилась и уже не была похожа на серую мышку, которую напомнила мне, когда мы встретились. Сейчас мы проходили мимо огромного зала с зеркалом во всю стену и хореографическим станком почти по всему его периметру. Там было полно людей в балетных трико, а посередине зала стоял высокий мужчина с большой лысиной и зычным голосом вещал:

– Так, теперь повторим! Кулешова, мать твою, ты чего ногу на сорок пять градусов подняла? А кто ее будет на девяносто держать? Я, что ли?! Лаврикова, ну, ты внаглую ставишь ноги по шестой позиции вместо пятой. Выворотность где? Развернись, развернись, пятку-то спрячь, ягодицы втяни. Не отклячивай зад! Да вы с ума, что ли, все посходили?! Как будто в первый класс пришли! Дожили!!! А вы чего там на завалинке уселись, только семечки и осталось щелкать? Ну-ка, встали все в линию и ждите своей очереди!

– Это художественный руководитель балетной труппы, Олег Евсеич Мамин, – прокомментировала Анна Михайловна. – Он строгий, но справедливый. Ну, вот и мой кабинет. – Она повернула ключ в замке.

«Кабинет» оказался маленькой клетушкой, узкой и тесной. В ней стояли старый книжный шкаф, несколько стульев и стол, заваленный книгами, тетрадями, какими-то листками. Обстановку несколько скрашивало большое, неизвестное мне растение в кадке на полу в углу. Сухорукова сдвинула бумаги, поставила поближе стул:

– Садитесь. Итак, чем я могу быть вам полезна? Что вас интересует?

Конечно же, меня интересовал Карен Мартиросян. Однако завлит, не дождавшись ответа на свой вопрос, продолжала:

– Вот вы видели репетицию балетной труппы театра. На протяжении последних двадцати лет она была полностью укомплектована выпускниками Тарасовского хореографического училища. Наша гордость – это народные артисты Российской Федерации: Белобровкина, Велиус, Тецюр-Нова, немало лауреатов и дипломантов балетных конкурсов различного уровня.

Я раскрыла блокнот и стала делать вид, что стенографирую.

– А выпускники вокального отделения училища искусств составляют основу нашей оперной труппы. И здесь много громких, прославленных имен…

– Анна Михайловна, вот вы говорили о многочисленности ваших театральных цехов: костюмерный, обувной и так далее. А можно немного о декораторском искусстве, о художниках, изготавливающих декорации…

– Конечно, конечно! У нашего театра в этом плане очень старые традиции. Вот, смотрите, – она полезла в шкаф и достала большой пухлый альбом. – Здесь собраны фотографии со многих спектаклей.

Я начала листать альбом. Под каждой фотографией – надпись с указанием года и фамилии художника – автора декорации. Наконец мелькнула знакомая фамилия: Мартиросян К. А. Значит, отчество Карена начинается на «А»! Еще одно совпадение! Я для видимости пролистала альбом до конца и затем спросила:

– Скажите, можно ли узнать расшифровку инициалов художников Мартиросяна, Карелина и Федорова? – Последние две фамилии я назвала, чтобы не показать своего интереса именно к Карену, иначе пришлось бы его как-то объяснять. – Насколько возможно судить по датам, их деятельность приходится на 70—90-е годы XX века.

– Да, вы совершенно правы. Я тогда еще не работала в театре. Но их данные можно выяснить. – Она снова полезла в шкаф и извлекла из него толстую тетрадь, похожую на амбарную книгу. – Вот, сейчас: Мартиросян Карен Арташевич, Карелин Семен Петрович и Федоров Аркадий Сергеевич. А в настоящее время у нас работает тоже очень талантливый художник – Маркелов Андрей Анатольевич. Кстати, сегодня идет «Евгений Онегин», декорации к нему создавал Андрей Анатольевич.

