Помоги проекту - поделись книгой:
Мне, например, кажется, что – опять же например – пращу изобрели дети. Те, которые еще слишком малы для самостоятельного освоения мира, окружающего пещеру, но уже переросли жизнь по принципу «поели, теперь можно и поспать».
Ну вот, представьте. Взрослые бородатые мужики ушли на охоту (а которые не ушли, не спят и не в карауле – те готовят к делу производственный инвентарь); мамаша устроилась на солнышке и занимается починкой одежды, а любую попытку смыться пресекает решительно и больно… Вот и маемся. Пробуем швырять камушками в исследующих отбросы крыс – грызуны лишь косятся с брезгливым недоумением и категорически отказываются пугаться (а тем более – умирать); от соседней пещеры корчит обидные рожи сопливый мелкий пакостник Эуэх, точно так же блюдомый мамашей – до него даже не добросишь…
Ну, стибрили у занятой родительницы какой-нибудь ремешок, принялись мастерить себе из камушков боло – как мастерит его взрослый бородатый охотник, только маленькое (мечтаючи о той прекрасной поре, когда вырастем, перебьем всех крыс и откусим нос противному Эуэху). А потом – попытка, раскрутивши, метнуть свое боло в крысу (или в Эуэха), лопнувший ремешок (вряд ли мама позволила бы спереть что-либо путное, да и привязать как следует грузик мы еще вряд ли можем) – и камушек летит гораздо дальше, чем прежде. Если неожиданное явление сопровождается заполошным крысиным писком или ревом ушибленного Эуэха – так это просто праздник какой-то…
Через несколько дней все детеныши определенного возраста уже экспериментируют с камнями и ремешками, ибо факт происхождения от обезьяны не означает утерю навыков в обезьянничании, а «лучше, чем у Эуэха» вполне годится в заменители общественной необходимости. А поскольку, несмотря на мамонтов-носорогов, мелкую дичь из рациона никто не исключал, то вполне достаточно кому либо из соплеменников постарше увидать «охотника», уплетающего подбитого из пращи голубя (воробья, крысу, ворону, нужное подчеркнуть), и… И появившаяся общественная заинтересованность (просьба не путать с необходимостью) запустит механизм метода номер три – совершенствование прототипа. А в основе – случай, закономерно обусловленный склонностью к подражанию. И к играм. Самым разнообразным – в том числе развивающегося и изнывающего от безделья ума.
Но вернемся к нашим колесам.
Какой опыт в транспортировке тяжестей могло накопить человечество к моменту (фигуральное выражение) их изобретения? Что перетаскивание тяжестей волоком тем трудозатратнее, чем большая поверхность тяжести соприкасается с землей? Ну, да. Отсюда родилась волокуша, на которой разнообразный стойбищный скарб вполне мог перекочевать по арктическому мосту в Америку. Второе (и наиболее распространенное) детище этого опыта – сани. И лыжи, естественно. А дальше?
«Дальше» не могло случиться в условиях, когда сани одинаково пригодны для езды и летом, и зимой (что по снегу, что по ягелю – однако, олешкам одинаково). Да вообще, наверное, бумаги не хватит перечислять условия, в которых колесо не могло быть изобретено. Сильно пересеченная, болотистая или лесистая местность, наличие прирученного скота, годного для вьючной перевозки (второе средство транспорта, альтернативное колесу, и существенно превосходящее его по проходимости)… Третий альтернативный вид транспорта – водный (вспомним, например, Амазонию, где не то что езда, а даже длительная пешая ходьба неимоверно труднее плавания)…
Ну, и хватит про НЕизобретение. Ограничимся в этом плане лишь предположением, что, вопреки одной из теорий, деревянные бревна-катки вряд ли послужили этаким переходным мостком от волокуши и саней к колесу. Это техническое новшество предполагает оседлый образ жизни, наличие развитых технологий обработки дерева и значительных ресурсов рабочей силы (либо тяглового скота). Плюс необходимость систематической транспортировки ОЧЕНЬ больших грузов, которые не могут быть разделены на части. Плюс необходимость перетаскивания упомянутых грузов по одному и тому же маршруту (ведь всякий раз перетаскивать катки к очередному грузу, либо всякий же раз изготавливать их на месте одинаково трудозатратно). А без совокупности перечисленных «плюсов» столь тихоходное и трудозатратное транспортное средство просто не будет оправдано. К тому времени, когда все эти условия начали стыковаться в различных местах (например, в каменоломнях древнего Египта) думается, колесо в этих местах уже было известно.
