Четыре уха и блестящий дурак

Самое время приступить к кульминации и Матвею Молчанову.

Слышите вы, все, чьи головы прострелены конкурентами, обриты в ООРовских каталажках или сохнут на кровлях аборигенских хижин? Вы пытались, но не сумели – не сумели разглядеть единственно правильный способ, простой, как все гениальное.

«…и когда молитвы праведников воспряли к горним вершинам истового чистосердечия, снизошел с небеси в сиянии чудесного могущества своего…»

Не глядя нащупав сенсор регулятора, Матвей перевел летучку в режим плавного спуска.

* * *

Земля отрезала от бога Огненная Катышка… сколько? Ну вот если весь Катышка – рука, то земля отрезала от него один палец. И опять случилось то, что случалось перед концом каждой жизни.

Пометные клопы…

По свету они так себе, слегка только подъедают, а перед темнотой собираются наедаться. Каждую жизнь в одну и ту же пору, когда Четыре Уха начинает зевать, когда движения его делаются по-предсмертному вялыми, и оттого тело почти совсем кончает потеть – каждую жизнь в эту самую пору клопы забиваются как можно глубже под чешую. Туда, где кожа тоньше, где ее – кожу – разъело потом. Туда, где вкуснее. И, главное, туда, где мертвый Четыре Уха не сможет их раздавить, когда будет вертеться.

Так случается не только с Четыре Уха. Так случается с каждым из всех. Так всегда случалось с каждым из всех – даже до гибели мокрых богов так случалось. Только тогда, до гибели мокрых богов, клопы нападали из травяных гнезд, в которые Народ Озера ложится для смерти. А теперь пометные клопы даже во время света не слазят с каждого из всех, потому что всем сделалось негде плавать. Но когда светло, Четыре Уха всегда куда-то идет, или что-то делает, или кого-нибудь убивает – поэтому только самые храбрые клопы (или самые голодные, что одно и то же) решаются лезть туда, где потеет. Зато вот когда богу Огненная Катышка, Четыре Уха и остальным приходит пора умирать на темноту…

Теперешняя Четыре-Ухова жизнь складывалась гораздо хуже, чем прежняя, и закончиться она, эта пометная жизнь, решила уж совсем по-пометному.

Четыре Уха слишком задумался и напрочь позабыл о клопах. То есть он, как всегда, пытался отбиваться от них, хлопая себя везде, где на нем росла чешуя. Но всегда-то он (как и любой из Народа Озера) делал так из желания поскорей умереть и от надежды: а вдруг наконец-то удастся неудавшееся прежде – отбиться, не вставая и никуда не идя? Нынче же он, думая, как-то забыл следить, что такое вытворяют его оставшиеся без надзора руки. И о клопах забыл. А вспомнил лишь тогда, когда сделалось невтерпеж просто по-небывалому.

Грязь была рядом, и он поторопился вымазать ею макушку, затылок, спину… Только после этого Четыре Уха сообразил, что мог бы просто упасть спиною в Водопой и поерзать там. Это ведь когда в одну из оставшихся от Озера таких вот луж бросается сразу много заедаемых клопами, каждому вместо воды достается вязкая жижа. А здесь и сейчас Четыре Уха один. И умирать он собирается не в гнезде (слишком устал он, чтобы с гнездом возиться), а прямо на бесклопной земле, так что грязью можно было вообще не мазаться.

Когда умная мысль придумывается слишком поздно, это гораздо хуже, чем если бы она не придумывалась вообще. Потому что делается очень обидно.

Теперь-то уж, чем переделывать все по-правильному, быстрей было дождаться проку от набитой под чешую грязи. Быстрей, но не легче.

Грязь ведь не помогает сразу, сразу от нее только хуже: клопы, которые уже успели залезть глубоко под чешую, начинают кусаться пуще прежнего – наверное, уже не от голода, а от возмущения. Вскоре-то они умрут насовсем, но до этого «вскоре» нужно еще дотерпеть…

Так вот, когда Четыре Уха сделалось хуже всего – и из-за клопов, и из-за обиды на слишком поздно придумавшуюся умную мысль – в довершение всяческих пометностей этой его самой пометной жизни с неба чуть ли не прямо ему на макушку упал большой блестящий Дурак.