Я поблагодарила Сухорукову, под благовидным предлогом распрощалась с ней и вышла в коридор. Обратный путь я проделала в одиночестве. Проходя недалеко от кулис, я услышала знакомое: «Онегин, я скрывать не стану, безумно я люблю Татьяну»… Это Гремин распевался перед спектаклем.

А мой путь вновь лежал в адресный стол. Я успела туда буквально минут за двадцать до закрытия. Но тут меня ждал полный облом – Карен Арташевич Мартиросян в Тарасове не проживал! Так было написано в справке.

Я приехала домой, поужинала, приняла душ и, решив, что завтра с утра пораньше отправлюсь к Валерию, легла спать. Перед тем как я окончательно заснула, перед моим мысленным взором возникло лицо Игоря с его огненным, буквально пожирающим взглядом, адресованным, увы, не мне…

Дом, где обитал Валерий, представлял собой трехэтажное здание с облупившейся снаружи и внутри штукатуркой, с исписанными непечатными выражениями стенами. На каждом этаже было по две двери с табличками, указывающими номера квартир. Я отыскала нужную и позвонила. Только после третьего звонка за дверью послышалось шлепанье тапок. Когда открылась дверь, я едва не задохнулась от непередаваемых ароматов коммуналки. На пороге стояла худющая женщина с орущим ребенком на руках.

– Чево трезвонишь, дите вон разбудила!

– Я к Валерию.

– Ха, еще одна шалава пожаловала!

– Клавк, кто там еще приперсси? – Позади женщины показался здоровенный толстяк в вытянутых на коленях трениках и грязной футболке, имитирующей тельняшку.

– Да вот, к Валерке рвется, – женщина скрылась за одной из дверей.

– Нашла к кому! – заржал мужик. – Да он уже неделю «квасит»… А ты ничего, – он приблизился, обдавая мое лицо смрадным дыханием. – Давай-ка махнем сейчас с тобой в ванную, кажись, она свободна, а если и не… – он не успел договорить, потому что я нанесла ему удар коленом в пах. Мужик взвыл и рухнул на заплеванный пол. Я обогнула его тушу и пошла по коридору. Вслед мне понеслись невнятные проклятия вперемежку с матом.

Я наконец отыскала комнату бывшего мужа Ольги и толкнула дверь. Она оказалась незапертой. В комнате Валерия вонь коммуналки смешивалась с алкогольно-табачным амбре. М-да, помойка по сравнению с этим местечком – просто благоухающий парфюмерный магазин! Я постаралась делать самые неглубокие вдохи и начала осматриваться: пара колченогих стульев, ободранный стол, заставленный стаканами и бутылками, какое-то подобие лежанки у окна, в углу – платяной шкаф с кирпичом, заменявшим одну из его ножек.

– Есть тут кто-нибудь? – спросила я.

Лежанка покачнулась, и из кучи тряпья вылезло некое существо с бессмысленным взглядом и всклокоченными редкими волосами на макушке.

– Вы Валерий?

Послышались какие-то нечленораздельные звуки, существо протянуло к столу дрожащую руку и, схватив одну из бутылок, начало пить прямо из горлышка. Бутылка ходила в его руках ходуном, жидкость выплескивалась, слышался стук зубов о стекло.

– Так вы Валерий? – повторила я свой вопрос, когда бутылка была наполовину опустошена.

– Ну… я… В-валерий, – засмеялся он идиотским смехом. – А ты хто такая, а?

– Жену вашу, Ольгу, убили, – проигнорировала я его вопрос.

– Лельку?! Да не может… Да-а?! – Он вдруг замолчал и приложил палец к губам: – Тс-с, тише! С-слышишь?

– Ничего я не слышу!

– Не слы-ышу! – передразнил он. – А я слышу! Эт-то Лелька, опять прит-тащилась в… гримерку, щас она свое заведет: «Валерик, п-пойдем домой, тебе уже хва-атит пить, пожалста, идем», – он окончательно перешел на передразнивание: – Ну, ща я ей: «Отстань, Лелька, те надо, ты и иди, а мне и здесь хараш-шо», – с этими словами он снова повалился на лежанку и захрапел. Изодранная, непонятно какого цвета майка задралась вверх, обнажив давно немытое тело.