А вот что в «околокатковых» версиях представляется более чем правдоподобным – это предположение, будто первым применением колеса были не телеги, и не колесницы, а тачки. Доставка небольших грузов на небольшие расстояния. Урожай с огорода, глина и песок в гончарную мастерскую… Значит, ремесла и более-менее оседлая жизнь. Неолит. Или позже. Но не раньше.
Хорошо, пускай тачки. Но остается неотвеченым главный вопрос: как? Может быть, снова четвертый метод?
На сегодняшний день человечество знает, что сила трения прямо пропорциональна площади трущихся поверхностей, что снизить ее можно за счет смазки либо преобразованием трения скольжения в трение качения, каковое существенно меньше. А могли ли до всего этого додуматься наши предки?
С первым тезисом (про площадь поверхности) мы уже разобрались выше: могли. Смазка? Да при скоблении внутренней поверхностей шкур невозможно не заметить эффект «засаливания рабочего инструмента». И вообще, достаточно потереть друг о друга вымазанные в жире ладони. Или терануть пальцем по жирному горшку. Качение? Как говорил в таких случаях Коровьев – подумаешь, бином Ньютона! Подтаскивая каменные глыбы к обрыву и скидывая их на головы несчастным мамонтам, легче легкого было заметить, что катить гораздо легче, нежели волочить, а скатывать – чем спихивать.
А теперь давайте-ка вспомним, что для изобретения новаций необходимо свободное время. Вопреки поверхностному впечатлению, не относительно благополучное тепло, а именно суровый ледниковый период дал человеку возможность для отвлеченных раздумий. Необходимость создавать запасы и, забившись в пещеру, за их счет переживать самое холодное время года. В относительной праздности. Вероятно, именно этот подарок судьбы, освободив мозг, помог неандертальцам выдумать первые зачатки религий (похоронная обрядность, культ медведя, культ киика). Первые Хомо Сапиенс пошли еще дальше: они изобрели искусство. И не только «граффити» на стенах пещер, но и резьбу по кости – в том числе и скульптурную… Именно в условиях вынужденной праздности, вероятно, была доведена до практического применения технология сверления даже таких твердых материалов, как дантит (то есть зубы и клыки). И тот факт, что технология эта широко (если не главным образом) применялась для изготовления украшений, уже говорит о многом.
Среди образчиков искусства человека верхнего палеолита присутствуют как дотошный реализм, так и абстракция, иногда граничащая с гротеском. Фигуры так называемых «венер» каменного века – по сути женское начало в гипертрофированно-чистом виде (карикатурно увеличенные, но тщательно проработанные половые признаки и сведенные на нет головы, кисти и стопы) доказывают, что человек этой эпохи уже был способен в образном творчестве и обобщать, и выделять из общего частное. А способность к абстракции, обобщению и выделению не предполагает ли развитого аналитического мышления? А периоды относительной праздности только ли к образному творчеству располагали? Так мог ли Человек Разумный уже в тот период, обладая, как мы убедились, комплексом исходных знаний и возможностью думать, в принципе додуматься до колеса?
Думаю, мог. Тем более, что был и толчок к подобной догадке – достаточный, что бы она, прочно укоренившись в подсознании, ожила потом в нужное время в нужном месте. То есть там и тогда, когда и где ее разбудили созревшая общественная необходимость и дозревшая техника.
Среди украшений, которые археологи находят на стоянках наших предков времен верхнего палеолита, уже начинают попадаться очень тщательно сработанные дискообразные бусины с отверстием в центре.
Нет, я не утверждаю, будто они – свидетельства попыток практического воплощения идеи колеса (хотя и это вполне возможно). Земля-матушка, естественно, не сохранила для нас форму и способ нанизывания палеолетических бус – кожа и дерево слишком недолговечны. А бусы в виде счетов – на жесткой основе ряды бусин-«жерновчиков» из глины, кости и тому подобного – относятся к более поздним эпохам. Но такие бусы известны.
Получается, действующая модель колеса, да еще и сделанная собственными руками, на протяжении тысячелетий буквально болталась у людей перед глазами… Ну, в смысле на шеях. А теперь скажите: кто из нас не катал в детстве по полу счеты? Нет, я намекаю не на то, что способ мышления древних близок к способу мышления современных детей (хотя это и так – по крайней мере, отчасти). Я намекаю, что недаром вспоминал Джека Лондона и рисовал картинку про нехорошего Эуэха.