Сперва Четыре Уха обрадовался. Когда очень-очень обидно и плохо, очень-очень бы хорошо кого-то убить, даже если этот кто-то всего-навсего глупый Дурак.

Но чуть погодя ему (Четыре Уха, а не Дураку) сделалось еще хуже, чем прежде. Потому, что очень-очень плохо хотеть кого-то убить, но не мочь. А он не мог. Встать, вернуться к костру, взять топор, вернуться к Дураку, размахнуться… На все это не было сил. Пометные клопы так кусались, что сил хватало лишь на бить себя по залепленной грязью чешуе. И выть. И ругаться. А пометный Дурак стоял рядом и таращился своими глазами, огромными, как у пометного вонючего ползуна.

Дураки все пометные, от них всегда одни неприятности.

Никто из Народа Озера уже не помнил, когда вблизи хижин появился первый Дурак. Помнили только, что давно-давно было время, когда Дураки не приходили. А потом вдруг начали приходить. Откуда? Э, да кто же может знать что-нибудь толковое о Дураках?!

Дураки бывали разные. Бывали большие и сильные, а бывали очень большие и очень сильные. Некоторые Дураки только выли, скулили да кашляли, а некоторые умели говорить, но говорили такое, что лучше бы не умели вовсе. Кое-кто из них бывал одет совсем как в обычае у Озерного Народа; иные приходили голыми, в одной своей дурацкой коже; а иные (правда, такие не являлись уже очень-очень давно) поверх одной своей кожи надевали две-три еще более дурацкие.

Впрочем, во всех Дураках всегда бывало одно и то же: глупость. Даже самые сильные из них совершенно не умели своей силой пользоваться. И еще все они бывали уродливы – по-разному, но непременно по-глупому. Если кому-то сломали нос, или откусили несколько пальцев, или если у кого-то на горле случайно вырос мешок – это уродства понятные. Но если вдруг откуда ни возьмись объявляется на Озерном берегу тварь двуногая и двурукая, но вовсе без чешуи, да еще с огромным плоским зубом вместо носа и рта… Ну кто, кроме Дурака, мог бы додуматься жить с таким лицом?!

И еще одно одинаковое было во всех Дураках: неприятности.

Например, тот Дурак с зубом вместо лица (он приходил много-много жизней назад, когда над хижинами Озерного Народа еще не появилась Звезда, Которая Не Как Остальные, Потому Что Висит)… Так вот, тот Зуболицый даже не додумался прятаться или красться; он нахально возник прямо из ниоткуда и не торопясь подошел к мосткам. Охранявшие вход на мостки сами поглупели от такой глупости; они позволили ему живым – даже не раненым! – подойти, усесться и разложить на мостках всякие глупые вещи. Там были какие-то блестящие катышки, и что-то плоское, тоже блестящее, по которому плыли облака и из которого ни с того, ни с сего вдруг кто-нибудь выглядывал, и еще там были разные другие Дурацкие Вещи. Из хижин сразу прибежало много-много всех, и Зуболицый стал говорить. Кажется, он хотел, чтобы Народ Озера взял его Дурацкие Вещи, а взамен отдал бы что-то другое. Он, Зуболицый, был Дурак и поэтому не мог понять: никто не хочет его глупых вещей (кому захочется, чтобы на него выглядывали из плоского и блестящего?!), зато каждый хочет иметь такой зуболицый Дурацкий череп. Все тогда сразу поняли, что если такой череп надеть на палку, то он своим зубом станет показывать, куда дует ветер – смотреть на это будет интересно и весело.

Всем так хотелось череп Зуболицего Дурака, что самого Зуболицего Дурака сразу убили, а потом две или три жизни подряд Озерный Народ беспрерывно дрался за этот череп. Очень-очень многие тогда умерли навсегда. Столькие тогда умерли, что те, которые еще не успели друг друга поубивать, наконец, решили: пускай этот пометный череп будет общий. Его надели на столб в том месте, где Зуболицый сидел, пока еще был жив, но смотреть, как этот самый череп крутит зубом вслед ветру, оказалось не так уж и весело.

Вот какие неприятности бывают от Дураков!