Я поняла, что больше мне здесь делать нечего: Валерий потерял не только балетный, но и всякий человеческий облик. Я вышла в коридор и направилась было к выходу, как вдруг распахнулась соседняя дверь, и вышедшая из нее старушка окликнула меня:

– Слышь, дочка! Подь сюды.

У соседки Валерия все сверкало чистотой и белизной, как в операционной. Кровать застелена белым покрывалом, на столе – кружевная скатерть, даже цветы на подоконнике и те стояли в белых кашпо. Контраст с жутко запущенной «конурой» Валерия был настолько разительным, что я не смогла сдержать удивленный возглас:

– Вот это да!

– Что, дочка, нравится? – Старушка довольно улыбнулась. – Небось не как у соседа мово, прости господи, свиньи и то чище живут! Да ты садись, дочка, чево стоишь, – она пододвинула мне стул. – Уж ты прости меня, старую, подслушала ведь я, о чем ты с им балакала. Неужто Олюшку убили?

Я подтвердила.

– Господи, спаси и сохрани, святые угодники! – Старушка часто закрестилась. – Какой же супостат сотворил такое, а?

– Это сейчас выясняется. Скажите, бабушка, – я решила воспользоваться случаем и восполнить недостаток информации, – Ольга с Валерием давно разошлись?

– Да уж, почитай, шесть или семь годков тому будет. Уж как она, милая, настрадалась с им, с пьянством его беспробудным, и передать тебе не могу! Потому как любила его, ирода. Он же красавец был, высокий, белокурый, да. А танцевал как! Я ж раньше в театр-то частенько хаживала, Валерка мне эти… марки какие-то давал, по которым за так пускають…

– Контрамарки, – подсказывала я.

– Во-во, они самые. Да… А он уж и тогда выпивал. Олюшка-то как уговаривала его лечиться, да куды там! – Старушка махнула рукой. – И в театре выпивал, со своими балерунами, и сюды они тож приходили. Такое светопреставление устраивали! Милицию, значить, приходилось вызывать… А как напьется, так и начинает над Оленькой куражиться. Что, говорит, не ндравится? А и шла бы ты за свово… вот не помню, имя такое, нерусское…

– Может, Карен? – спросила я.

– Точно, дочка, Кареном его звали.

– А больше они ничего о Карене не говорили?

– Да нет, ничего больше такого не упомню… Ну, а уж как поняла Олюшка, что ничего более она сделать не сможет, отвадить, значить, его от энтова дела-то, то и ушла от его. У нее ведь сестренка еще младшенькая была… Да… А Валерку-то вскорости из театра и выгнали, видала небось, в кого он превратился теперя. Шляются к нему одни «синеглазки», вместе и пьют.

– Бабушка, вы не помните случайно, что он делал в прошлый вторник? Ну, выходил куда-нибудь?

– И-и, милая, ну, куды ему выходить-то в таком виде? У его очередной запой начилси. Нет, как есть, все у себя сидел.

Попрощавшись со старушкой, я вышла на улицу. С наслаждением глотнула свежего воздуха. Даже выхлопные газы казались мне теперь изысканным французским парфюмом. Я отправилась домой.