Дети. Детские игры с мамиными (и папиными) украшениями. Невозможность пропустить мимо внимания, что в одном направлении забавка именно катится – движется несоизмеримо проще, чем в остальных. Вспомним, кстати, что всякие петушки-зверушки на колесиках – одна из древнейших известных нынче славянских детских забавок. Так может, это взрослые (в нужном месте в нужное время) задумались: а не попробовать ли смастерить аж вот такенную игрушку – для взрослых-то надобностей?
Подтверждением этих теоретических экстраполяций можно считать и находку американского археолога Мэтью Стирлинга (того самого, который открыл воспетые Деникеном гигантские базальтовые головы с негроидными чертами – изваяния, оставленные цивилизацией ольмеков). В 30-е годы прошлого века при раскопках ольмекских же поселений он обнаружил детские игрушки: собачек на колесиках. Позже сходная фигурка была обнаружена при раскопках поселения майя. А ведь ни майя, ни ольмеки, ни прочие неолитические цивилизации доколумбовой Америки не применяли колесо в качестве элемента транспортных средств. Реальный археологический аргумент в пользу цепочки «сверление – украшения – бусы – игрушки – транспорт» (а не, как напрашивалось бы, «транспорт – игрушки»).
Таким образом, имеем пример принципа №1: аналогового. Заимствования прототипа. Только не у природы, а у собственных детей.
Почему же майа и ольмеки не сделали последнего шажка, оставшегося им до изобретения колесного транспорта? Не успели? Или действительно нашли какую-то не известную нам альтернативу? Что ж, это действительно тема для разговора не только отдельного, но и очень некороткого.
И еще немного в сторону от темы, но тоже о роли детских забавок в становлении технической мысли.
В далеком детстве меня поразила впервые прочитанная история о том, как Вещий князь Олег, тот самый, который «твой щит на вратах Цареграда», к оному Цареграду подводил свои рати посуху, аки по морю – на кораблях, поставленных на колеса. Да еще и множество воздушных змеев над оными запустить повелел: дабы нагнать ужас на супротивника. Представил я себе мучения несчастных ратников, прущих отнюдь не маленькие свои корабли по сильно пересеченной местности (за каким чертом, спрашивается?!) – и так жалко мне стало русичей! А еще жальче сделалось робких византийцев, способных до ужаса перепугаться воздушных змеев.
И лишь по прошествии немалого времени начал я кое-что понимать. Корабельный переход посуху предпринят был, вероятно, из исконной славянской опаски: шоб не сперли. Олег по малочисленности своего войска не мог, очевидно, оставить при судах достаточно сильную охрану; страх же оказаться в далекой враждебной стране без возможности вернуться домой был, думается, куда сильнее византийской гипотетической змеефобии. А вот змеи… Конечно, желание запугать противника было тут ни при чем. Лодьи по морю ходили на веслах и под парусами. Но весла на суше бесполезны, а паруса… Ветер на море, как правило, сильнее, чем на берегу – потому что море, в отличие от суши, плоское. Да и на колесах лодья идет несоизмеримо тяжелее, чем по воде. Так что змеи – весьма остроумная попытка не только увеличить парусность, но и поднять ее выше застящих ветер неровностей местности. Правда, в тот раз призыв детской игрушки на передний край технической мысли, похоже, не возымел существенного успеха – иначе его бы наверняка повторяли, а сведений о таких повторениях, кажется, нет.
Ну-с, передохнули малость, а теперь, перекрестясь, приступим к самой увесистой из наших «ягодок».
И тут, прежде, чем заняться выяснением «когда?» (и – тем более – «где?») уместно бы, по-моему, сделать небольшую интродукцию.
Снова, как и в «деле о добывании огня», позволю себе обратиться к не вполне научному первоисточнику. На сей раз будет это даже не фантастика, а детская книжка, зато автор не менее известен, чем Лондон. Речь идет о «Маленьких дикарях» Эрнеста Сетона-Томпсона. Талантливый писатель в данном случае интересует нас как весьма уважаемый коллегами натуралист, заставший еще те времена, когда в Америке трудно было, изучая природу, не изучать и индейцев. Итак, в «Дикарях» Сетон-Томпсон приводит очень подробное и добротное (с чертежами) описание – этакое учебное пособие по производству лука, несколько похожего на индейский. Выстрелом из такого можно было серьезно ранить утку и даже насмерть убить сову. Но в грозный час охоты на страшного хищника – например, енота – лук все-таки уступал место револьверу. И однако же грозное «индейское» оружие изготовлено было из дерева, сушившегося в специальных условиях не один год; при изготовлении использовались дратва, гвозди (в качестве наконечников), верстак и рубанок (для придания нужной формы основе лука и стрелам)… Не правда ли, истинно неолитические сырье и технические приемы? Кстати, единственная стрела, которую главный ревнитель индейской «взаправдашности» выстругал ножом (не кремневым, всего-навсего перочинным) отличалась полной непредсказуемостью траектории полета.