А еще однажды (задолго до гибели мокрых богов, но намного позже прихода Зуболицего) к хижинам подобрались аж два Дурака. Вот ведь как: то, бывало, целых четыре раза по четыре руки жизней и даже дольше не приходил ни один, а в ту жизнь вдруг объявились сразу двое. Они, тогдашние двое, правда, тоже были без чешуи, как и Зуболицый, но были они оба волосатыми; на их безобразных лицах имелись почти настоящие рты и носы; оба они носили набедренные повязки из настоящего (только по-ненормальному чистого) меха… А еще они оба крались к хижинам, почти как умные. Так хорошо крались, что Народ Озера их долго не замечал.

Может быть, Озерный Народ и совсем бы не заметил их, тех Дураков, если бы они сами не заметили один другого. А когда те двое Дураков один другого заметили, они сразу принялись драться. Дрались они так по-дурацки, что смотреть на их драку сбежались все. Те из всех, которые ловили рыбу с берега и с мостков, тоже стали смотреть на дурацкую драку, а о рыбе забыли – поэтому почти вся пойманная рыба убежала обратно в Озеро. Двое из всех тогда раздобыли для своих кровель по голове Дурака; и еще некоторые из Озерного Народа добыли себе головы тех, кто ловил и упустил рыбу; но всякий скажет, что добыть много вкусной рыбы было бы намного лучше, чем добыть несколько голов, две из которых к тому же Дурацкие.

И еще однажды (это уж совсем почти что недавно) пришел огромный рыжий Дурак, который все время скалился. Этот тоже был одет почти как умные (все Дураки, приходившие при Звезде, Которая Висит, бывали одеты почти как умные), и у него был хороший и умный каменный нож. Никто из Народа Озера никогда не делал и не имел ни одного такого умного ножа – такого гладкого и такого острого. Но Дурак, который пришел с этим ножом, был все-таки глупый Дурак.

Он то ли прокрался совсем незамеченным под мостки, то ли появился там вдруг и ниоткуда, как появился когда-то на берегу Зуболицый.

Того рыжего Дурака первыми заметили чмокалки. Они подняли такой крик, что все подумали, будто под хижинами прячется рогатый хрипун или очень страшный грызун. Все схватили оружие, какое подвернулось в руку, и кинулись под мостки. И почти все вай-вай-вай тоже кинулись под мостки, потому что каждая из них услыхала крики чмокалок, но ни одна не поняла, ее это чмокалки кричат, или чужие.

Когда рыжий Дурак увидел вокруг себя весь Озерный Народ с оружием, он испугался. Он схватил одну вай-вай-вай, приставил ей к шее свой умный нож и закричал, что сразу отрежет ей голову, если ему не принесут полную корзину во-он тех разноцветных камушков. Конечно, все стали смеяться над этим самым глупым из всех Дураков. И конечно, все захотели увидеть, как Дурак будет по-дурацки отрезать голову. А он, тот рыжий Дурак, кричал да кричал свои глупости и растерянно вертел головой, словно бы не понимая, отчего Народ Озера смеется.

А потом Кистехвосту это надоело, и он – Кистехвост – метнул в спину рыжему Дураку острогу. Рыжий Дурак почти совсем по-умному прятал свою спину за толстой опорой мостков, но Кистехвост все равно изловчился сразу убить рыжего Дурака.

И тут на Кистехвоста очень обиделся Торчащие Ребра. «Это мою вай-вай-вай схватил рыжий, – сказал Торчащие Ребра, – эта вай-вай-вай живет только для моего удовольствия; она несется только в моем гнезде; она высиживает и вскармливает только моих чмокалок. Ты, вонючий ползун, – сказал Торчащие Ребра Кистехвосту, – почему ты убил рыжего, когда я хотел посмотреть, как он по-дурацки отрежет голову моей собственной вай-вай-вай?!»

И они стали драться.

Наверное, глупость рыжего Дурака была такой же прилипчивой, как гнойная сыпь, и, наверное, эта прилипчивая глупость перекинулась на Торчащие Ребра и на Кистехвоста. Потому что Торчащие Ребра и Кистехвост очень по-глупому ухитрились друг друга убить.

Потом весь Озерный Народ до самого конца тогдашней жизни не делал ничего умного, а только думал.