Глава 4

Подойдя к своей двери, я обнаружила пришпиленный к ней конверт, на котором были выведены от руки лишь мои фамилия, имя и отчество. Обратный адрес, как, впрочем, и мой собственный, отсутствовал. Я повертела конверт в руке, осмотрела его со всех сторон. Вроде ничего подозрительного нет. Тут в моей памяти всплыли предупреждения по поводу спор сибирской язвы или еще каких-то смертоносных бацилл, которыми могут быть начинены конверты, даже если их отправили по почте. Что уж говорить о моем случае! Но я не побежала на почту или в милицию, дабы в присутствии должностных лиц убедиться в безопасности (или наоборот) сего послания. Я открыла дверь, прошла в кухню, надела хозяйственные перчатки и вскрыла конверт. На листке, вырванном из тетради в клетку, корявыми печатными буквами было написано: «У меня есть сведения по расследуемому вами делу о гибели Ольги Ермаковой. Жду сегодня в десять часов вечера по адресу: улица Талалихина, дом 25».

Я вытащила из пачки сигарету, закурила и стала размышлять прежде всего над самим фактом такого способа передачи мне информации. Почему в конверте, да еще и прикрепленном к двери канцелярской кнопкой? То, что письмо не бросили в почтовый ящик, можно было объяснить тем, что я могла бы вовремя и не вынуть его оттуда (хотя я всегда отличаюсь аккуратностью в отношении поступающей ко мне корреспонденции). Однако можно ведь было договориться по телефону, допустим, оставив сообщение на автоответчике. Или таинственный незнакомец (незнакомка) не захотел, чтобы я идентифицировала его голос? Но это означает, что я знаю его (ее), а он или она – меня. Кто же это все-таки может быть? Я начала мысленно перечислять всех лиц, кому было известно о моем расследовании. Ну, прежде всего Ася, она же – клиент. Ее можно сразу отбросить: ей явно не присущи подобные шпионские замашки. Далее – сестра погибшей Ольги Ермаковой, Кира. С ней я вообще никак не общалась, только мельком видела ее на панихиде. Но зачем ей тайком от Аси связываться со мной таким вот образом? А если существовал некий факт, неизвестный Асе, и младшая сестра Ольги не сочла нужным доверить эти сведения лучшей подруге погибшей?

Я потушила сигарету, бросила окурок в пепельницу, подошла к плите и занялась приготовлением кофе. Ладно, Киру Ермакову я пока не буду сбрасывать со счетов. Для наглядности я взяла лист бумаги, вывела имя – «Кира» и поставила рядом с ним вопросительный знак. Теперь дальше: официантка Света, Илья Александрович – управляющий кафе. Но Света уехала из города; управляющий вряд ли станет назначать мне встречу ближе к полуночи на улице… А кстати, где находится эта улица Талалихина? Явно не в центре, я вообще в первый раз слышу это название. А может быть, это очередная переименованная улица? Хотя бум на переиначивание имен городов, названий улиц, площадей и переулков, кажется, уже почти сошел на нет. Впрочем, что зря гадать? Я взяла карту города и развернула ее. Мама миа! Это же практически конец города! Кира Ермакова вряд ли решится отправиться чуть ли не на край света. Мне она, во всяком случае, показалась этакой кисейной барышней, хотя, возможно, я и ошибаюсь: ведь я не перебросилась с ней и парой фраз… Нет, женщины, скорее всего, не назначат встречу в столь отдаленном месте. Поэтому из списка лиц, которым было известно, какое преступление я сейчас расследую, следует исключить секретаря Машу из «Мадонны», Зинаиду Олеговну и Оксану. Все? Вроде бы, да.

Теперь возьмемся за сильную половину рода человеческого. Управляющему кафе «Красный конь» я оставила свою визитку, и опять же он не производит впечатления человека, склонного к столь экстравагантным штучкам. Игорь? Ну, он вообще был целиком и полностью поглощен Асей, казалось, остальной мир для него существовал постольку поскольку. С хирургом Авериным я напрямую не общалась, поэтому он и знать не знает, что именно я взялась за поиски убийцы Ольги. Если только Оксана не рассказала ему о нашем с ней разговоре… Но это вряд ли. Она ведь с пеной у рта защищала своего бывшего любовника. Похоже, что по-настоящему она его и не подозревала, действительно тогда, при беседе с ним на лестничной клетке, в ней говорила обыкновенная женская уязвленная гордость, или, как она сама же сказала, чувства покинутой женщины. Про Валерия и говорить нечего. Представить его в роли автора письма можно было бы лишь в пьесе театра абсурда. Да… «Пушкин»? Ну, нет, при всем его безалаберном отношении к работе вряд ли он решится на такой розыгрыш. Именно розыгрыш, потому что, имейся у него на самом деле заслуживающие внимания факты, он бы сообщил их мне без подобного выпендрежа. Да я просто уверена на все сто, что до сих пор в его плане оперативно-разыскных мероприятий по делу Ольги Ермаковой сиротливо стоит лишь одна-единственная арабская цифра «один» с точкой справа, причем, не подкрепленная никаким реальным тезисом.