Это была преамбула. А теперь в качестве преамбулы-прим попробую сформулировать, отчего лук – первое из известных нам человеческих изделий, которое следует относить не к инструментам, а к аппаратам. Вот, например, копьеметалка увеличивает возможности человеческой руки. Я успел разобраться, что чем шире размахнусь, тем сильнее и дальше полетит копье. Но шире уже не получается (рука закончилась), а подлец Эуэх (пускай мы с ним уже успели повырастать) метает копье дальше. Хотя он нисколько не сильнее меня; у него, у нехорошего-то человека, просто длиннее руки. Вот и придумывается инструмент, помогающий нарастить плечо рычага, что в свою очередь позволяет при прочих равных условиях увеличить импульс силы (каковой, как известно нам-нынешним, равен количеству движения). А в случае с луком мы суммируем и накапливаем, переводя в энергию упругости «луковища», всю ту энергию, которую, сопя, пыхтя и обливаясь потом, вкладываем в натягивание тетивы. Аккумулируем энергию обеих рук и плечевого пояса, чтобы в момент спуска тетивы вложить все накопленное в пусковой импульс (равный количеству движения). А можем вложить в этот самый импульс и энергию практически всего тела (ног, пресса, спины): известен такой способ стрельбы, когда в «луковище» упираются ступнями, а тетиву тянут обеими руками. А можем и не только свою энергию вложить, а и нескольких человек, и не только человек – если к ну ооооочень сильному луку добавим направляющий желоб и фиксатор (и добавим-таки, и обзовем аппарат арк-баллистой). То есть изобретено не средство увеличения силы, изобретен качественно новый способ ее, родимую, тратить. Предварительно накопив.
Это была особенность номер один.
А есть и номер два. Мы уже не раз повторили давным-давно известную истину про импульс силы, который равен количеству движения (прошу прощения у физиков-профи за некоторую архаичность формулировки: тематика статьи накладывает отпечаток). Но равенство – оно и в Африке равенство. В том смысле, что ведь и количество движения равно импульсу силы. Т. е. метаемый снаряд имеет оптимальный диапазон веса. С одной стороны, чем легче, скажем, копье, тем дальше его можно зашвырнуть. Но если вес копья снизить ниже нижнего (здорово сказано, правда?) предела оптимального веса, то дальность полета начнет уменьшаться (тем более, если площадь трущейся о воздух поверхности увеличена стабилизаторами – оперением). А главное, начнет резко снижаться тот импульс силы, в который копье превращает количество своего движения при попадании в цель. Проще говоря, стрела, брошенная руками, вследствие низкой массы не причинит своей цели ни малейшего значимого вреда. Другое дело, если той же самой стреле мы сообщим значительное начальное ускорение. Тогда за счет высокой скорости полета она передаст жертве импульс силы, соизмеримый с силой удара тяжелого копья на близкой дистанции. А с учетом того, что стрела тоньше, и наконечник ее тоньше (а, значит, площадь контакта стрелы с целью существенно меньше, чем аналогичный тактико-технический показатель копья), мы получаем выигрыш не только в дальности, но и в пробивной силе.
Примерно та же история и с пращей: для увеличения дальности полета и силы удара камень предварительно разгоняют по кругу (раскручиванием), получая еще и приятный довесок в виде центробежной силы. Именно «примерно»: есть одно существенное отличие, к которому мы еще возвратимся.
Вот когда техническая идея включает в себя не один, а комплекс принципов увеличения коэффициента полезного действия, ее техническое воплощение перестает умещаться в названии «инструмент».
А теперь, поднаторев в некоторых теоретических вопросах лукостроения, перейдем к главной теме. Двинемся проторенной дорожкой и начнем с вопроса «когда?».
Для начала снова позволим себе вольную игру ума.