С головой-то рыжего Дурака решилось просто: ее взял себе Мешок На Горле, потому что это его острогу Кистехвост метнул в Дуракову спину. А вот как было поступить с другими двумя головами? Раз Кистехвост убил Торчащие Ребра, то голова Торчащие Ребра принадлежит Кистехвосту; один только Кистехвост может украсить ею свою кровлю. Но Кистехвост умер. Как же быть? А раз Торчащие Ребра убил Кистехвоста, то голова Кистехвоста принадлежит Торчащие Ребра; один только Торчащие Ребра может украсить ею свою кровлю. Но Торчащие Ребра умер. Так как же быть?!

Никто из всех так ничего и не придумал, и Кистехвоста с Торчащие Ребра пришлось выбросить в Последний Овраг вместе с головами.

Вот какие неприятные неприятности случаются из-за Дураков.

Вдобавок ко всему, их, Дураков, нельзя даже есть. Самого первого из них по незнанию съели, и все, кто его ел, сразу же умерли. Вот такие они, Дураки; всего толку от любого из них – голова на кровельном колу, и та безобразная…

Нет, все-таки про толк – это неправда.

От нынешнего Дурака, который свалился с неба и теперь торчал столбом рядом с Четыре Уха, блестя своей дурацкой белой и, похоже, мокрою кожей – от этого Дурака получился немалый толк.

Развоспоминавшись, Четыре Уха снова перестал обращать внимание на клопов, и те успели докусаться и сдохнуть.

От облегчения Четыре Уха даже решил не убивать блестящего Дурака. А еще он решил вернуться к костру, съесть мясо и умереть, потому что никаких сил уже не оставалось держать открытыми слипающиеся глаза.

Впрочем, насчет «не убивать Дурака» он очень быстро засомневался. Потому что Дурак, наконец, принялся вести себя и, естественно, вести себя он принялся по-дурацки. Не успел Четыре Уха вновь примоститься на корточках у догорающего огня и обнюхать полуобуглившееся, но отнюдь не помягчевшее мясо, как там, где остался стоять Блестщий, зачавкало, загупало, зашуршало – все ближе, ближе….

Дурак – он и есть только Дурак. Ему оказалось мало постоять рядом с Четыре Уха и остаться живым. Он хочет еще раз попробовать постоять рядом. А Четыре Уха вовсе не хочет, чтобы рядом с ним топтался этот мокрый Блестящий.

Кстати, если в темноте к Водопою вернется за своим мясом грызун, и если у него (грызуна) будет выбор между навсегда умершим Дураком и Четыре Уха, который может успеть ожить и засопротивляться…

Вот если бы сам Четыре Уха был не собою, а грызуном, не знающим, что Дураков есть опасно, то он наверняка выбрал бы умершего навсегда.

Эта мысль казалась хорошей, ее стоило подумать получше. А тем временем мясо, может, все-таки хоть немного размякнет…

* * *

Впервые за весь этот богатый событиями день (да и за десятки десятков дней, предшествовавших этому) в душе Матвея Молчанова шевельнулся махонький такой скользкий змееныш – ядовитенький зародыш сомнения.

Вонючий абориген повел себя вовсе не как праведник, к которому снизошел с неба адресат чистосердечных молитв. Неандерталоид посмотрел на чудесно возникшее божество, как на пустое место, и отправился к своей жалкой пародии на шашлык. Великолепный замысел Эм. Молчанова готовился дать трещину.

Самое противное, что Матвей именно теперь начинал подозревать себя в изначальной ошибке. Разрабатывая свой гениальный план, он, Матвей, слишком доверился яйцеголовым. Он забыл, что последний земной неандерталец издох за тысячи лет до того, как среди Homo Sapiens завелись первые этнографы. Любой из дикарей, с которыми когда-либо имела дело человеческая наука – сущий профессор в сравнении с этим вот полуземноводным кретином. Ученым-то хорошо, они могут позволить себе с великолепным апломбом пороть заведомую белиберду под названием «мысленный эксперимент» или «умозрительная экстраполяция». А профессиональный жул… э… скажем, человек свободной профессии себе такой роскоши позволить не может; он обязан доверять только лично им же перепроверенным строгим фактам. Но какая же тут может быть строгость, если мудрые светила строят свои уродцеведческие изыскания в основном на чужих (как правило, случайных) наблюдениях, сделанных еще до введения ООР планомерных охранных мероприятий?!