И что же тогда получается? Получается, что ни один из фигурантов этого дела – я имею в виду и подозреваемых, и просто тех, кто конкретно знает, что именно я расследую, – не подходит в качестве автора послания. Но тогда это мог быть человек, который каким-то образом узнал о моей работе в данный момент. Услышал или каким-либо еще образом узнал… В этом случае я его не знаю, а он осведомлен даже о моем местожительстве! С какой же целью он не раскрывает свое инкогнито и с чего это вдруг этот неизвестный решил мне помочь? А если это настоящий преступник, который следит за всеми шагами, предпринимаемыми мною в этом расследовании? Тогда получается, что если я отправлюсь на край города в неизвестное мне место, то попаду в элементарную ловушку. Можно было бы, конечно, и проигнорировать столь подозрительное приглашение. Но, поразмыслив, я пришла к выводу, что просто не имею права вот так просто взять и отмахнуться от неизвестного адресата. Потому что у меня уже закончились все подозреваемые, а новых взять пока было неоткуда. Имелись два варианта дальнейшего развития расследования: вновь взяться покруче за уже известных мне лиц, так или иначе причастных к делу, или… все же отправиться на встречу на улицу Талалихина. Кстати, про Талалихина. Ведь это фамилия летчика, который в Великую Отечественную войну первым применил таран фашистских самолетов. Может, не зря мне назначили встречу именно на этой улице? Что, если все это неспроста, а имеет некое символическое значение? Но я тут же себя одернула: нечего искать в названии улицы какую-то подоплеку. Этак бог знает до чего можно додуматься! И вообще, я ведь не Ниро Вулф, который раскрывает преступления, не выходя из дома. К тому же у него есть незаменимый Арчи, а у меня – нет, как нет и орхидей, за которыми надо ухаживать.

А потому придется мне отправиться по указанному адресу. Напоследок я решила немного побыть непревзойденным Шерлоком и попыталась применить дедуктивный метод великого сыщика. Еще раз прочитала письмо. Пишущий явно «косил» под простачка. Об этом говорили и тетрадный листок, и корявый почерк (у меня сложилось такое впечатление, что писали левой рукой), в то время как непременным атрибутом современного эпистолярного жанра является принтерная распечатка в формате А4. С другой стороны, автор письма далеко не так прост, как хочет показаться. Об этом говорили грамотно построенные предложения – без орфографических ошибок. К сожалению, больше я ничего не могла сказать о посланце и решила прекратить тягаться с Холмсом и заняться приготовлением ужина, благо время до назначенного срока свидания еще оставалось.

Я почистила картошку, нарезала ее «соломкой» и поджарила, залив сверху яйцом. Потом решила добавить домашнее сало – соседке привезли его родственники из деревни, и она поделилась со мной. Пока на сковородке что-то скворчало, распространяя по кухне аппетитные запахи, я начала сборы. Прежде всего я положила в сумочку пистолет, потом – газовый баллончик. Что еще? Ну, да, еще фонарик, как же я без него буду искать в темноте нужный мне номер дома! Та-ак, интересно, а почему в письме отсутствует номер квартиры? Стало быть, это частный дом? Вообще-то, честно говоря, все это начинало мне сильно не нравиться. Сам способ приглашения на встречу, место встречи – где-то у черта на рогах… Во всем этом скользил чей-то явно недобрый умысел. Но, может быть, только так я и смогу выйти на убийцу? Я поужинала и пошла в комнату, одеваться. Надела черные джинсы, темно-серый свитер, сверху – джинсовую куртку. Теперь можно ехать…