В Книге Й. Августы и З. Буриана «Жизнь древнего человека» есть такая фраза: «В конце раннего палеолита, т. е. приблизительно 70000 лет назад угасла жизнь и потухли костры неандертальцев». Ну, и дальше в том плане, что в верхнем палеолите появились первые Хомо Сапиенс. Но вернемся к цитате. И количество тысяч лет вызывает, мягко говоря, скепсис, и что жизнь с кострами угасли вдруг, в одноразье – тем более сомнительно. Кстати сказать, «нехронологические» системы летоисчисления – по качеству каменных изделий, или по «до – после – во время» ледникового периода крайне условны и с развитием археологии требовали поправок. Так пошли возникать деление палеолита на верхний и нижний, а также эпипалеолит, мезолит и прочие суб-эпохи, которые отнюдь не всегда соглашаются строиться по хронологическому ранжиру. А что касается угасания костров, то, пожалуй, единственным значимым изменением условий жизни неандертальцев было именно появление в зоне их обитания наших непосредственных предков. А потому логично предположить, что упомянутое появление и послужило причиной упомянутого угасания. Но тогда следующий вопрос: а за счет чего бы? Неандертальцы отнюдь не представляются этакими мальчиками для исторического битья.
Их оружие было грубым, но не примитивным; они умели успешно (и наверняка сообща) действовать против самых крупных и опасных животных своего времени, их ум дозрел до отвлеченных понятий (а значит, и до охотничье-боевых хитростей), а речь – до возможности друг другу отвлеченные понятия разъяснять (иначе бы невозможны были обрядность и религия, пусть и зачаточная) – значит, и до умения задумывать хитрости сообща… Что качественно нового могли противопоставить этому наши предки, вдобавок скорее всего уступавшие неандертальцам в таких чисто звериных способностях, как обоняние, слух, умение видеть в темноте? Одной тщательностью выработки оружия тут не возьмешь. Перефразируем приводившуюся уже раньше цитату: если тебя хряснули по темени топором, велика ли разница, был он грубым неандертальским, тщательно и мелко оббитым – мезолитическим или по-неолитически насаженным на рукоятку? Летальный исход – он хоть в палео-, хоть в неолите летальный. Пронять же неандертальцев умением вырезать скульптуры из мамонтовой кости и здорово рисовать на стенках пещер, думается, было не реальнее, чем запугать византийцев воздушными змеями.
Следует заметить, что в ледниковый период очень многие дети матери-природы оценили удобство жизни в пещерах. Да, неандертальцы умели строить шалаши и палатки, но в ледниковую зиму это слабое утешение. Оставалось либо деловито вымереть, не растягивая это удовольствие на десятки тысячелетий, либо научиться освобождать себе более удобное жилье и оборонять его от прочих желающих. А среди тех были и такие твари, перед которыми нынешние львы да гризли – так, мелкота. Получается, острота жилищного вопроса тоже подразумевала необходимость действовать сообща, а это еще один аргумент в пользу наличия у неандертальцев речи отнюдь не в зачаточном состоянии.
В довершение прочего, неандертальские открытия в религиозной сфере отнюдь не сопровождались зарождением моральных принципов. Некоторые находки (в частности, на стоянке Чирчео, Италия), доказывают, что неандертальцы не чуждались каннибализма. Так что первых увиденных Сапиенсов они вполне могли отнести к категории пускай и опасной, но однозначно гастрономической.
Одним словом, до Хомо Сапиенса ни одной из разновидностей человека еще не приходилось отбивать экологическую нишу у такого грозного предшественника. А значит, и сам Сапиенс должен был иметь очень грозный аргумент в подкрепление своему интеллекту (независимо от того, чем завершилось противостояние подвидов – истреблением или ассимиляцией).
Вот на роль этого аргумента буквально напрашивается лук.
А теперь посмотрим, можно ли подкрепить все эти домыслы чем-нибудь повещественней. Сами палеолетические луки до наших времен, конечно же, досуществовать не могли. Рыться в пригоршнях микролитов, препираясь, – дескать, наконечник стрелы или детская игрушка? – тоже не выход… Кстати, полушаг в сторону: «игрушечность» этих ювелирных (для своего времени) изделий кажется довольно сомнительной. Некоторые из микролитов – например, трапециевидные и треугольные – помимо прочих версий могли служить элементами составных лезвий деревянных мечей и пил – подобными пользовались индейцы Центральной Америки и полинезийцы…
Но вернемся к «тоже не выход».
Выход-то – вот он, на рисунке.
Пещера Куэва-де-лос-Кабаллос. Восточная Испания. Поздний палеолит. С таким аргументом, как говорится, не поспоришь. Прошу обратить внимание: луки большие, упругость основы неодинакова – концы загнуты сильнее, чем середина. Весьма совершенная форма: вспомним хоть современные спортивные луки. Так что изображена явно не самая первая модификация этого оружия, а продукт длительного совершенствования.