Да уж, яйцеголовым-то хорошо – у них отрицательный результат тоже считается результатом…

Ладно, как гласит древняя народная мудрость, неча пенять на монитор, коли софт кривой. К дьяволу ученых. Попробуем собственным разумением.

Матвей еще на пару шагов приблизился к вновь немо зашлепавшему губами неандерталоиду, переключил транслэйтор на режим диалога и сказал, невольно выговаривая слова раздельно и внятно, как для глухого:

– Я хочу быть твоим другом.

Пятком секунд позже динамик транслэйтора разразился надсадным визгливым тявканьм.

* * *

Успевший уже едва ли не в самый костер залезть Дурак вдруг зашелся взрыкивающим подвывающим кашлем.

Четыре Уха такое поведение Дурака очень не понравилось, потому что этот блестящий и вроде как бы мокрый Дурак своим кашлем спугнул какую-то очень важную Четыре-Ухову мысль. Четыре Уха раздраженно зашарил по траве и, нащупав искомую рукоять топора, уже совсем было примерился вскочить, как следует размахнуться…

Нет, он не вскочил и не размахнулся. Он вовремя вспомнил: спугнутая Дураком мысль как раз и была о том, что Дурака лучше не убивать (во всяком случае, пока). Для кого лучше, чем именно лучше – вот это-то всё и спугнулось дурацким кашлем, но, конечно, умней было сперва вспомнить, а потом уже махать топором… или не махать топором – если мысль действительно окажется правильной.

Тем более, что Дурак, наверное, заметил, как Четыре Уха ищет топор, испугался и кашель свой прекратил. А через мгновение заговорил дурацкими, но, в общем, понятными словами:

– Я хочу съесть твою печень, когда ты умрешь насовсем.

Четыре Уха досадливо растопырил задние уши. Этот Блестящий и Мокрый, наверное, считается очень глупым даже среди Дураков.

Как может Четыре Уха согласиться, чтобы кто-нибудь там хотел съесть его печень, если он, Четыре Уха, уже пообещал свою печень Мешок На Горле?! Но ведь не скажешь же Дураку: пойди к Мешок На Горле, попроси у него разрешения съесть мою печень, когда я умру насовсем, и если Мешок На Горле почему-то тебя не убьет – вот тогда…

Да, так Дураку ответить нельзя, потому что он Дурак. Он обязательно сделает, как ему скажут, и пойдет к Мешок На Горле просить, а Мешок На Горле его, конечно, убьет, и это будет плохо, потому что… потому…

Ага, вот оно, вспугнутое, вернулось-таки! Ото всех прежних Дураков бывали неприятности после того, как их – прежних – убивали. Может, если этого, нынешнего, Мокрого И Блестящего, не убить, то неприятностей от него не будет?

Да, это хорошо придумалось. Умно. И, главное, вовремя. Вот только бы теперь заставить руки не испортить такую умную выдумку. А то непослушные Четыре-Уховы руки аж зудят от желания схватить топор, или хоть камень, да и хряснуть Блестящего Дурака по лбу.

Потому, что он никак не хочет уйти. Мало того, он даже умолкнуть не хочет.

Четыре Уха уже заметил, что Блестящий И Мокрый… Нет, наверное, правильней звать этого Дурака так: Блестящий, Как Будто Мокрый.

Так вот, у него, у этого Блестящий, Как Будто Мокрый, кашель и визг вылетали изо рта, а разборчивые слова – откуда-то из-за плеча. Ничего особенного в этом, конечно, не было. Если у Четыре Уха четыре уха, то почему бы кому-то другому (тем более Дураку) не иметь два рта?

Но ведь даже два рта – это еще совсем не причина, чтоб кашлять, взвизгивать и говорить без умолку! Четыре Уха терпел, терпел и, наконец, испугавшись всё-таки не совладать со своими руками (те так вцепились в топор, что костяшки пальцев сделались белей брюха пометного ползуна) решился на глупость. Он решил попросить Дурака замолчать. Так попросить, как будто бы Дурак не Дурак, а умный.