Когда я добралась до нужной улицы, мои предположения относительно скверности этого места полностью оправдались. Во-первых, сами дома. Честное слово, если бы не тусклый свет, изредка мелькавший в грязных, а кое-где и треснувших окнах, я бы подумала, что это не дома, а сараи. От когда-то заасфальтированной дороги остались лишь отдельные фрагменты. Здесь было безлюдно, как после атомной бомбардировки. Но улица была точно имени Талалихина. Я справилась о ней у случайного прохожего, бомжеватого вида мужичонки, встретившегося мне, когда я еще только подъезжала к этому богом забытому месту. Мужичок махнул рукой направо, и вскоре я увидела каким-то чудом сохранившуюся табличку с названием улицы на одном из приземистых строений. Табличка держалась на честном слове, и, чтобы прочитать полустертые буквы, нужно было наклонить голову набок.

Теперь мне предстояло отыскать дом номер двадцать пять. Как я и предполагала, номера на строениях отсутствовали в принципе. Скорее всего, за ненадобностью. Тем, кто обитал в этих трущобах, они, естественно, не требовались, а посторонние, судя по всему, если сюда и забредали, то крайне редко. И то – в виде исключения. Вот одним из таких исключений и была, наверное, я.

Так, но как же мне все-таки отыскать этот злосчастный двадцать пятый номер дома? Если следовать общепринятым правилам нумерации, то нечетные номера домов должны располагаться по левой стороне улицы, то есть, по ней мне и надо идти. Я так и сделала. На всякий случай я включила фонарик, надеясь, что где-нибудь мелькнет хотя бы мелом написанный номер, для ориентира. Уличных фонарей здесь, конечно же, не было. Погода тоже была против меня: небо заволокло тучами, и они практически полностью закрывали пытавшуюся пробиться сквозь них луну.

Сколько же мне еще идти? Я медленно шла, отсчитывая строения, стараясь не пропустить ни одного и не сбиться со счета, чтобы не пришлось все начинать заново. Наконец остались два последних дома. Если я все правильно сосчитала, то предпоследний – как раз «мой». Я посветила фонариком и вдруг увидела число «25», выведенное масляной белой краской на стене, и, судя по всему, нарисовали его совсем недавно. Этот факт мне окончательно не понравился. Что же получается? Кто-то любезно начертал номер дома – специально для меня? Так сказать, эксклюзивный вариант?

Я, не останавливаясь, прошла дальше, вынув из сумочки пистолет и крепко сжав его в руке. За последним домом улица заканчивалась. То есть строения-то еще продолжались, но они были явно не жилые, с выбитыми стеклами и выставленными дверями. Я вспомнила, как однажды, примерно вот в такой же «веселой» местности – хотя все это происходило не в Тарасове, – мне пришлось выслеживать одного маньяка.

Он окопался в промышленной зоне, опять же, на окраине города, примерно километрах в пятнадцати от него. Собственно, это был соседний городок, поскольку размещались там различные производственные мощности, типа мукомольного и фармацевтического комбинатов, мясокомбината, если не ошибаюсь; был там еще и сталелитейный. Кроме того, имелись пивзавод и элеватор. Все эти гиганты, успешно функционировавшие в славную эпоху социалистического строительства, с приходом прежней системы в упадок были позаброшены-позабыты. Теперь в них гнездились бомжи, всякого рода отморозки и неимоверное количество крыс, которые, проживая в непосредственной близости от мусорной свалки, до того разжирели, что не просто ходили пешком, а еще и переваливались при этом с боку на бок, как гуси.

