День Барсука

– На то, что когда-нибудь произойдет радикальное изменение, после которого временная петля, в которую меня угораздило угодить, разорвется. Кроме того, никакому прогнозированию не поддаются мои собственные поступки. Поэтому я каждый день решаю, бриться мне сегодня или нет, ехать в институт или не ехать. И все равно бреюсь. И еду. И решаю эту осточертевшую контрольную, хотя уже почти не надеюсь узнать когда-нибудь результат.

Отчаяние, скрытое в его словах, тронуло ее. А что, задумалась Лариса, если бы не Ленечка, а она сама надолго задержалась в одном дне как в застрявшем лифте? Как бы она себя повела? Во всяком случае не стала бы истязать себя ежедневным бритьем и институтскими занятиями! Скорее уж шлялась бы целыми днями по любимым московским улочкам, пересмотрела все фильмы в кинотеатрах, посетила все бутики и кафе. И не ограничивала бы свое меню горсткой риса и овощным салатиком! Ведь если никакого завтра не будет, к чему следить за фигурой? И за внешностью, ведь – внимание! – старость не наступит никогда!!! Жаль только погода сегодня не сказать чтобы «самое то», девятое сентября выдалось слякотным и промозглым. Лучше бы было застрять в каком-нибудь летнем дне и не здесь, а где-нибудь поближе к коралловым атоллам, но и в московской ранней осени есть свои прелести. И если уж этот день стал для тебя последним, то прожить его следует соответственно: взять от жизни все и не задумываться о последствиях!

Да, прервала поток собственной фантазии Лариса, все это хорошо – для нее, юной, привлекательной и успешной. А как быть Ленечке, нескладному, некрасивому и за всю жизнь не получившему не то что письма – короткой записки от так называемых «женщин»?

Она подняла на него взгляд, в котором зависть смешалась с сочувствием как мартини с тоником в ее любимом коктейле (хотя, в отличие от коктейля, взгляду заметно недоставало льда), и спросила:

– А… зачем так себя истязать? Не проще расслабиться и попытаться получить удовольствие?

– Я и пытаюсь, – разглядывая свои ладони, признался он.

– И я… твое очередное удовольствие? – понимающе улыбнулась Лариса.

А что? Проинспектировав все кинотеатры, бутики и кафе, она, пожалуй, тоже занялась бы поиском своей второй половинки. Или трех четвертушек. Или семи осьмушек – чего стесняться, если назавтра все равно все забудется? Но она, присматривая очередного партнера, по крайней мере не поленилась бы адекватно оценить свои шансы. Эх, бедный, бедный Барсучок…

– Ты мой путь, и истина, и жизнь. – Ленечка прямо посмотрел на нее. – Это из Библии, цитата… Ты знаешь, я долго думал, какой во всем этом смысл. Почему именно я остался во вчера, когда все остальное человечество привычно шагнуло в завтра.

– И что решил?

– Я думаю, это такое испытание. Лично для меня. Путь в завтра мне заказан, потому что у меня остались какие-то незавершенные дела еще сегодня.

– Незавершенные дела… – повторила Лариса. – Так обычно перед смертью говорят. А вдруг… – начала она и замолчала, напуганная собственной догадкой. Затем все-таки решилась продолжить: – А что, если ты не можешь жить дальше, потому что именно сегодня должен умереть? Ты не пробовал как-нибудь?..

– Самоубиться? Как в «Зеркале для героя»? Я думал об этом… А ты бы на моем месте попробовала?

– Еще чего!

– Вот и я пока нет. Но если ты мне не поможешь, придется попробовать. Только я пока не решил, каким способом уйти из жизни. Броситься ли под колеса метропоезда, прыгнуть с моста или попросту погибнуть от передозировки…

– …сосисок! – подсказала Лариса, поморщившись. – Может, хватит пафоса? «Погиб поэт, невольник миски, сражен отравленной сосиской», – экспромтом продекламировала она. – И потом, перестань уже меня шантажировать! Говори прямо, какой помощи тебе от меня надо?

– Погоди, я как раз к этому подхожу. Умереть было бы слишком просто и, скорее всего, глупо. Меня же не оставляет мысль, что я должен сделать что-то правильное. Оттого и вожусь каждый день по полчаса с бритвенным станком, и трясусь в трамвае по дороге в институт, и раз за разом вписываю окружность в основание усеченной пирамиды – потому что все это правильные поступки. Понимаешь? Не самые приятные, но правильные. И все-таки те неведомые силы, что задержали меня здесь, явно ждут от меня чего-то другого. Тоже правильного, но более важного и, наверное, сложного. Я должен чего-то добиться, прыгнуть выше головы, стать лучше.