Кстати, о совершенствовании. Следующий рисунок – тот же регион (Испания), но более поздняя эпоха – предположительно, мезолит.
Как видим, очертания лука поизящнели – очевидно, технология обработки дерева шагнула вперед, позволив более плавно утончать основу от середины к краям (однако до колчана люди все еще не додумались).
Но вернемся к сцене групповой охоты. Лук используется против такой крупной дичи, как олень. Трупов, правда, пока не видать, но оные, скорее всего, лишь дело времени. Впрочем, возможно, что главная задача не убить, а ранить потяжелее, а потом догнать и – как Ункас у Купера («стрела хороша, но в помощь ей нужен нож»… тоже, кстати, люди на оленя охотились).
Итак, предположим, что время и общественная необходимость более ли менее обозначились. Место? Ну, в общем, тоже – с минимальной точностью, нужной для цели нашего разбирательства. Лук-то ведь тоже не глобальное изобретение. В Америку прибыл по все тому же арктическому мосту… А вот до Австралии оледенение не добралось, и лук тоже (есть, кстати, веские аргументы полагать, что австралийские аборигены – продукт развития именно неандерталоидной формы)…
Но вот к КАК мы не приблизились ни на шаг.
Предположим, к моменту изобретения человек уже имел достаточное представление об упругости, ее способности аккумулировать усилия и отдавать их в одномоментном импульсном исполнении. Достаточно всего-навсего, идучи по лесу гуськом, слишком приблизиться к впередиидущему, и согнутая тем ветка вобьет оные теоретические познания тебе… ну не в голову, так в физиономию – тоже убедительно. Но вспомним, какие ухищрения понадобились героям Сетона-Томпсона, дабы соорудить свою лукообразную игрушку. Прежде всего: материалы, пригодные для изготовления основы, встречаются в природе лишь в виде полуфабрикатов, требующих длительной, совершенно специфической обработки. Трудно предположить, будто у кроманьонцев, как у Сэма Рафтена, случайно завалялись на чердаке подходящие деревяшки. Для такой случайности нужно было иметь как минимум чердак. И необходимость годами сушить в сухой проветриваемой тени ореховые, тисовые или иные жерди. Специальные повышающие упругость накладки (костяные, роговые и пр.) – все это, равно как и способы обработки дерева, могло бы, конечно, выработаться в ходе осуществления метода №3 – совершенствования прототипа. Да вот беда: любой прототип, изготовленный из подручных материалов, дал бы результаты столь мизерные в сравнении хоть с той же копьеметалкой, что лишь убедил бы изобретателя в полной бессмысленности дальнейшей модернизации.
А ведь лук – это не только основа. В палеолитические времена о дратве еще слыхом не слыхивали. Изготовить путную тетиву можно было только из сухожилий крупных животных, причем требующих снова-таки очень серьезной обработки. Причем опыт производства «ниток» для шитья тут бы не пригодился: слишком специфичны требования к тетиве. Она, например, должна быть достаточно длинной, однородной, исключительно прочной, неломкой, почти идеально круглой (естественно, в сечении)… И при этом, в отличие от основы, тетиве категорически противопоказана упругость. Ну, допустим, подобран… э-э, нет – РАЗРАБОТАН упругий материал «луковища», тетива измыслена да изготовлена (что отнюдь не предопределяется измыслением), натягивать все это научились – так стрела летит кувырком… А, между прочим, полетные характеристики стрелы и дротика весьма различаются, так что прежний опыт скорее помешает изобретателю, чем поможет…
Ни одна из прежде рассматривавшихся нами новаций для своего осуществления не вымогала у изобретателя такого комплекса принципиально новых материалов, способов их обработки и инструментов. И даже с учетом насущной общественной необходимости трудно себе представить, чтобы изобретатель продолжил барахтанье во всех этих цепляющихся одна за другую проблемах, не имея твердой уверенности в конечном успехе. А уверенности оной, как мы, полагаю, уже убедились, взяться было бы неоткуда.
Или нет?