В этом местечке даже днем небезопасно было находиться, так как в любой момент можно было схлопотать пулю из-за угла – обкурившиеся, но тем не менее вооруженные малолетки разгуливали здесь, как у себя дома, в поисках приключений. Бомжи также могли шандарахнуть по голове чем-нибудь тяжелым. Странно, но и те, и другие как-то умудрялись уживаться вместе.

Мне пришлось вкусить все «прелести» этой опасной экзотики, поскольку «мой» маньяк по каким-то только ему одному известным причинам предпочел залечь на дно именно за чертой большого города. Конечно, я экипировалась тогда соответствующим образом: у меня было оружие, имелись бинокль, термос с кофе и бутерброды, а также пара теплых одеял. Свой наблюдательный пункт я устроила на третьем этаже практически развалившегося здания какого-то производственного корпуса. Днем все еще было ничего, но вот ночью становилось жутко из-за постоянно возникающих в округе диких звуков, говоривших о том, что жизнь разнообразных существ, населявших «зону», била, что называется, ключом. Постоянно что-то ухало, визжало, орало и дралось… Изредка раздавались уж совсем душераздирающие рулады, потом все ненадолго стихало до еле слышного шуршания и тихого хлопанья листов проржавевшего железа.

В один из тех незабываемых дней, когда я караулила маньяка, мне пришлось познакомиться и с двуногими обитателями города-призрака: видно, чем-то я себя обнаружила. Когда я рискнула высунуть нос наружу и немного прогуляться, разминая затекшие конечности, то столкнулась с одной особой женского пола, облаченной в непонятно какие тряпки и с перемазанным копотью лицом. Тетка конкретно спросила меня: «Какого хера ты тут околачиваешься?» Я было хотела прикинуться бомжихой, но потом подумала, что, выдай я подобную «легенду», и еще неизвестно, что меня ждет: тетка не выглядела полной идиоткой и, взглянув на мои руки с ровно обрезанными ногтями (не пожелтевшими и не обкусанными), а также на мой вполне приличный, явно не бомжовский «прикид», сразу бы разоблачила меня. Поэтому я сказала, что работаю актрисой в местном драмтеатре, что сейчас режиссер как раз ставит пьесу о жизни «низов» общества, а я в ней играю роль главной героини, проживающей на городской свалке, вот я и приехала, так сказать, влезть в ее шкуру, иными словами, вжиться в образ.

Тетка вроде бы мне поверила и взахлеб принялась рассказывать о «тутошней» жизни. Оказалось, что, как это бывает и в обычном, нормальном обществе, так и в здешнем, существовала определенная многоукладность, иерархичность, что ли. Вся промышленная зона, включая и городскую свалку, была поделена на сферы влияния между группировками ее обитателей. Каждую группировку возглавлял «бригадир», и конкуренция между соседями была такой жесткой, если не сказать – жестокой, что заявиться на чужую территорию было равносильно смерти. Самые «верхи» контролировали «середку» – место, куда доставлялся свежий городской мусор, ну, а «низам», к коим принадлежала моя собеседница, доставались отдаленные кучи мусора, откуда, ковыряйся там не ковыряйся, все равно ничего ценного не выудишь.

Расстались мы с теткой по-хорошему, я сказала, что скоро возвращусь к себе в театр, потому что «напиталась» уже нужной мне атмосферой, окунулась, так сказать. Короче, в образ вошла – по самую макушку! А ночью как раз и мой подопечный объявился. В общем, я благополучно отловила маньяка и завершила дело, а заодно и распрощалась с той жуткой помойкой…

Почему мне сейчас вспомнился этот случай – не знаю. Наверное, повлияла идентичность обстановки: и тогда, и сейчас меня окружал мрачный и даже зловещий пейзаж. Хотя в данный момент никакой свалки с ее сложной социальной структурой поблизости не было, просто после последнего, двадцать шестого по счету, дома начиналась лесополоса. Меня стали одолевать далеко не оптимистичные мысли. Например: убийца или его подручный следил за мной и, решив, что я вот-вот выйду на него, пожелал меня устранить, выбрав для этого самое подходящее место. Но ведь я могла и проигнорировать приглашение анонима. Никто же меня на аркане сюда не тянул! Можно прямо сейчас, не заходя в двадцать пятый дом, отправиться отсюда восвояси. Но… Я, конечно же, этого не сделаю. А все из-за своего упрямого характера, черт бы его побрал!