* * *

Мысленно Матвей самыми страшными из ведомых ему слов проклял и всех до последнего обитателей Терры-бис, и все существующие в Галактике достижения электроники, и, главным образом, себя самого – за грошовую скаредность, проявленную при покупке оборудования.

Ведь вот же до чего всё пошло складываться не слава Богу!

Абориген, так настойчиво притворявшийся, будто бы не видит вблизи ничего занятнее своего тошнотворного шашлыка, вдруг всё же решил приподнять тупой бельмастый взгляд на Молчанова. Мало того, уродец даже раззявил, наконец, несметно-зубастую пасть и зашелся гугнявым лаем, который у него и его сородичей служил заменителем членораздельной речи.

И чертов транслэйтор не смог придумать ничего лучше, как забарахлить именно в этот момент! Вот когда и как аукнулся ломаный грош, выгаданный на покупке детской игрушки вместо серьезного прибора!

Проклятое лингвологическое устройство скрипело своими чахлыми электронными мозгами не менее двух минут, а потом принялось растерянно бубнить что-то про «бесконечный словарно-смысловой ряд, ключевыми элементами которого являются животное, передвигающееся ползком, его экскременты и…» На этом транслэйтор приумолк было и вдруг задолдонил: «Испражнение экскремента… error on logical block… испражнение экскремента… error on logical block…» – и так без конца.

Матвей в отчаянии щелкнул по сенсору «on/off». Вроде бы помогло. А тем временем абориген, этот гадский экскремент испражнения, снова погрузился в молчаливое созерцание обугливающегося мяса.

Ч-черт…

Ладно, делать нечего, будем пытаться снова…

* * *

Получилось так, как не могло не получиться. Умных слов глупый Дурак не понял. Похоже, этого Блестящий, Как Будто Мокрый всё-таки придется убить – по-другому его шумные рты никак не заткнуть…

И тут Четыре Уха придумал еще одну хорошую мысль. Он послюнил пальцы, выхватил из костра кусок мяса, показавшийся ему самым жестким, и протянул этот кусок Дураку. Может, Блестящий, Как Будто Мокрый всё-таки не сможет говорить, жуя жесткое? Даже если он сунет мясо только в один свой рот, а не в оба сразу – все равно Дурацкого шуму сделается аж вдвое меньше…

* * *

Молчанов судорожно отер лоб пятерней. Кажется, дело-таки сдвинулось к лучшему. Конечно, обгорелое сухожилие крысы-переростка – это еще не изолинит, да и сам жест уродца покамест всего-навсего обычное проявление дружелюбия…

Что ж, лиха беда начало!

* * *

Четыре Уха издал нечто среднее между жалобным воем и свирепым рычанием.

Блестящий, Как Будто Мокрый повел себя хуже, чем самый вонючий помет самого вонючего помета самого-самого вонючего ползуна: мясо взял, но даже и не подумал совать его в рот. И закашлял, забормотал еще громче, чем прежде.

Кажется, он пытался объяснить будто, бы он бог. Ну и что? Четыре Уха давно подозревал, что все боги – Дураки. Боги часто ведут себя по-Дурацки, это все знают. Например, пометному богу Небесная Катышка все из Озерного Народа говорили умные слова: «Ты, вонючий ползун, – говорили ему все, – перестань светить так жарко, не убивай воду и рыбу!» Вот как ему говорили все-все. А Небесный Катышка не послушался умных слов. Как Дурак.

И еще. Каждый из богов очень сильный, и каждый из Дураков тоже был очень сильным – сильней любого из Народа Озера. Но Дураки не умеют правильно пользоваться своей силой. И боги – тоже.

Вот например, пометный Катышка: вместо чтоб просто светить, он жжет и убивает воду и рыбу. Или бог озера: когда-то он взбесился и сломал половину мостков. Разве это правильно?

Так что Блестящий, Как Будто Мокрый, наверное, не врет – он действительно бог.

Только бог он, или просто Дурак, а убить его придется: всё другое Четыре Уха уже пробовал, а пометный болтун-кашлюн так и не смолк.

Осталось убить. И пускай потом случаются неприятности – вряд ли они будут неприятнее, чем шум, поднимаемый блестящим пометным Дураком-богом.

Четыре Уха растопырил задние уши и приподнялся, взявшись за рукоять топора.

* * *