Первое, что напрашивается – причем куда обоснованнее, чем в случае с бумерангом – это чисто фантастическая версия. Даже не одна. Потому что мудрые добрые радетели за прогресс, прибывшие с далеких звезд либо из далеких времен и решившие помочь нашим передовым предкам в борьбе с отсталыми, но грозными неандерталоидами – это вряд ли (как и все, валяющееся на поверхности). Гораздо интереснее рассмотреть вариант с космическими робинзонами – в результате какой-либо катастрофы оказавшимися на Земле буквально с голыми руками (это еще в лучшем случае, ежели только руками), технически развитыми гуманоидами (именно так – всякие там разумные осьминоги или шестикрылые стрекозоиды не подходят). В борьбе за выживание бедолаги принялись лихорадочно искать способы производства эффективного оружия из подручных средств – точно зная, что именно хотят изобрести. А дальше – вынужденная ассимиляция с наиболее близкой из разновидностей земных уроженцев. Ассимиляция как физическая, так и знаний. Из коих закрепились в людском сознании, естественно, лишь те, каковые могли найти немедленное практическое применение.
Да, такая версия может разъяснить все высказанные нами недоумения. А поскольку мы – фантасты, то почему бы на ней и не остановиться?
А потому хотя бы, что она не единственная.
По второй версии пришельцы гораздо более прозаичны. Ведь кроманьонцы в оледенелую Европу могли и придти. Возможно, из тех мест, где имелось единственное, пожалуй, растение, пригодное для производства лука без экстраординарной предварительной обработки. Да-да, я про бамбук. Здесь уместно вспомнить японский лук. Эта модификация – весьма грозная – в описанные периоды истории изготавливалась из тонких бамбуковых пластин (по способу, несколько напоминающим изготовление стальной рессоры). Однако выраженная ассиметричная форма японского лука весьма явственно намекает, что первоосновой служил фрагмент цельного бамбукового ствола, упругость которого неодинакова от комля к вершине. Казалось бы, при наборе основы из пластин достаточно было бы ориентировать их через одну «нижним» концом в разные стороны, и оружие приобрело бы симметричность. Но традиции – святое дело… Так что же, древние предки самураев, зная уже принцип этого оружия, приспособили под его производство наиболее доступный им материал (ведь в Стране Восходящего Солнца проблемы и с традиционно «лучными» породами деревьев, и с животными, рога которых пригодны в замену дереву)? Или идею лука принесли в Европу выходцы из «бамбуковых» краев? Но вот вопрос: а мог ли человек, даже имея под руками бамбук, додуматься до лука и довести идею до удачного практического воплощения? Напоминаю, что кроме проблемы основы есть еще тетива и стрела.
А вот на это может ответить третья гипотеза. Лук могли изобрести… Нет, не так. Набрать сумму практических знаний, достаточных для уверования в безоговорочную перспективность идеи лука, могли люди, изобретавшие совершенно иные устройства. Итак, способ изобретательства номер последний. Случайное изобретение. То есть не совсем, конечно, случайное: изобретался принцип – в данном случае, накапливание значительных усилий путем перевода в энергию упругости.
Как мы уже говорили, первый пример упругости, с которым человек превосходно познакомился еще до того, как стал человеком – упругость живого растения. Ловушки (и даже способы казни), основным элементом которых является пригнутое к земле дерево, весьма известны.
Усилиями десятка соплеменников согнуть этакий молодой вяз, привязать его вершину к корню столетнего собрата ремнем, из второго ремня соорудить петлю, подложить приманку… Поначалу, вероятно, кто-нибудь прятался вблизи, готовясь полоснуть кремневым ножиком по привязи, как только что-нибудь большое и вкусное сунет голову в петлю; затем появились более хитрые приспособления, самосрабатывающие от нажима, рывка… Конструкция совершенствовалась, люди учились выбирать упругие деревья… Последние иногда не выдерживали – оказывалось, что половинка треснувшего вдоль дерева лучше, чем дерево целиком… Иногда охотникам подворачивалось засохшее дерево удачной породы – новая информация к размышлению… Возможно (и даже вероятно) что непосредственно появлению лука снова предшествовала детская забавка: пластинка из рога или луба, с помощью которой можно было здорово пулять камушками в зловредных Эуэхов. И уж совсем наверняка лук изначально задумывался не как конкурент копьеметалки, а снова-таки как аккумулятор энергии в чистом виде.
Вспомним, как охотятся с луком современные дикари из Амазонии. Человек с натянутым луком (стрела, кстати, длинной мало уступает копью) крадется сквозь чащу, целясь в разлегшуюся на ветке громадную ящерицу. Выстрел следует, когда наконечник оказывается в метре-полутора от цели. То же самое можно было бы сделать копьем, но тогда в последний момент пришлось бы замахиваться. В густом лесу. Резкое движение, шум, качание веток, которого никак не получится избежать – и добыча успела смыться.