Я решительно подошла к пресловутому дому. Открытая настежь дверь напоминала черную космическую дыру. Вокруг стояла тишина: ни одного звука, ни даже шороха.. Такое впечатление, словно оказалась в другом измерении. Я сняла пистолет с предохранителя и включила фонарик: иначе передвигаться просто невозможно, в противном случае я запросто переломаю себе ноги, а то и провалюсь куда-нибудь. Свет фонарика выхватил из тьмы часть стены, с которой клочьями свисали старые обои. Под моими ногами зашуршали осыпавшаяся штукатурка и обломки кирпичей. Я посветила фонариком на соседнюю стену: на большом белом плакате, прикрепленном к ней, черным фломастером жирным шрифтом было выведено: «Ровно в полночь, железнодорожный вокзал, камера хранения № 13». Дальше шли цифры кода.

Так, кажется, какой-то юморист изволит со мной забавляться? При чем тут железнодорожный вокзал и камера хранения?! Кто вообще так глупо шутит со мной?! Ладно, кто бы он ни был, я обязательно найду его! Хотя бы для того, чтобы взглянуть на этого экземпляра! С другой стороны, во всем должен присутствовать определенный смысл. И я была уверена, что он имеется и здесь, в этой нелепой на первый взгляд ситуации. И я обязательно докопаюсь до него!

Я дошла до того места, где оставила свою «девятку», села в машину и на полной скорости помчалась к шоссе.

Я приехала на вокзал без четверти двенадцать ночи, припарковалась и вошла в здание. На первом этаже было шумно и многолюдно: это цыганский табор, во всей своей пестрой красе, обосновался прямо на полу. Маленькие цыганята живыми мячиками прыгали то там, то здесь, иногда выбегая в проход, и клянчили у пассажиров деньги. Цыганки сидели с грудными детьми, а те, которые не были ими обременены, ко всем приставали, предлагая погадать. Одна из них направилась ко мне:

– Девушка, а девушка, дай руку, погадаю, всю правду расскажу!

– Некогда, – отрезала я и, не оборачиваясь, пошла дальше.

До обозначенного на плакате срока – «ровно в полночь» – оставалось еще десять минут. Я сначала хотела открыть ячейку, не дожидаясь двенадцати часов. Но потом передумала и решила понаблюдать, благо камеры находились совсем рядом. Я уже заметила нужный мне бокс и начала прохаживаться неподалеку.

В это время в проход ринулась толпа пассажиров, видимо, с прибывшего поезда. Меня немного оттеснили в сторону. Я услышала знакомый голос и обернулась: это цыганка, та самая, которая предлагала мне погадать, уже вовсю обрабатывала новую жертву, причем проделывала она это достаточно нестандартным образом – я, во всяком случае, с подобным еще не сталкивалась. Жертвой оказалась молоденькая девушка с длинными белокурыми волосами. Волосы были распущены по плечам, и цыганка, воспользовавшись этим, ловко схватила небольшую их прядку и ловко вырвала ее. Намотав ее себе на палец, дочь табора дожимала жертву, приговаривая:

– Давай скорее бумажные деньги, не то беда у тебя случится, ой большая беда! А дашь денежку, я твои волосы в нее заверну и верну тебе их вместе с деньгами! Давай быстрее!

Девушка посмотрела на нее, как кролик на удава, и пролепетала:

– Нету у меня денег, совсем нету!