– Как можно стать лучше, если каждый день начинаешь с нуля? – возразила Лариса.

– Не совсем с нуля. У меня же остаются воспоминания, и приобретенный опыт, и кое-какие навыки.

– Навыки?

– Угу. Хочешь, на шпагат сяду? – неожиданно предложил Ленечка.

– Ты?! Хочу!! – с восторгом согласилась Лариса.

В самом деле, Ленечка, которому не жалко потратиться на ужин в приличном ресторане – это одно, но он же, сидящий на шпагате, – абсолютно другое. Ведь она собственными глазами видела, не далее, чем на прошлой физкультуре, как он висел на перекладине. Ни дать ни взять приговоренный декабрист. Нет, во всем, что касается физической культуры, Барсуков был безнадежно, чудовищно бескультурен!

Не обращая внимания на окружающих, Ленечка вышел из-за стола, сложил руки на боковой валик дивана и, скрипнув подошвами, разъехался ногами. Не сказать, чтобы легко и грациозно, но опустился до самого пола и даже звякнул чем-то металлическим по клетчатому мрамору, наверное, ключами в кармане джинсов.

Наградой ему стали несколько вялых хлопков со стороны трех скучающих девиц-переростков, чей столик украшал одинокий полупустой бокал с тремя искусанными соломинками. Вероятно, ленечкину эскападу девицы сочли за продолжение циркового представления, начатого нашими меньшими братьями. Хотя, по мнению Ларисы, Барсуков на шпагате – это намного круче, чем «пашикашинские» гномики, танцующие на столе.

– Неплохо! – не удержалась она от похвалы.

– Пустяки, – отмахнулся Ленечка, бережно подбирая себя с пола. – Каких-нибудь полгода ежедневных тренировок.

– А на руках пройтись слабо? – подзадорила расшалившаяся Лариса, но Ленечка не разделил ее задора. Вместо ответа он раскрыл рюкзак, достал из одного из 112-ти карманов какой-то листок и протянул ей. На узкой полоске бумаги крупной прописью было написано: «А НА РУКАХ ПРОЙТИСЬ СЛАБО?»

– Видишь? – спросил Ленечка. – Я знал, что ты это скажешь.

– Знал?.. – глупо повторила она. – А… что я сейчас скажу?

Этот ответ он не доверил рюкзаку, припрятав в нагрудном кармане.

Новый клочок бумаги и новая надпись: «НЕ ЗНАЮ ТОЧНО, НО ОЧЕНЬ НАДЕЮСЬ, ЧТО ТЫ СКАЖЕШЬ: ДА!»

Он ждал ее реакции, не моргая. Даже узкие глазки его на время расширились и перестали масляно блестеть.

– А… – беспомощно начала Лариса.

– Может быть, хватит проверок? – голосом, полным спокойной усталости, спросил он.

– Может быть… – согласилась она.

– Теперь ты веришь мне?

– Да.

– Ты – лучшее, что я видел в этой жизни, – честно и без тени пафоса признался Ленечка. – Ты – то, чего я больше всего хочу добиться. И если не ты моя цель, то я не знаю… Тогда мне, наверное, действительно придется попробовать что-нибудь суицидальное.

– Конкретней, пожалуйста! Что я должна… Чего ты хочешь от меня?

– Побудь со мной, – попросил он. – Просто побудь. Честное слово, я пальцем тебя не трону. – В подтверждение чистоты намерений пухлые ладошки убрались под стол. – Я надеюсь, что если ты будешь со мной в тот момент, когда календарь обычно дает сбой, все пройдет, как надо. Как правильно. Думаю, одного твоего присутствия будет достаточно.

«А если не будет?» – с внутренней усмешкой подумала Лариса, которую уже начинала утомлять эта его «правильность». И, выпустив усмешку наружу, уточнила:

– Просто побыть? До шести утра? – Пожала декольтированным плечом. – Ну хорошо, тут совсем недалеко «Прыг-Скок», там до первого метро никого не выгоняют. Посидим или… попрыгаем?

– Ой, нет, – спохватился Ленечка. – Мы же не в кино. В моем случае момент смены дня не связан с конкретным временем. Сбой происходит не в полночь и не в шесть утра, а именно тогда, когда я засыпаю. Или просыпаюсь. Короче, во сне. Я пытался обмануть систему, вообще не ложась спать, и доживал таким образом до десятого и даже одиннадцатого сентября. Но в конце концов засыпал и снова оказывался в девятом.

– И ты хочешь, чтобы, когда ты сегодня заснешь, я просто была рядом? – недоверчиво уточнила Лариса, выделив слово «просто».

– Да! Так ты согласна?

Его глаза впивались взглядом в ее лицо, а на коже лба, ноздреватой и влажной после ужина и волнующего разговора, плясало отражение пламени стоящей на столе свечи.

Какой же он все-таки неприятный, подумала Лариса. Хотя сама по себе попытка, нужно сказать, недурна. И накормил, и удивил, и даже очень… По крайней мере услышала она совсем не то, что рассчитывала, соглашаясь на его предложение «где-нибудь перекусить».

– Ну-у-у… – протянула она, прежде чем дать окончательный ответ, и, вспомнив, как он точно также тянул бесконечное «и-и-и» в ожидании тарелочного звона, рассмеялась.

3.

Почему-то считается, что физически здоровый человек не должен слышать трех вещей: собственного дыхания, сердцебиения и шагов. Леонид не слышал ничего из вышеприведенного списка, однако, не по причине физического здоровья (эпитет «здоровый» подходил к нему разве что в смысле «немаленький»), а потому лишь, что в данный момент никуда не шел, не дышал, а сердце в его груди тоскливо замерло, пропустив пару ударов, в ожидании ларушкиного ответа.

Ларушка… Только в мыслях он мог называть ее так. Лариса же, чего доброго, срифмовала бы такое обращение с «доярушкой». Хотя вообще-то она равнодушна к поэзии. Достаточно вспомнить, как небрежно она отвергла сборник его стихов… Пусть самодельный, пусть изданный всего в двух экземплярах (каждый из которых, между прочим, встал автору в половинку франклина), но ведь преподнесенный от всего сердца!

Интересно, как она называет его про себя? Барсуковым? Ленечкой? Дай-то Бог!

«Зовите меня Барс! Для краткости», – немного стесняясь, предложил он на первом же собрании группы (впоследствии подобные мероприятия вошли в привычку и стали именоваться интимным термином «групповичок»). Как выяснилось, стеснялся Леонид напрасно. Коллеги-первокурсники, поступившись краткостью, окрестили новенького Барсуком. Едва ли из-за внешнего сходства. Вот если бы фамилия его была Хорьков, а того лучше Хомяков…

Больше на собраниях группы он не появлялся.

«Да! Просто скажи: да! Всего две буквы, чего тебе стоит! Ну, давай вместе… ДА!» – изо всех сил думал Леонид, беззвучно шевеля губами и надеясь, что мысль его обернется острой стрелкой и поразит Ларушку прямо в голову, туда, где между аккуратными бровями притаилась крошечная родинка.

Самая красивая девушка в группе. Да что там, самая красивая девушка в мире! По крайней мере в том мире, к какому он привык, границы которого почти полностью определялись стенами трехкомнатной родительской квартиры, маршрутом 39-го трамвая и коридорами учебного корпуса. Плюс-минус одинокие прогулки по усыпанному бурой листвой парку и ежемесячные визиты в книжную лавку.

Смотреть на нее было невыносимо. Не смотреть – невозможно. Дотрагиваться – непозволительно. Но кончики пальцев дрожали, изнемогая от желания потрогать, и оставляли на белом пластике аудиторных столов блестящие полосы. Особенно когда ему удавалось занять место позади нее и между ними не оставалось никаких препятствий, кроме дерматиновой спинки ее сиденья и тонкой фанерной перегородки, отделяющей один ряд от другого. Он мог часами любоваться ее затылком и несколькими волосками в основании черепа, слишком короткими, чтобы вписаться в прическу. Или смотреть, как уверенно скользит ее ручка по бумаге, оставляя след из крупных, детских, с левым наклоном букв. А еще он мог протянуть руку и коснуться ее волос или плеча, но делал это крайне редко, поскольку ей не нравились его прикосновения – мягко говоря! Ее странным образом передергивало, судорожная волна пробегала от левого плеча к правому и обратно, когда он дотрагивался до нее, пусть даже по делу. Брезгливое «Ну!» срывалось с прекрасных губ, и приходилось бормотать в ответ, что «У меня… карандаш там… закатился… не поднимешь?..» А после, немного придя в себя: «Вот спасибо! Просто жизнь спасла! Эх, Лара, как бы я без тебя… Может, в кино?»

В лучшем случае она воспринимала его робкие ухаживания с холодным равнодушием, а однажды, не выдержав, спросила напрямик: «Чего ты хочешь, барсучоныш? В душу мне влезть без мыла?»

В следующее мгновение голова его резко, но не сильно дернулась назад. Как от пощечины, подумал Леонид, хотя никто из знакомых ему женщин, да, пожалуй, и мужчин, до сих пор не снисходил до контактного рукоприкладства по отношению к нему. Подобным нефотогеничным образом он содрогался всякий раз, когда вместо грациозной пятнистой кошки его сравнивали с неуклюжим остромордым хищником семейства куниц.

Возможно именно тогда Леонид дал себе слово, что рано или поздно, мытьем или катаньем, кнутом или пряником… Короче, он поклялся во что бы то ни стало подобрать обмылочек к ларушкиной душе.

Тем временем Ларушка оборвала наконец свое бесконечное «Ну-у-у» и перешла на вожделенное «Да», но не остановилась на этом.

– Давай попробуем, – поправив сползающую лямку, ответила она.

– Поедем на такси, – объявил он решительно.

Хотя, в принципе, было еще не так поздно и для метро. Но, с другой стороны, глупо, сняв голову, плакать о… Кстати, о волосах… Подгоревший парик блондинки обратно в прокат не примут, значит, с залоговой суммой можно распрощаться. Плюс по тридцатке самой блондинке, или кто она там, и всем остальным статистам. Плюс две с половиной сотни недомеркам из театрально-циркового (из которых, кстати, полтинник можно и зажать: неуклюжие карлики протормозили пару лишних секунд и чуть было не запороли номер с тарелками), двадцатку за бой посуды, сотню Михею за тарасовские паспортные данные и общую организацию. Прибавить к этому полсотни для математика, выдавшего варианты за неделю до контрольной, и три пары порванных в спортзале штанов… Плюс ужин, Господи, ужин! Хорошо еще, от ночной дискотеки удалось отмазаться. Страшно подумать, во сколько обошлась бы ему эта ночь в стиле гранж! Да, в такой ситуации глупо экономить на транспорте.

Но все окупится. Не далее как сегодня все должно окупиться. А если и дальше все пойдет так, как он распланировал, кто знает, может, ему и вправду захочется навсегда остаться в девятом сентября. Или даже… им обоим захочется. Кто знает?

«Чего ты хочешь, барсучоныш? – злобно шипела ларушкина сетра-близняшка в его голове. Ее шепот рикошетировал от внутренних стенок черепа и возвращался засемплированным ремиксом. – В душу мне? В ду-ду-ду-ду, душу, душу, душу мне?»

В то время, как настоящая Ларушка, непривычно милая и кроткая, произносила:

– Давай. Ты пока расплачивайся, а я пойду что-нибудь поймаю.

– Идет, – спокойно сказал он, обеими прикушенными губами скрывая ликование.

4.

«Почему-то считается, что сильные эмоциональные потрясения отрицательно сказываются на физическом здоровье. От них якобы нарушается сон и пропадает аппетит. Чепуха! То есть, сон-то еще туда-сюда. Сон-то, может, и нарушается. Хотя кому он нужен сейчас, сон? А вот аппетит… Аппетит, понимаешь…» – бессвязно думал Леонид, торопливо подъедая холодные макароны и кусочком хлеба собирая с тарелки застывший кисло-сладкий соус. В то время как девушка его мечты, практически, можно сказать, осуществившейся, ждала его на улице, у Барсукова неожиданно случился приступ немотивированного обжорства. Или это все от нервов?..

– Минуту, – обратились к нему, когда он легкой, пританцовывающей походкой двигался между столиками, собираясь осчастливить метрдотеля по имени Михаил – при обсуждении финансовых вопросов охотно откликающегося также на позывные Михей или Михась – солидной прибавкой к жалованью.

– Что? – Леонид остановился, едва не наступив на ногу в сверкающем черном ботинке, небрежно перегородившую узкий проход.

– Уделите нам одну минуту. Пожалуйста, – попросил владелец ботинка.

Они смотрели на него снизу вверх и улыбались, но под их взглядами Барсуков неожиданно начал съеживаться и мямлить:

– Я… вообще-то спешу.

– Ничего, – успокоил один из них. – Всего минуту.

– Мы не дадим вам опоздать, – подтвердил второй.

Уголки их губ снова искривились в вежливой улыбке, глаза же, похоже, не улыбались никогда.

– Ну говорите. Я слушаю, – сказал Барсуков двум парням, занявшим столик у стены.

На вид – максимум на пару лет старше Леонида, они, тем не менее, выглядели раз в десять солиднее, чем он: коротко подстриженные, в одинаковых черных-белых деловых костюмах. Лица парней, в принципе, разные, казались приведенными к общему знаменателю благодаря идентичности их выражений, холодных и фальшиво приветливых одновременно. Единственное очевидное отличие наблюдалось в расцветке их галстуков (черного в желтоватую диагональную микрополоску у сидящего слева и клетчато-серого у его товарища) и в количестве галстучных заколок (на клетчатом галстуке красовались две, приколотые параллельно, а на полосатом, как и положено, одна).

– Да вы присядьте, – любезно предложил правый, махнув рукой в сторону свободного стула.

– Да, пожалуйста, садитесь, – поддакнул левый, а носок его блестящего ботинка ненароком ткнулся сбоку в лодыжку Леонида, так что тот ойкнул от слабой, но неожиданной боли и тяжело опустился на стул. – И не рыпайтесь, – закончил экзекутор, не меняя тона.

– Я… – Барсуков попытался встать, но что-то тупое и твердое по-хозяйски уперлось ему в спину чуть повыше правой почки и он на ослабевших ногах скатился назад.

– Так-то лучше, – похвалили его.

– Все нормально, – негромко объявил обладатель клетчатого галстука, обращаясь, как показалось Леониду, к собственной ладони. – Пернатый с нами. Нет, покладистый. Высылайте клетку, будем эвакуировать. – Он качнул головой, как шизофреник, пришедший к соглашению с самим собой, добавил: – Пятнадцать минут? Добро. Ждем. – И двумя пальцами дотронулся до неброской запонки на рукаве.

– Зачем клетка? – испуганно прошептал Леонид. – Зачем эвакуировать? Я не…

– Прежде всего ты не рыпаешься, – напомнил тип в полосатом галстуке, и давление тупого и твердого предмета на спину Барсукова усилилось.

– Ну, не здесь же нам с тобой разбираться, – насмешливо пояснил его коллега.

«Кто они? Службисты или бандиты? И что означает число заколок на галстуках? Зарубки ли это, отмечающие количество ходок или, допустим, загубленных душ? Или секретные знаки различия? Скажем, тот, у которого одна заколка – лейтенант какого-нибудь ГРУВД, а тот, что с двумя, наверное, капитан. Впрочем, мне-то какая разница? В любом случае пистолет у них наверняка с глушителем, – с отчаяньем подумал Леонид, и капля холодного пота сползла вдоль позвоночника, словно по стенке водяных часов, отмеряющих пятнадцать минут до наступления чего-то еще более страшного. – И ведь не заметит никто!»

Действительно, место было выбрано удачно. Из всех возможных свидетелей происшествия единственным, кто в данный мог видеть пистолет в руках полосатого, был разве что молодой Жан Поль Бельмондо, от которого с учетом сложившихся обстоятельств глупо было бы ожидать помощи. От всех прочих посетителей заведения оружие загораживала спина Леонида, которую он ощущал как никогда широкой и незащищенной.

– Выпьешь? – предложил клетчатый, придвигая Леониду рюмку, доверху наполненную коричневой жидкостью. – Только без резких движений. Да ты не бойся, – подмигнул он. – Тут, кончено, яд, но медленный. Ты столько не протянешь.

Леонид, при всем желании не способный сейчас на резкое движение, поднял рюмку, поставил на стол, облизал мокрые пальцы, снова поднял и осушил дрожащими губами, не почувствовав вкуса. Спросил:

– Зачем разбираться? Я же ничего… – Внезапно его осенило: – Это, должно быть, ошибка! Вы, наверное, спутали меня с…

– С Жан-Полем Бельмондо? – перебил его клетчатый, скосив глаза на фотопортрет, висящий над столиком на стене. – Да нет, Леня. Разве тебя спутаешь?

– А… – сказал Барсуков, окончательно сникший при звуках собственного имени. – За что?

– А за то! – в тон ему ответил парень с пистолетом. – Знаешь ты много, Леня. А с теми, кто много знает, в курсе, что случается?

– Рано стареют? – предположил Леонид.

– Ну, это если им дадут состариться…