Вот и пришла пора вернуться к тому коренному отличию лука от пращи, о котором мы обмолвились раньше. И вот ради чего, вероятно, лук и изобретали: импульс силы БЕЗ ВЗМАХА, без движения, заметного жертве либо стороннему наблюдателю. Так что первые стрелы, возможно, отнюдь не имели целью соревноваться с копьем в дальности полета и силе удара.
Еще один аргумент в пользу этого. С самых ранних времен наверняка вызывали у человека жгучую зависть змеи и некоторые насекомые. Подумать, ведь всего-то навсего легкий укол, а огромная добыча мертва. Что ж, для потомка обезьяны, повторюсь, не проблема собезьянничать готовое чужое решение… то есть – извините! – совершить изобретение согласно методологии науки под названьем «бионика». Кстати, подобный способ охоты сохранился у современных бушменов. Только в качестве яда используется сильное снотворное. Остается только подкрасться и из сравнительно весьма слабого лука нанести потенциальной добыче совсем небольшую ранку. А через пару-пятерку минут с помощью ножика или просто ударом камня окончательно превратить добычу потенциальную в кинетическую.
Между прочим, вернемся-ка ненадолго к палеолитическому рисунку. Обратите внимание: утыканные стрелами животные весьма упорно держатся на ногах – даже пятнистые оленята. В то же время, логика первобытного искусства подсказывает изображать сцены охотничьих удач. Так не имел ли художник веского основания считать сам факт попадания стрелы в цель равнозначным безоговорочному успеху охоты?
Итак, если предположить, что первоначальной целью изобретателей была стрельба из засады отравленными стрелами – стрельба на короткую дистанцию, позволяющая так растянуть замах во времени, что он сделается совершенно незаметным для жертвы… Тогда, вроде бы, все становится на свои места.
Вот мы и получили вполне самодостаточный в своей маломощности образец, пригодный к дальнейшему совершенствованию – при, естественно, необходимости. А необходимость, вероятно, возникала у тех, кого бродячая планида (своя и неандертальская) в сговоре с меняющимися фазами оледенения опасно приближали к грани выживания.
Что могло помочь этому совершенствованию? Возможно, развивающиеся навыки изготовления копейных древков. К ним ведь практика предъявляет требования сходные с требованьями к лучным основам. Копье – особенно для охоты на крупного зверя – должно быть не только крепким, но и упругим, чтоб не ломаться под тяжестью навалившейся туши… Лучшие копья получаются из тех же пород дерева, что и лучшие луки.
А могли помочь появлению и развитию лука похожие на него конструкции? Например, лучки для сверления и добывания огня трением… Нет, вряд ли. Основе этих лучков особая упругость не нужна. Более правдоподобным кажется, что это лук помог их появлению, а не наоборот. Точно так же, наверное, обстояло дело и с рождением струнных музыкальных инструментов. Появились они, вероятно, гораздо позже: рационализм палеолитического человека вряд ли позволил бы расходовать на забаву материал, пригодный к жизненно-важному использованию. То была пора ударных и духовых инструментов – о последнем свидетельствуют находки костяных свирелей и свистулек. Да и на саму идею об извлечении красивых звуков из натянутых, специальным образом обработанных сухожилий натолкнул человека, скорее всего, именно лук – звучание спущенной тетивы.
И в заключение – про «детский след». Не мог ли и лук появиться в качестве развлечения маленьких кроманьонцев? Полагаю, вряд ли. Если исходным толчком действительно послужило пригнутое к земле и привязанное дерево, то развить эту идею по принципу зеркальной симметрии – полагаю, такое бы не под силу и современным детям, которые по широте знаний (пускай и бессистемных, отвлеченных – знаний «вообще») на порядок порядков превосходят даже взрослого кроманьонца. Более вероятно, что лук стал детской игрушкой все-таки по принципу «как у папы».
Ну что ж, путь наш был долог, но, надеюсь, небезынтересен. Хотя, конечно, ни на один из поставленных вопросов не удалось нам ответить однозначно, с металлом в голосе… впрочем – как сказать! Алюминий и олово ведь тоже металлы. Однако же целью этого разговора была всего лишь попытка выдвижения правдоподобных версий.
А в стороне осталось очень и очень многое. Можно было бы порассуждать и на тему появления в технической практике принципиально новых материалов, и влияние на развитие техники женского опыта мы – да простят нас дамы! – как-то обошли стороной… Что ж, когда-нибудь, возможно, поговорим и об этом.
Поделиться книгой: